Восточная Аравия 3000-2000 до н.э.
Eastern Arabia from 3000 to 2000 BC
стр.87
Открытия бронзового века в Персидском заливе
Еще в 1880 году утверждалось, что топоним "Дильмун", который встречается в текстах Месопотамии эпохи позднего Урука (Урук IV: 3400-3100 гг. до н.э.), является синонимом острова Бахрейн. Этим открытием мы обязаны франко-немецкому ученому Юлиусу Опперту, который отметил сходство между греческим "Тайлос" и аккадским "Тилмун", использовавшимся неоассирийским царем Саргоном II (Oppert 1880). Хотя эта идентификация сегодня широко принята, последующие исследования изменили наше понимание этого термина так, что в разное время он мог включать в себя области восточной и северо-восточной Аравии. За год до публикации Опперта первые раскопки, проведенные в Персидском заливе капитаном Дюраном на Бахрейне, подтвердили, что Бахрейн был заселён в глубокой древности. Дюран был особенно поражен тысячами могильных курганов вокруг Aali, которые "заставляли даже самого поверхностного наблюдателя понять, что он стоит не на обычной земле, а на земле, которая, хотя сейчас и достаточно пустынна, вероятно, кипела жизнью, и под пылью которой, возможно, лежит история бесчисленных поколений" (Durand 1880: 192).
Находка Дюраном камня с аккадской надписью, на котором упоминается бог Инзак или Анзак, покровитель Дильмуна (Dalley 2013), заинтересовала ассириолога сэра Генри Роулинсона. В своем подробном исследовании камня, опубликованном в качестве приложения к отчету Дюрана (Rawlinson 1880), он подтвердил идентификацию Оппертом Дильмуна как острова Бахрейн, несмотря на то, что работа последнего уже была опубликована тремя месяцами ранее. Для отца ассириологии открытие древностей, особенно аккадских надписей, на "пустынном" острове Бахрейн и очевидное место Дильмуна в месопотамской космологии было удивительным.
Rawlinson предположил, что жители Дильмуна и Персидского залива "обязаны своей ранней утонченностью своему положению на великой линии движения между востоком и западом". Торговля, действительно, всегда обостряла интеллект и прокладывала путь к цивилизации; и те же влияния, которые в более позднюю эпоху поставили финикийцев во главе европейского прогресса, можно предположить, что на заре истории они действовали в Персидском заливе" (Rawlinson 1880: 203). Эта ссылка на морское значение финикийцев была призвана подчеркнуть "цивилизующие преимущества" участия в торговле на дальние расстояния. Rawlinson не был ни убеждён, ни неубеждён в этнической связи между древними жителями Дильмуна и финикийцами, как это утверждали многие ученые на основании высказываний Геродота, Страбона и Плиния.
Через десять лет после исследований Дюрана Теодор Бент (1890) открыл новые гробницы в Aali. Найденные им артефакты не оставили у него сомнений в том, что история Бахрейна может быть написана с точки зрения тех великих держав, включая англичан, которые покинули или завоевали остров: "В заключение я могу добавить, что наши исследования во всех отношениях подтвердили утверждения Геродота, Страбона и Плиния о том, что первоначальным домом пуни была группа Бахрейн, и, покинув эти острова, мы почувствовали, какую замечательную торговую родословную имели эти низко лежащие, нездоровые участки земли. От финикийцев мы перешли к португальцам, а от португальцев к англичанам, которые теперь, будучи фактическими владыками Персидского залива, начинают признавать их важность" (Bent 1890: 17).
В последующие десятилетия на Бахрейне периодически проводились раскопки, включая раскопки Jouannin и Prideaux в первом десятилетии двадцатого века (Potts 1991a: 209). К 1920-м годам миф, связывающий финикийское происхождение с Бахрейном, начал ослабевать (MacAdam 1990: 75). Однако для многих ученых тысячи гробниц, усеявших ландшафт острова, не могли быть результатом местного процесса, и таким образом началось то, что можно считать второй великой мифологией дильмунской археологии. Начиная с Jouannin и Mackay в 1920-х годах и до современного периода (например, Lamberg-Karlovsky 1982) ученые выдвигали версию о том, что Бахрейн, по сути, был огромным плавучим кладбищем, которое использовалось для захоронения жителей прилегающих регионов, особенно Месопотамии. Утверждалось, что население острова никогда не могло быть достаточно многочисленным, чтобы оправдать такое большое количество гробниц, и что его пустынная природа была использована жителями Месопотамии, которые не хотели использовать свои богатые сельскохозяйственные поля для захоронения мертвых.
