город бронзового века в оазисе Хайбар

Город бронзового века в оазисе Хайбар: обсуждение ранней урбанизации на северо-западе Аравийского полуострова

Недавнее исследование оазиса Хайбар в рамках проекта Khaybar Longue Dure´e Archaeological Proect (AFALULA-RCU-CNRS) привело к открытию исключительного укреплённого памятника бронзового века, известного как Аль-Ната (al-Natah). Впервые в Северо-Западной Аравии характеристики поселения третьего/второго тысячелетия до нашей эры могут быть оценены на большой площади. Предварительные археологические исследования и зондирования выявили укреплённый город площадью 2,6 гектара, построенный около 2400–2000 гг. до н. э., который просуществовал как минимум до 1500 г. до н. э., а возможно, и до 1300 г. до н. э., но с возможными перерывами, функционально разделённый на жилую зону, предполагаемую зону принятия решений и некрополь. Заложенные жилища были построены по стандартному плану и были соединены небольшими улицами. Сравнивая с соседними оазисными центрами, мы предполагаем, что Северо-Западная Аравия в бронзовом веке, где преобладали кочевые скотоводческие племена и которая уже была интегрирована в дальние торговые сети, была усеяна взаимосвязанными монументальными оазисами, окружёнными стенами, вокруг небольших укрепленных городов. Сравнивая с современной ситуацией в Южном Леванте, мы также предполагаем, что археологические данные свидетельствуют о «низкой урбанизации» (или «медленном урбанизме»), характерной для Северной Аравии и свидетельствующей о слабой, но возрастающей социальной сложности в раннем и среднем бронзовых веках.

Возникновение урбанизации – сложная исследовательская проблема в Северо-Западной Аравии (регион между Меккой и Акабой) (рис. 1) ([1–4]), в отличие от гораздо более известных соседних культурных регионов – Египта и Месопотамии, Южного Леванта, а также Южной и Восточной Аравии ([3, 5–8]: &4–5). В этих колыбелях цивилизации определения и модели городского развития вызывают ожесточённые споры уже более полувека.

Неправильно описанная как «городская революция» в свое время ([9]), урбанизация на Ближнем Востоке на рубеже энеолита и раннего бронзового века характеризовалась медленными социально-экономическими изменениями и широким разнообразием городских траекторий в зависимости от различных экологических и социальных ниш ([10]). Урбанизация Ближнего Востока отмечена сильным регионализмом и городским полиморфизмом, которые иногда подразумевают расхождения в «городских» критериях, используемых в других географических районах, включая размер, плотность, социально-политическую организацию, планирование и функцию.

Тот факт, что доступ к археологическим территориям Саудовской Аравии был затруднен еще около двадцати лет назад (например, [13, 14]), в достаточной степени объясняет маргинализацию Северо-Западной Аравии в размышлениях о развитии урбанизации на Ближнем Востоке в четвертом-втором тысячелетиях до нашей эры (которое здесь квалифицируется как период бронзового века), и в более общем плане о процессе увеличения социально-экономической сложности на этой обширной и долго неисследованной территории. Отсутствие глубоких исследований оазисов, на которые сегодня сильно повлияло быстрое развитие городов (например, [15]), и редкие оседлые древние поселения в них повлияли на изучение и характеристику урбанизма в пустыне и выявление его ритмов и способов развития.

До открытий, сделанных саудовско-германской миссией в оазисе Тайма около двадцати лет назад ([13, 16]), северо-западный аравийский бронзовый век был мало изучен и изучался исключительно благодаря изучению погребальных или мегалитических сооружений, разбросанных по пустыням, и наскальных изображений, датированных со значительной долей неопределенности (например, [17–21]). Эти исследования привели ученых к мысли, что регион в бронзовом веке (четвертое — конец второго тысячелетия до н. э.) представлял собой «аравийский мегалитический комплекс бронзового века» ([19]: 116, рис. 6), обширную пустыню, населенную группами кочевых скотоводов, которые хоронили своих мертвецов в каменных пирамидах. Считалось, что города появились после этой длительной фазы кочевничества, в конце позднего бронзового века, наряду с созданием местных политических образований и возникновением караванной торговли ([1, 22, 23]: 199). Таким образом, считалось, что урбанизация Аравии началась в конце второго тысячелетия, вызванная либо египетскими колонизаторами Нового царства ([1, 24]), либо трудноопределимым местным развитием ([2, 25]).

За последние двадцать лет открытие археологических записей бронзового века во многих региональных оазисах (Хегра, Тайма, Курайя, Аль-Ула, Хаит, Думат аль-Джандал, аль-Бадъ) значительно изменило наши знания о контекстах с четвертого по второе тысячелетие до нашей эры ([13, 26–33]). Теперь уместно исследовать возникновение урбанизации, характерной для оазисов Северо-Западной Аравии. Ученые действительно неоднократно упоминали «городской» характер оазисов того времени ([34]: 380; [16, 33]: 16; [4, 35]), о чем, в частности, свидетельствует комплекс оазисов, окруженных стенами, определяемых как оазисы, полностью окруженные внешними стенами, охватывающие не только населенные пункты, но и всю территорию оазиса, включая сельские районы ([33]). Однако до сих пор сложно оценить степень организации и политической интеграции оседлого населения на этих памятниках (особенно в раннем и среднем бронзовом веке), поскольку для этих периодов доступно очень мало контекстуальных археологических данных, и в регионе до сих пор не было обнаружено крупных жилых зон. Несколько альтернативных теоретических моделей, разработанных в регионе Южного Леванта («городство», «медленный урбанизм» [36], «гетерархия» [4, 37, 38]: 109, «сельская сложность» [39]), действительно могли лучше определить социально-политический характер северо-западных аравийских оазисов того времени.

