Мады Майрам – ленты на ветру

Наталья Семенова

Чемодан Дана собирала в спешке, побросав вещи как попало, лишь бы успеть на утренний автобус до Куртатинского ущелья. За окном мелькали окраины Владикавказа, и она, прислонившись лбом к прохладному стеклу, чувствовала, как впервые за две недели немного отпускает грудь.

Две недели назад она вернулась домой раньше обычного и увидела, что половина шкафа Тимура пуста, а на кухонном столе лежит записка — короткая, вежливая, ничего не объясняющая толком. Свадебное платье, которое они успели присмотреть в салоне месяц назад, так и осталось только фотографией в телефоне, которую она не решалась удалить.

С тех пор жизнь превратилась в череду одинаковых разговоров. Коллеги в школе, где она преподавала музыку, смотрели на неё с деликатным сочувствием, будто на человека, перенёсшего лёгкую, но заразную болезнь. Родственники звонили один за другим, и разговор неизменно скатывался к одному и тому же:

— Дана, ну ты держись, — говорила тётка по материнской линии. — Ещё встретишь своего. Не расстраивайся так, тебе всего двадцать шесть, вся жизнь впереди.

— Я и не расстраиваюсь, — отвечала Дана каждый раз, хотя это было неправдой, и повторяла это так часто, что уже сама не понимала, кого пытается убедить больше — родственников или себя.

Когда бабушка позвонила и предложила приехать на несколько дней в Харисджин, Дана согласилась почти сразу, не раздумывая, — не столько из желания повидаться, сколько из потребности сбежать хоть куда-то, где никто не станет с придыханием интересоваться её личной жизнью.

Автобус, дребезжа на поворотах, поднимался всё выше в горы, и с каждым километром городская суета оставалась позади, уступая место тишине ущелья, где, казалось, время текло совсем иначе — размереннее, спокойнее, безо всякой спешки узнать, когда же наконец у Даны всё наладится.

Бабушка Заира встречала внучку у калитки, всё такая же прямая и подтянутая, несмотря на свои семьдесят с лишним лет. Обняла крепко, чуть дольше обычного, но ни слова не сказала про расставание — то ли уже знала от родственников, то ли решила, что время само подскажет, когда заговорить.

— Как раз к празднику успела, — сказала она, отступая на шаг и оглядывая внучку с ног до головы. — Завтра Успение. Пойдём с утра к Мады Майрам, как всегда ходим.

Дана невольно поморщилась, вспомнив детские подъёмы к святилищу — крутую тропу, духоту, толпу женщин с ленточками и записками, и весь этот ритуал, казавшийся ей теперь, взрослой и порядком уставшей от чужих советов, немного наивным.

— Бабуль, я, честно говоря, не в настроении сейчас по горам лазить, — попыталась она отвертеться. — Может, ты сходишь, а я тут по хозяйству помогу?

— По хозяйству и без тебя управлюсь, — отрезала Заира тоном, не допускающим дальнейших споров. — А вот подняться тебе сейчас нужнее, чем мне.

— Зачем? — не выдержала Дана. — Чтобы написать записку с просьбой прислать мне мужа получше прежнего? Извини, бабушка, но я в это не особо верю.

Заира внимательно посмотрела на внучку, и в её взгляде не было ни укора, ни удивления — только спокойная уверенность человека, который давно перестал спорить о вещах, доказываемых не словами.

— Верить не обязательно, — сказала она просто. — Ты просто иди со мной. Остальное само придёт, если придёт.

Дана хотела возразить ещё раз, но что-то в бабушкином тоне заставило её промолчать. Она вздохнула, признавая поражение хотя бы на этот вечер, и кивнула, соглашаясь на утренний подъём — не потому что поверила в его смысл, а потому что спорить с Заирой было бесполезнее, чем спорить с самой горой.

— Ладно, — сказала она, — пойду. Только не жди от меня чудес.

— От тебя и не жду, — усмехнулась бабушка, разворачиваясь к дому. — Чудеса вообще редко приходят оттуда, откуда их ждут.

Утро выдалось ясным, с лёгкой дымкой, стелющейся понизу склонов. Дана шла за бабушкой по крутой тропе, тяжело дыша на подъёмах и мысленно жалея, что не осталась дома, пока Заира, несмотря на возраст, поднималась ровным, будто вечным шагом, ничуть не сбиваясь.

— Ты каждый год сюда ходишь? — спросила Дана, чтобы отвлечься от одышки.

— С тех пор, как твоя мама родилась, — кивнула бабушка. — А до меня моя мать ходила, и её мать тоже. Тропа эта старше нас всех, дочка.

Она начала рассказывать неспешно, будто подгоняя рассказ под собственный ровный шаг, — про икону, что когда-то написал для царицы Тамары иконописец, шесть недель постившийся и очищавшийся, прежде чем взяться за кисть. Про то, как маленькую церковь трижды сжигали дотла за шесть веков, и каждый раз икону находили целой и невредимой под можжевельником неподалёку, будто сама земля прятала её от беды.

— А после уже, когда икону в Моздок увезли, — продолжала Заира, — женщины сюда продолжали ходить. Не за иконой уже, а за самим местом. За тем, что здесь копилось веками.

— И о чём просили? — спросила Дана, невольно увлекаясь рассказом.