Именно с началом серьезных археологических полевых работ датской группой под руководством P. V . Glob в 1958 году, археологическая летопись Бахрейна и Персидского залива стала пониматься с точки зрения местных культурных процессов, что в конечном итоге привело к появлению магистерской работы Larsen (1983) о древней и современной экологии Бахрейна. Важность датских раскопок отмечена в многочисленных ссылках на их работу в этой главе. Однако датчане не ограничивали свою работу Бахрейном. Их разведка в Кувейте и Катаре также привела к важным открытиям. Именно получение Джеффри Бибби телеграммы в 1953 году от Temple (Tim) Hillyard, работавшего с British Petroleum в Абу-Даби, привело к открытию нового рубежа в археологии Персидского залива. Телеграмма гласила просто: "На острове у Абу-Даби обнаружены двенадцать гробниц бахрейнского типа, можете ли вы с PV приехать - Tim" (Bibby 1969: 229). Быстрый перелет на выходные из Бахрейна и осмотр гробниц на острове Умм-ан-Нар и во внутреннем оазисе Бурайми подтвердили наличие доисторических останков, раскопки которых в ближайшие годы должны были выявить культуру бронзового века Умм-ан-Нар. Кажется удивительным, что всего пятьдесят лет назад об этих доисторических культурах ничего не было известно.
Трансформация наших знаний в последующие десятилетия превосходит только трансформацию ландшафта юго-восточной Аравии. Когда Bibby посетил Абу-Даби, он отметил, что "до недавнего времени Оманский полуостров был, пожалуй, самым изолированным и наименее исследованным районом во всем мире, а Абу-Даби был наименее известной частью Оманского полуострова" (Bibby 1969: 233). Bibby никогда не мог знать, какие преобразования принесет нефть, как не мог он знать и того, что блюдо, которое он съел в тот первый вечер в Абу-Даби, которое "казалось превосходным куском говядины", но на самом деле оказалось дюгонем, говорит о стратегии жизнеобеспечения с родословной, простирающейся на 7 000 лет назад.
С конца 1950-х годов десятки раскопок и исследований прояснили археологическую историю Кувейта, Катара, Бахрейна, восточной части Саудовской Аравии, ОАЭ и Султаната Оман. Неудивительно, что большинство исследований было сосредоточено на бронзовом веке, поскольку именно эта ранее неизвестная культура была обнаружена в ходе первых датских раскопок. Убеждение, что адаптация к окружающей среде является ключом к пониманию интенсификации поселений во всем регионе, стало сильной темой этих исследований. В то же время, геохимические исследования бронзы, керамики и других материалов подчеркнули, что восточная Аравия была вовлечена в обширную сеть обмена с Месопотамией, Ираном и Южной Азией. В этой главе я рассматриваю археологию этого периода с целью уравновесить эти иногда конкурирующие точки зрения. Ключевым моментом в этом подходе является археология аравийского общества, поскольку она подчеркивает, каким образом общинные связи, сложившиеся в эпоху неолита, отвечали на вызовы и преимущества, вызванные изменением экологического режима и взаимодействием с обществами, организованными принципиально иным образом.
