С другой стороны

Антон Сошников

Римма пришла на вокзал за два часа до отправления. Это была не тревожность — просто сорок лет она приходила сюда раньше всех и уходила позже многих, и тело само знало, во сколько надо выйти из дома.

Билет лежал в боковом кармане сумки. Она проверила его три раза — дома, в автобусе и у входа на вокзал. Билет был на месте все три раза.

Южный вокзал она знала так, как знают собственную квартиру — не думая. Вот колонны у входа, глазурованный кирпич потемнее у основания, посветлее выше. Вот герб на фасаде — она помнила споры, когда его вешали, ещё в советское время. Вот турникеты, которые поставили при последней реконструкции в восемнадцатом, — тогда она ходила и смотрела, как идут работы, и однажды сделала замечание прорабу насчёт плитки у третьей кассы. Прораб послушал.

Сорок лет. Сначала кассиром — восемь лет за стеклом, руки в курсе всех направлений раньше головы. Потом дежурной по залу — ходи, смотри, помогай, решай. Она умела одним взглядом определить, кто потерял билет, кто опаздывает, кто первый раз на вокзале и не понимает, куда идти.

Два месяца назад она сдала пропуск и вышла через служебный вход последний раз.

Римма была невысокой, крепкой, с короткими седыми волосами — красить перестала лет в пятьдесят, решила, что незачем. Ходила быстро, смотрела прямо, и люди на вокзале до сих пор иногда оборачивались, когда она шла по залу, — что-то в походке осталось рабочее, дежурное.

Сегодня она ехала в Санкт-Петербург. К сестре — та звала давно, несколько лет. Римма всегда находила причину не ехать. Потом причины кончились.

Она вошла в зал ожидания, поставила сумку на скамейку и огляделась.

Зал после реконструкции стал светлее — это она отметила ещё в восемнадцатом, когда следила за работами. Новые табло, новые скамейки, зарядные станции у стен. Но колонны те же, и своды те же, и звук тот же — гулкий, с лёгким эхом, который она помнила с первого дня.

Римма прошлась вдоль касс. У третьей окошко не работало — табличка «технический перерыв». Она автоматически посмотрела на часы: перерыв должен был закончиться восемь минут назад. Потом поймала себя на этом и пошла дальше.

У расписания стояла Галя — нынешняя дежурная, работала под Риммой последние шесть лет. Увидела, кивнула.

— Римма Сергеевна. Вы куда?

— В Петербург.

— К сестре?

— К ней.

Галя хотела ещё что-то сказать, но подошла семья с чемоданами, и она переключилась. Римма пошла к скамейкам у окна.

Рядом сидел парень — худой, с большим рюкзаком у ног, в куртке не по сезону, осенней, хотя на улице было холодно. Смотрел в телефон, потом поднимал глаза на табло, потом снова в телефон. Делал это уже третий раз, пока Римма устраивалась на скамейке.

Потом он повернулся к ней.

— Простите, — сказал он. — Вы не подскажете, вот здесь написано «Калининград-Пассажирский» — это этот вокзал?

— Этот, — сказала Римма.

— А то я смотрю в приложении — там написано «Южный», а на билете — «Пассажирский». Это одно и то же?

— Одно и то же. Южный вокзал, он же Калининград-Пассажирский. Одно здание, два названия.

Парень выдохнул.

— Хорошо. А то я уже начал нервничать.

Он был молодой — лет двадцать, двадцать два, не больше. Волосы торчали в разные стороны, как будто он не успел причесаться или не посчитал нужным. На рюкзаке болтался брелок — маленький металлический якорь.

— Вы здесь работаете? — спросил он.

Римма чуть помедлила.

— Работала, — сказала она.

— Давно? — спросил парень.

— Сорок лет.

Он посмотрел на неё с тем выражением, с которым молодые смотрят на большие цифры — не недоверчиво, просто не могут примерить на себя.

— Я Костя, — сказал он.

— Римма Сергеевна.

Костя кивнул и посмотрел на табло. Потом снова в телефон.

— Мне вот этот поезд, — он повернул экран к ней. — Он с какого пути?

Римма посмотрела. Номер поезда, время отправления.

— Путь объявят за двадцать минут. Вон то табло — следи за ним, там появится.

— А тоннель куда ведёт, вон тот?

— К первому и второму пути. Твой, скорее всего, оттуда.

Костя убрал телефон в карман — первый раз за всё время, что она его наблюдала.

— Я первый раз один еду, — сказал он. — Обычно с кем-нибудь.

— Куда?