— Да о разном, — бабушка пожала плечами. — Прабабка твоя, помню, в войну сюда ходила каждый месяц, пока сын её на фронте был. Не о муже просила, слава богу, о сыне молилась, чтобы живым вернулся. А моя мать однажды урожай выпрашивала — года голодные были, только на этом клочке земли и держались.

Дана замолчала, обдумывая услышанное. Прежде ей казалось, что весь смысл этого места сводится к банальному «пришли — попросили жениха», как в глупых сказках, но рассказы бабушки рисовали совсем иную картину — не мольбы о готовом счастье, а женщин, справлявшихся с самым разным горем и самой разной надеждой, каждая по-своему, своими силами, приходя сюда не за спасением извне, а будто за поддержкой, чтобы справиться самой.

— А ты сама о чём просила, когда молодая была? — спросила Дана осторожно.

Заира на мгновение замедлила шаг, вглядываясь куда-то в сторону далёких вершин.

— О многом, — сказала она наконец. — Но чаще всего — о том, чтобы хватило сил не сломаться. Остальное я уже сама как-нибудь.

Святилище показалось из-за поворота тропы неожиданно — небольшая каменная часовня с потрескавшимися стенами, а рядом, склонившись почти до земли под тяжестью разноцветных лент, стояло старое можжевеловое дерево. Сотни лоскутков — красных, белых, голубых — трепетали на ветру, каждый хранил чью-то просьбу, произнесённую или написанную здесь за долгие годы.

Заира сразу направилась к часовне, привычно перекрестилась у входа и опустила в жестяную кружку у порога несколько монет. Дана осталась стоять чуть поодаль, разглядывая дерево, — среди лент виднелись обрывки бумаги, торчащие из щелей коры, некоторые пожелтевшие от времени, некоторые совсем свежие.

— Пиши, если хочешь, — сказала бабушка, протягивая внучке маленький клочок бумаги и карандаш, найденный в кармане куртки. — Или просто повяжи ленту, слова не обязательны.

Дана взяла бумагу, но рука её замерла. Что писать? Просить встретить хорошего человека — фальшиво, будто она и вправду верит, что достаточно попросить, и где-то там, извне, найдётся замена случившемуся. Просить вернуть Тимура — эта мысль вызвала лишь тупую усталость, будто вспоминать о нём стало почти физически скучно.

Она долго стояла, глядя на карандаш в собственной руке, а потом, повинуясь чему-то, что сама не смогла бы объяснить словами, начала писать — коротко, без прикрас: не о встрече, не о муже, не о готовом счастье, свалившемся откуда-то со стороны, а о том, чтобы хватило сил не бояться начинать заново. Чтобы не искать спасения в чужом человеке, а самой наконец понять, чего хочет от собственной жизни, без оглядки на чужие ожидания и советы.

Свернув записку, она подошла к дереву и вложила её в трещину коры между другими такими же посланиями, а следом, чуть помедлив, повязала на ветку принесённую бабушкой ленту — простую, бордовую, без всякого узора.

Ветер тронул сотни лент разом, и они зашелестели, будто дерево вздохнуло, принимая ещё одну просьбу в свою долгую память. Дана стояла, глядя на этот шелест, и вдруг почувствовала, как что-то тяжёлое, давившее изнутри последние две недели, отпускает — не исчезает вовсе, но становится легче, будто она наконец переложила часть груза не на чужие плечи, а на саму себя, признав его своим и решив нести иначе.

Спускались они не спеша, и Заира, поглядывая на притихшую внучку, ни о чём не спрашивала — ни что та написала в записке, ни о чём думает теперь. Просто шла рядом, изредка напевая себе под нос старую песню без слов, знакомую Дане с детства, хотя названия её она так и не узнала.

— Легче стало? — спросила бабушка только у самого подножия тропы, когда впереди уже показались крыши села.

— Не знаю, — честно ответила Дана, поразмыслив. — Но как-то по-другому теперь. Не так, как раньше.

— Вот и хорошо, — Заира кивнула, будто именно такого ответа и ждала. — Разница — она уже начало.

Больше об этом они в тот день не говорили. Дана провела в Харисджине ещё три дня, помогая бабушке по хозяйству, гуляя по знакомым с детства улочкам, и с каждым днём чувствовала, что тяжесть, привезённая из города, действительно становится немного меньше.

Прошло несколько месяцев. Дана вернулась к обычной жизни — уроки музыки, вечера в опустевшей квартире, куда она постепенно перестала бояться возвращаться в одиночестве. Однажды поздним вечером, разбирая фотографии в телефоне, она наткнулась на снимок, сделанный бабушкой у подножия горы, — маленькая каменная часовня, дерево с сотнями лент, и сама Дана, стоящая рядом, ещё не знающая толком, что именно написала минуту назад в той записке.

Она долго смотрела на этот снимок, а потом, неожиданно для самой себя, поймала себя на мысли, что вспоминает не разрыв с Тимуром, не пустые вечера последних недель — а именно этот подъём, шелест лент на ветру и бабушкин голос, говоривший что-то простое и важное одновременно.

— В следующем году поеду сама, — сказала она вслух, будто давая себе обещание, и, отложив телефон, впервые за долгое время уснула, не вспоминая напоследок ни одной из чужих сочувственных фраз, которые так долго преследовали её после расставания.