стр. 89 Eastern Arabia and Mesopotamia
Восточная Аравия и Месопотамия
Доказательства интенсивного контакта между Месопотамией и восточной Аравией в течение пятого тысячелетия до нашей эры были представлены в главе 3. Насколько позднее это взаимодействие продолжалось в четвертом тысячелетии до н.э. и что было потом, - пока неясно. Глиняная булла периода Урук и урукская черепица найденная около Дахрана намекают на определённую форму контакта (Potts 1993a; Zarins et al. 1984). Однако такие артефакты неизвестны дальше к югу от Персидского залива. В период Джемдат Наср (3100-2900 гг. до н.э.) и раннединастический период (2900-2300 гг. до н.э.) в Месопотамии появились могущественные местные династии, чей экономический охват выходил за пределы южно-месопотамского аллювия (обзор см. в Bauer et al. 1998). В это время о торговле с северо-восточным побережьем Аравии свидетельствует керамика, найденная в могилах в Сабха Хаммам около современного нефтяного города Абкайк и в поселениях Умм ар-Рамадх около Хофуфа и Умм ан-Нусси в оазисе Ябрин (Bibby 1973: 48; Larsen 1983: 145-146; Potts 1991a: 89-92; Zarins 1989b). На крошечном острове Тарут, который сегодня соединен с материковой частью Саудовской Аравии 6-километровой двухполосной автострадой, также обнаружены впечатляющие свидетельства заселения в этот период.
Помимо раннединастической месопотамской керамики и многочисленных сосудов из мягкого камня (Zarins 1978), были найдены известняковые статуи размером меньше натуральной величины (Burkholder 1971, 1984; Crawford 1998: 45-50; Potts 1993a: 184); см. текстовую вставку 7. Сосуды из мягкого камня представляют особый интерес для понимания некоторых экономических сетей, которые могли лежать в основе поселений на Таруте и в Восточной провинции в эти века (Zarins 1978). Помимо просто украшенных образцов, которые относятся к сосудам série ancienne, впервые классифицированным де Мирошеджи (1973), на этих стоянках были найдены тщательно украшенные образцы в так называемом межкультурном стиле. Анализ иконографии и минералогии тарутских образцов сосудов межкультурного стиля, проведенный Колем (1978), позволил определить их место в более крупной торговой сети, охватывающей восточную Аравию, Месопотамию и Иран, и предположить, что Тарут был частью системы производства этих и других типов сосудов из мягкого камня. Отчасти это было основано на рентгеновской дифракции образцов мягкого камня, которая больше говорит о минералогии каждого образца, чем о точном геохимическом источнике.
Совсем недавно Д. Поттс (2005) оспорил идею Тарута как потенциального источника производства série ancienne, особенно как центра так называемой группы Сузы-Адаб-Персидский залив. Указывая на богатство производства мягкого камня вокруг Тепе Яхья и недавние находки мягкого камня в Джирофте, он утверждает, что сосуды эпохи античности из Тарута, скорее всего, были импортом из юго-восточного Ирана (Potts 2005: примечание 6). Независимо от механизмов, с помощью которых сосуды из мягкого камня достигли острова Тарут, их присутствие указывает на то, что восточная Аравия играла центральную роль в перемещении товаров через Персидский залив.
Как отмечалось ранее, топоним "Дильмун" был известен уже в период Позднего Урука. В раннединастический период он становится более распространенным, и этот регион упоминается как поставщик материалов, включая медь, в Месопотамию (Potts 1991a: 85-89). К 2500 году до н.э. Ур-Нанше, первый правитель Лагаша, в нескольких надписях хвастается тем, что корабли Дильмуна доставляли в Лагаш древесину для строительства храмов (Potts 1991a: 88; Sollberger and Kupper 1971: 46). Тексты ясно показывают, что древесина была привезена не из Бахрейна, и можно предположить, что она поступала из Ирана или Южной Азии. Появление терминов "дильмунская медь" и "дильмунское олово" в текстах того же периода в Эбле, древнем городе в 50 километрах к юго-западу от Алеппо, говорит о масштабах торговой сети в это время (Potts 1991a: 88).