— К тётке, в Черняховск. Оставил там документы, надо забрать. Поступил в университет, — он сказал это без особой радости, скорее как факт. — В Калининграде, на заочный. Работать буду, учиться буду. Вот.

— Откуда сам?

— Из Советска. Там вырос.

Римма кивнула. Советск она знала — туда ходили пригородные, она много лет видела этот маршрут в расписании.

— А вы куда? — спросил Костя.

— В Петербург. К сестре.

— Далеко.

— Далеко, — согласилась Римма.

Помолчали. По залу прошла молодая женщина с двумя детьми и большой сумкой — дети тянули её в разные стороны. Римма автоматически отметила: нервничает, билеты, скорее всего, в кармане куртки, старший ребёнок тащит не туда. Потом напомнила себе, что это не её смена.

— Странно, наверное, — сказал Костя.

— Что странно?

— Сорок лет здесь работать. Каждый день одно место.

— Не одно, — сказала Римма. — Каждый день разные люди.

Костя подумал над этим.

— Ну да, — сказал он. — Наверное.

Табло мигнуло — обновилось расписание. Костя сразу поднял глаза. Его поезд был там, путь ещё не объявили.

— Успеваешь, — сказала Римма, не глядя на него.

— Вы даже не посмотрели на табло.

— Я этот зал знаю уже двадцать лет, — сказала Римма. — Когда объявят, услышим.

По залу прокатился голос из динамиков — объявляли поезд. Не Риммин и не Костин, чужой. Но Римма всё равно подняла голову — рефлекс.

Костя это заметил.

— Ваш?

— Нет. Просто привычка.

Он усмехнулся. Потом в динамиках снова — на этот раз Костин поезд, третий путь.

— Вот, — сказал Костя и встал, закинул рюкзак на плечо. Якорь на брелоке качнулся.

Римма тоже встала. Взяла сумку.

Костя посмотрел на неё.

— Вы тоже?

— Мой через десять минут. Первый путь.

Они пошли к тоннелю вместе — молча, рядом. Римма шла привычно, Костя чуть быстрее, потом подстраивался.

В тоннеле Костя спросил:

— Вы первый раз отсюда едете как пассажир?

Римма остановилась.

Не на секунду — чуть дольше. Костя тоже остановился, хотя, наверное, не собирался.

Она смотрела на тоннель — низкий потолок, плитка, лампы через равные промежутки. Этот тоннель она прошла тысячи раз — туда и обратно, всегда с той стороны, с рабочей.

— Да, — сказала она. — Первый.

Костя смотрел на неё.

— Странно, наверное, — сказал он.

Римма посмотрела на перрон впереди — дебаркадер был виден уже отсюда, огромная стальная конструкция над путями, своды уходили вверх и в стороны на сто двадцать метров. Она знала эту цифру — сто двадцать метров ширина, сто семьдесят восемь длина. Сколько раз она стояла под этими сводами — не считала.

— Да, — сказала она. — Странно.

Они вышли на перрон вместе.

Под дебаркадером было шумно — гудело железо, где-то хлопнула дверь вагона. Римма остановилась у края платформы и посмотрела вверх. Стальные фермы уходили в высоту, между ними серое небо. Она никогда не смотрела на них снизу — всегда мимо, всегда по делу.

— Куда вам? — спросил Костя.

— Первый путь. Вон там.

— Мне третий. — Он переложил рюкзак. — Ну, удачно доехать.

— И тебе, — сказала Римма. — Документы не забудь обратно.

— Не забуду, — сказал он и пошёл вдоль платформы.

Римма смотрела ему вслед секунду — худой, рюкзак большой, якорь качается. Потом пошла к своему вагону.

Проводница проверила билет, кивнула. Римма поднялась по ступенькам, прошла по узкому коридору, нашла своё место — у окна, она специально брала у окна.

Поставила сумку, села.

За стеклом был перрон — колонны, своды, люди с чемоданами. Носильщик катил тележку. Женщина обнимала кого-то на прощание. Дежурная по перрону — молодая, Римма её не знала — стояла у края платформы и смотрела вдоль состава.

Римма смотрела на всё это через стекло.

Сорок лет она была там, снаружи. Смотрела на поезда, на пассажиров, на окна вагонов. Иногда замечала лица — мельком, не запоминала.

Поезд тронулся — тихо, почти незаметно сначала. Перрон поплыл назад. Дебаркадер закончился, и сразу открылось небо — широкое, с низкими облаками.

Римма убрала руку с сумки и положила на колени.

Билет она больше не проверяла.