Мягкий камень - это, как следует из названия, мягкая метаморфическая порода, которая образуется при столкновении континентальной или океанической коры. Он распространен во многих горных хребтах, которые образуются в ходе этого процесса, и в древности был доступен для резьбы и обработки в различных регионах Аравии и прилегающих областях. Он также был важным элементом ремесленных традиций на Крите, в Нигерии, на Шетландских островах в Великобритании, в Скандинавии, на Кипре и в некоторых северо-восточных районах США. Мягкий камень известен под различными названиями, некоторые из которых отражают его преобладающую минералогию, а другие - его физические характеристики. Например, "мыльный камень" обычно используется в Соединенных Штатах для описания ощущения материала, в то время как "мягкий камень" используется в других странах для описания легкости, с которой материал поддается резьбе. Термин "стеатит" также используется для обозначения наличия талька или силиката магния. Хлорит- означает наличие четырех филлосиликатных минералов: клинохлора, шамозита, нимита и пеннантита.
Раскопки, проведенные профессором Ламбергом-Карловским на месте Тепе Яхья в Кермане (Иран), в корне изменили наши знания о производстве и торговле сосудами из мягкого камня в Персидском заливе и индо-иранском пограничье в конце четвертого и третьем тысячелетии до нашей эры. Еще в 1930-х годах такие исследователи, как Маккей, признали, что на многочисленных стоянках в этом регионе была найдена характерная группа резных сосудов из мягкого камня. Они были вырезаны в характерном стиле, включающем натуралистические, архитектурные и зооморфные мотивы, и были распространены от Центральной Азии до восточной Аравии. В своем новаторском исследовании Коль (1978) прикрепил к этому типу сосудов термин "сосуд межкультурного стиля". Только после раскопок Тепе-Яхья в конце 1960-х годов можно было с уверенностью выделить один центр производства. В мастерской, относящейся к периоду IVB1, обнаружены обломки и незаконченные сосуды, что позволяет предположить, что жители этого довольно небольшого поселения в долине Согун производили артефакты, которые были желанны для тех, кто был похоронен в царских могилах Ура, а также для тех, кто жил на острове Тарут в восточной части Саудовской Аравии и в Умм-ан-Наре у побережья Абу-Даби (рис. 4.3). Последующие раскопки в Персидском заливе, Месопотамии, Южной Азии и Центральной Азии выявили новые примеры сосудов межкультурного стиля, и наши знания о торговле третьего тысячелетия до нашей эры расширились соответственно. В 1982 году потенциальная важность сосудов межкультурного стиля для понимания регионального взаимодействия на древнем Ближнем Востоке вновь вышла на первый план, когда шумеролог Петр Штейнкеллер обратил внимание на существование двух чаш из мягкого камня, одна из Ура, а другая - из Вордерасиатишеского музея, которые содержат надписи аккадского царя Римуша, посвященные его победе над Эламом и регионом Мархаши, местонахождение которого вызывало недоумение ученых на протяжении десятилетий. Оба сосуда украшены в межкультурном стиле, и можно провести сравнение с образцами из Тепе Яхья. Штейнкеллер (1982: 254) заключил: "Хотя ни одно из представленных данных не является железным доказательством того, что Мархаши находится к востоку от Элама, их совокупный эффект, как мне кажется, таков, что делает это предположение весьма вероятным".
Местонахождение Тепе Яхья не могло само по себе объяснить внимание, привлеченное аккадскими царями, или обширное производство сосудов межкультурного стиля. В 1990-х годах картина стала намного яснее, когда в результате несезонных наводнений на равнине Джирофт в юго-восточном Иране было обнаружено несколько гробниц, которые были разграблены местными жителями, а найденные ими предметы быстро попали на рынок древностей. Хамидех Чубак из Иранской организации культурного наследия обратил внимание властей на это разграбление, что привело к возвращению тысяч награбленных предметов, которые Юсеф Маджидзаде впоследствии опубликовал в каталоге. В каталог были включены тысячи сосудов межкультурного стиля, а также керамические, алебастровые и каменные артефакты, которые были обнаружены в ходе последующих раскопок в ряде мест. Некоторые исследователи называют их "цивилизацией Джирофт", и они не оставляют сомнений в том, что эта территория была древним Мархаши, регионом, известным как поставщик экзотических минералов в Месопотамию и первых сосудов из мягкого камня, которые широко экспортировались через Персидский залив. В течение столетий после появления сосудов межкультурного стиля в местах юго-восточной Аравии возникла местная индустрия резьбы по мягкому камню. Появились отличительные формы сосудов и декоративные мотивы, которые оставались ключевой особенностью материальной культуры юго-восточной Аравии на протяжении трех тысячелетий.
Появление термина "Дильмун" в первой половине третьего тысячелетия до н.э. противоречит археологическим данным с острова Бахрейн. За исключением случайных черепков, археологические свидетельства о заселении острова в это время практически отсутствуют. Существует несколько возможных объяснений этого несоответствия. Наиболее вероятно, что в эти века термин "Дильмун" относился к восточному и северо-восточному побережью Саудовской Аравии, где хорошо известен раннединастический материал (Crawford 1998: 4-6; H oward-Carter 1987; Potts 1991a: 85-86; Potts et al. 1978: 9).
Другая возможность заключается в том, что сам термин "Дильмун" используется в месопотамских текстах не столько для обозначения конкретного географического региона, сколько для обозначения неопределенного южного региона. Эта идея становится более убедительной, если учесть, что "Дильмун" противопоставляется "Субиру" или "Субарту", общему термину для севера Месопотамии (Michalowski 1986) в тексте середины третьего тысячелетия до н.э. из Эблы в Сирии (Crawford 1998: 4). Как отметил Михаловски (1999: 6), хотя этот конкретный текст из Сирии, он касается бога Нисабы и написан с шумерской, или южно-месопотамской, точки зрения, указывая на то, что Шумер "зажат между двумя общими областями: Субарту и Дильмуном". Независимо от того, как мы определим Дильмун в эти ранние периоды, сам термин использовался для обозначения региона, из которого вывозились экзотические товары, включая медь. Таким образом, восточный и северо-восточный аравийские литорали уже играли важную роль в перевалке товаров, которая должна была стать одним из определяющих элементов восточноаравийского общества бронзового века.
Возникновение оазисных поселений
Другой особенностью, которая должна была определить восточную Аравию бронзового века, было развитие осёдлых оазисов, в которых практиковалось сельское хозяйство наряду с разведением овец, коз и крупного рогатого скота, которое было характерно для аравийского неолита. Досадно, но доказательств этих событий в восточной части Саудовской Аравии очень мало. Хотя сухое земледелие, очевидно, невозможно, в этом регионе находятся одни из самых важных водоносных горизонтов во всей Аравии. В середине двадцатого века анализ дебита шести основных артезианских скважин вокруг Хофуфа показал, что общий расход воды составляет 93 300 галлонов (около 350 000 литров) в минуту (Twitchell 1944: 384). Для сравнения: дебит источника Айн-эс-Султан, питающего оазис Иерихон в Палестине, оценивается в 1 000 галлонов (около 3 800 литров) в минуту. К сожалению, однако, слишком мало известно о доисторических поселениях, чтобы делать какие-либо подробные заявления о стратегиях жизнеобеспечения, хотя находки из Тарута, обсуждавшиеся ранее, ясно указывают на то, что в этом регионе в это время существовало поселение.
Двигаясь на юго-восток через пустыни и обширные прибрежные сабхи Саудовской Аравии и через оазис Джабрин, мы находим очень мало свидетельств доисторической оккупации, пока не придем к оазису Аль-Айн в ОАЭ. Здесь были обнаружены явные свидетельства того, что юго-восточная Аравия была заселена в начале третьего тысячелетия до нашей эры. На краю оазиса находится Джебель Хафит, одна из самых высоких гор в ОАЭ, которая дала свое название характерной форме захоронения, относящейся к этому периоду и обнаруженной датским археологом П. В. Глобом в 1959 году и раскопанной несколько лет спустя (Glob 1959).
Так называемые Хафитские гробницы - это каменные однокамерные гробницы, часто в форме улья (Рис. 4.1). Они известны по всей юго-восточной Аравии, от оконечности полуострова Мусандам до краев песков Шаркия (см. Deadman 2012; Giraud 2009; Vogt 1985). Утверждается, что это коллективные гробницы небольшой группы людей, возможно, семьи дальних родственников. Те из них, которые не были ограблены, предоставляют доказательства первого использования керамики в этой части Аравии, поскольку они содержат импортные месопотамские кувшины. Исходя из месопотамских параллелей, этот импорт начинается в период Jemdat Nasr (3100-2900 гг. до н.э.) и продолжается в течение всего раннединастического периода (Frifelt 1975; Méry and Schneider 1996; Potts 1991a: 75-76). Местные копии этих кувшинов также начинают появляться в этот период. Известно небольшое количество медных предметов, хотя нельзя утверждать, что это отражает начало местной медной промышленности. Квадратные бусы из слоновой кости из нескольких гробниц указывают на связи с Ираном, и, возможно, именно на этот регион нам следует обратить внимание как на потенциальный источник меди (Potts 1993a: 183).
Если находки из гробниц Хафита говорят об экономическом взаимодействии с Месопотамией, то о местной экономике жителей юго-восточной Аравии в этот период сохранилось мало свидетельств. Только Hili 8 в оазисе Аль-Айн предоставляет доказательства того, что люди переходили от пастушеского существования, которое определяло предыдущие тысячелетия, к оседлому сельскохозяйственному режиму. Сегодня это место расположено на северной окраине оазиса Аль-Айн в богатой аллювиальной местности, которая отмечает этот оазис как один из самых важных сельскохозяйственных районов в юго-восточной Аравии. Ожидается окончательная публикация результатов раскопок, проведенных в 1977-1984 годах французскими археологами под руководством Клеузиу (1982, 1989a, 1989b), но предварительные отчеты и специализированные исследования предоставили много информации о росте и экономике поселения (рис. 4.2). Период I определяется строительством квадратного здания из глинобитного кирпича (III) и меньшего вспомогательного здания (VI). Предполагается, что это здание выполняло оборонительную функцию, и можно предположить, что оно было окружено меньшими сооружениями, сделанными из органических остатков, таких как пальмовые ветви. Хронология этой ранней фазы в Хили 8 основана на двух датах 14С на хворосте, которые датируют строительство башни между 3300 и 2900 гг. до н.э. (Cleuziou 2009: 729). Несколько типов кувшинов с горлышком и характерными ободками, найденных в более поздних отложениях, параллельны раннединастическим I и II контекстам в Южной Месопотамии, что указывает на продолжающуюся оккупацию в первой половине третьего тысячелетия до нашей эры.
О сельском хозяйстве в Хили 8 свидетельствуют находки пшеницы эммер (Triticum dicooccum), хлебной пшеницы (T. aestivuum), двухрядного (Hodeum distichon) и шестирядного (Hodeum vulgare) лущеного ячменя и шестирядного голого ячменя (Hodeum vulgare var. nudum). Были собраны семена дикого овса (Avena sp.) и джуджуба (Zizyphus sp.), а из фруктов - дыни (Cucumis sp.) и финики (Phoenix dactylifera) (Cleuziou and Costantini 1980; Cleuziou and Tosi 1989). Археозоологические данные свидетельствуют о том, что пасли овец, коз и крупный рогатый скот, а также присутствовали осёл и собака (Uerpmann and Uerpmann 2007). Дромедары также были отмечены в археозоологических материалах, но, как более подробно обсуждается в Главе 7, это останки диких дромедаров, на которых охотились ради мяса и шкур. Клеузиу и Този (1989: 25) утверждают, что сельскохозяйственный режим также включал просо (Sorghum bicolor). Если это верно, то это было бы очень важно, так как его присутствие в Хили значительно предшествовало его первоначальному одомашниванию в Африке (Rowley-Conwy et al. 1997).
Также спорными являются утверждения Cleuziou и Tosi (2007) относительно метода орошения, использовавшегося в Хили 8. Серия канавок на антросолях вблизи участка интерпретируется как остатки обширной ирригационной системы, которая включала подземные каналы, напоминающие более позднюю ирригацию фаладж (см. главу 9). Существует мало доказательств, подтверждающих это утверждение, и на данный момент представляется разумным подчеркнуть, что колодец, найденный в центре Хили 8, использовался непосредственно для орошения сельскохозяйственных полей вокруг поселения, а канавки были не более чем распределительными каналами (ср. Аль-Тикрити 2010). В течение многих лет Хили 8 оставался единственным возможным примером оазисного поселения начала третьего тысячелетия до нашей эры.
Совсем недавно в результате раскопок совместной французско-итальянской группы в Рас-аль-Джинз в Султанате Оман были обнаружены два объекта, RJ-1 (Рас-аль-Джинз 1) и HD-6 (Рас-аль-Хадд 6), которые предоставляют столь необходимую информацию о деревнях этого периода. О RJ-1 в этот период известно еще мало, поскольку основное внимание было сосредоточено на уровнях начала второго тысячелетия до н.э.; но, насколько можно судить по предварительным отчетам (Cleuziou and Tosi 2007: 92; Monchablon et al. 2003), поселение состояло из ряда строений на столбовых опорах с соответствующими ямами и очагами. В сопутствующих отложениях были найдены артефакты, связанные с рыболовством (крючки, подвески из раковин), и остатки бисерной мастерской. Была найдена только одна керамическая черепица, вероятно, импортная, и не было извлечено ни одного образца 14С. Скорее, раскопщики датируют это место началом третьего тысячелетия до н.э. на основании его стратиграфической связи с гробницей из Умм-ан-Нар, и поэтому утверждение, что оно обязательно датируется самым началом третьего тысячелетия до н.э., остается необоснованным.
В случае с HD-6 мы имеем более твердую почву. Раскопанная часть поселения состоит из нескольких глинобитных зданий, окруженных каменной стеной. По крайней мере, две структуры были опубликованы (Cleuziou and Tosi 2007: 93-95), каждая из которых состоит из нескольких небольших комнат, примыкающих к длинной центральной комнате. Дома тесно сгруппированы, между зданиями мало места. Клеузиу и Тоси (2007: 94) предполагают, что в таком поселении могло проживать до 200 человек, что значительно больше, чем было засвидетельствовано до сих пор. Остатки рыболовных сетей (в виде кальцинированной веревки), медные рыболовные крючки, а также булавки, ножи и стамески свидетельствуют о том, что жители HD-6 занимались морскими промыслами. Также имело место изготовление бус из ракушек и местного стеатита. По мнению Клеузиу и Тоси, такие места, как HD-6, указывают на то, что производство меди началось уже в начале третьего тысячелетия до нашей эры. Однако нет никаких археологических или аналитических данных, подтверждающих утверждение, что эти немногочисленные медные предметы были местного производства. Кроме того, керамика и другие артефакты с мест этого периода показывают некоторые связи с районами Ирана и другими регионами, в которых уже существовала хорошо развитая медная промышленность. Слабые признаки поселения из HD-6 и Hili 8 указывают на переход к осёдлому сельскому хозяйству к 3000 г. до н.э.. Тем не менее, вопрос о том, в какой степени свидетельства из этих двух мест можно рассматривать как указание на возникновение полноценной оазисной экономики, которая впоследствии процветала в период Умм-ан-Нар (2500-2000 гг. до н.э.), остается нерешенным.
В конечном итоге, именно каменные погребения в виде каирнов - так называемые гробницы Хафита - остаются наиболее заметным археологическим остатком периода между 3000 и 2500 гг. до н.э. Все чаще утверждается, что количество и расположение гробниц указывает на переход к оазисной экономике. Наиболее подробный аргумент в пользу такой интерпретации был представлен Жиро (2009) на основе широкомасштабного исследования и детального GIS-анализа тысяч гробниц в регионе Джаалан в Омане. Хотя Жиро подчеркивает, что ее гипотеза нуждается в дальнейшей проверке, он предполагает, что расположение гробниц в районах, где в настоящее время практикуется выращивание финиковых пальм, указывает на вероятное присутствие небольших оазисных поселений первой половины третьего тысячелетия до нашей эры. Клеузиу более уверен и заключает, что захоронения в кирхе Хафита "теперь можно рассматривать как указание на небольшие пальмовые сады, обычно не видимые археологам, сужающиеся источники или гравий вади на некотором расстоянии, которые могли играть важную роль в общей экономике жизнеобеспечения" (Cleuziou 2009: 734). Таким образом, Клеузиу считает, что в начале третьего тысячелетия до н.э. произошел фундаментальный сдвиг от кочевого скотоводческого образа жизни неолита к экономике оазисов, которая должна была определять Аравию в течение последующих тысячелетий.
Ученые, работающие за пределами Аравии, с энтузиазмом восприняли аргументы Клеузиу (например, Boivin and Fuller 2009). Таким образом, переход к оазисной экономике в Аравии был нормализован в более широком повествовании, которое подчеркивает сельское хозяйство как ключевой компонент социальных изменений в более широком ближневосточном и южноазиатском мире. Например, недавно было заявлено, что начало третьего тысячелетия до н.э. в восточной Аравии было отмечено "сельскохозяйственными поселениями и искусственной ирригацией, а также ростом торговли и социальной сложности. Остатки каналов, вероятно связанных с колодцами, были датированы третьим тысячелетием до нашей эры во внутренних районах Омана (Cleuziou and Tosi 2007). Вполне вероятно, что они представляют собой предшественников более сложных систем подземных каналов фаладж (канат), хотя последние, как принято считать, были изобретены ближе к 1000 году до н.э. [см. дальнейшее обсуждение]. К началу третьего тысячелетия до н.э. в Омане были широко распространены поселения, очевидно, по более позднему оазисному образцу, и погребальные памятники (так называемые "ульевые гробницы") (Cleuziou and Tosi 2007)" (Boivin and Fuller 2009: 142).
На самом деле, доказательства земледелия очень скудны, утверждение о фаладже крайне сомнительно, а любое проявление "социальной сложности" трудно установить. Огромное количество хафитских гробниц, разбросанных по ландшафту юго-восточной Аравии, указывает на то, что какой бы процесс ни представляли эти гробницы, он был действительно широко распространен. Трудно отделаться от вывода, что гробницы представляют собой сдвиг в концептуализации землевладения и землепользования, как это утверждалось в главе 3 в отношении гробниц с каирнами (курганами) конца четвертого тысячелетия до н.э. в Вади Сана.
Возвращение к влажным условиям, начиная примерно с 3200 года до н.э. (Parker et al. 2006), (вновь) открыло бы внутренние равнины юго-восточной Аравии для пастбищного разведения овец, коз и крупного рогатого скота, что было невозможно на протяжении большей части четвертого тысячелетия до нашей эры. Эта усиленная эксплуатация не обязательно привела к появлению осёдлых оазисов, как утверждает Клеузиу. Возможно, усиление эксплуатации внутренних территорий сопровождалось также оппортунистическим сельским хозяйством, интенсивным сбором дикорастущих растений или использованием сельскохозяйственных полей в качестве резервных зон для скотоводства.
Действительно, тип агропасторального существования, наблюдаемый сегодня в Махре и Дхофаре в Омане (ElMahi 2001; Janzen 1986; Zarins 1992), который сочетает в себе земледелие и скотоводство, является не менее обоснованной интерпретацией археологических данных для начала третьего тысячелетия до нашей эры. В таком сценарии гробницы Хафита могли играть важную роль, сообщая о положении и владении временными сельскохозяйственными территориями.
Осёдлый, вероятно, круглогодичный образ жизни, засвидетельствованный в Хили 8, может быть исключением из этой более устоявшейся схемы жизнеобеспечения. В конечном итоге, однако, для определения характера человеческого поселения в эти века необходимы дальнейшие раскопки в местах поселений и биоархеологический анализ скелетных данных из погребений Хафита. Что можно утверждать с уверенностью, так это то, что с появлением оседлой экономики в оазисах после 2500 года до н.э. коллективные захоронения больше не располагаются на видных местах, а скорее встречаются на низменных равнинах и побережьях. Как мы увидим, это изменение сопровождается хорошо заметными массовыми сдвигами в местной экономике и структуре поселений по всей юго-восточной Аравии.
стр.98
****************************************************************************************************************