Недавнее открытие памятника ан-Ната (Al-Natah )в оазисе Хайбар (рис. 2), датируемого концом раннего бронзового века (далее – БРВ) и средним бронзовым веком (далее – БРВ), является решающим шагом в наших знаниях о социально-политической жизни коренных народов Северо-Западной Аравии около 2000 г. до н. э. Под поверхностью обнаружены следы почти тысячелетней стоянки, впервые раскрывающие морфологию осёдлого поселения, связанного с крепостной стеной, в засушливой северо-западной Аравийской пустыне примерно между 2400 и 1500 гг. до н. э. Это крупное открытие теперь позволяет рассмотреть экономическую, политическую и социальную сложность осёдлого поселения в пределах современного окружённого стеной оазиса ([33, 35]).

Контекст и исследование

Оазис Хайбар в провинции Медина был основным местом перехода и оседлой жизни в саудовской пустыне Хиджаз с доисторических времен (рис. 1) ([40, 41]). Занимая площадь примерно восемь на семь километров, оазис сегодня находится в официальной зоне юрисдикции Королевской комиссии по Аль-Ула (далее RCU), которая охватывает территорию площадью 56 кв. км, на краю большого лавового поля под названием Харрат Хайбар на северо-западе Саудовской Аравии. Расположенный в гипераридной среде, оазис образован слиянием трех основных вади (ас-Сувайр, аль-Заидийя и ас-Сулама), ведущие к Вади-Хайбар и пролегающие между базальтовыми плато и некоторыми риолитовыми массивами. Источники, обнаруженные в этих вади, способствовали развитию пальмовых рощ, сельскохозяйственных угодий, колодцев и ферм исламского периода (рис. 3). Другие археологические памятники (всех периодов) в основном расположены на базальтовых плато и, как правило, хорошо сохранились, что особенно примечательно тем, что современный город развивался к югу от периметра RCU, рядом с Qa‘ Qaran.

Памятник Аль-Ната (KH02434) был обнаружен во время первого сезона исследований KhaybarLDAP в октябре 2020 года и изучался и раскопки велись до февраля 2024 года. Расположенный к северу от оазиса Хайбар, в стратегической точке с видом на Вади-эс-Сувайр шириной 700 м (рис. 3), памятник в настоящее время полностью покрыт огромной грудой базальтовых блоков доисторических останков, что отчасти объясняет, почему он был обнаружен лишь недавно. Структуры трудноразличимы, и составление общего плана было сложной задачей, которая увенчалась лишь частичным успехом….

Подводя итог, данные 14C подтверждают существование длительного осёдлого поселения на месте поселения ан-Ната уже в 2419 г. до н.э. (2556 г. до н.э., если принять во внимание высокую погрешность) (рис. 13). Это раннее поселение, характеризующееся строительством двух-, трёх- и четырёхчастных зданий, частично совпадает по времени с развитием погребальных дорожек в гробницах с хвостами, самые ранние из которых датируются периодом между 2600 и 2300 гг. до н.э. ([40]). Интересно отметить, что все погребальные дорожки в этой части плато направлены к поселению ан-Ната, которое, по-видимому, представляет собой узел в местной территориальной сети, что поднимает вопросы о пространственном соотношении между погребальными и поселенческими зонами. Более того, это раннее заселение частично совпадает по времени со строительством внешнего вала оазиса, датируемого 2250–1950 гг. до н. э. ([35]). Это подтверждает идею о процессе осёдлости мобильных групп во второй половине третьего тысячелетия до н. э., который также отмечен более засушливым периодом, вызванным климатическим событием 4,2 тыс. лет назад ([47–49]). Таким образом, необходимость укрепления территории путём создания окружённого стеной оазиса возникла в период климатических колебаний и возможной региональной социальной напряжённости после первого этапа общинной агломерации кочевых групп вокруг экологических ниш, видимых благодаря созданию обширных погребальных дорожек, соединяющих оазисы ([40, 44]). В течение этого второго этапа, во второй половине третьего тысячелетия до н. э., погребальные аллеи, хотя и прорезанные или повторно используемые валами Хайбара, вероятно, продолжали функционировать вместе с осёдлым поселением в ан-Ната.

Расцвет ан-Ната приходится на следующую фазу, на начало второго тысячелетия до н. э. Этот средний период заселения характеризовался строительством и использованием вала, а также интенсивной хозяйственной деятельностью в жилой зоне в XX–XVI веках до н. э., вероятно, в несколько более благоприятном палеоклиматическом контексте ([48, 50, 51]). Интересно, что эта фаза последовала за периодом строительства внешнего вала и совпала с его использованием. Это показывает, что укрепление памятника было предпринято после масштабных работ по укреплению оазиса, и что эти различные этапы могли быть частью одной и той же траектории перехода к оседлому образу жизни.

Согласно радиоуглеродному датированию (рис. 13), заселение здесь продолжалось как минимум до 1500 г. до н.э., а возможно, и до 1300 г. до н.э. Однако эти даты применимы только к тем случаям, когда постройки были намеренно засыпаны или разрушены, а вал, вероятно, был укреплен. Отсутствие расписной керамики позднего бронзового века «Курайя» на памятнике может указывать либо на то, что производство находится вне ареала распространения, либо, что более вероятно, на то, что основной период активности на памятнике ан-Ната предшествовал QPW. В отсутствие более современных материалов причины заброшенности объекта остаются загадкой: возвращение к кочевой жизни, болезни, ухудшение климата и т. д.

Оценка числа жителей может дать более точное представление о функции объекта. Однако это гипотетический подход, особенно при отсутствии высотных отметок застройки. Основываясь на исследованиях, наша текущая оценка указывает на около 50 жилищ, сосредоточенных в восточном секторе. Поскольку юго-восточная часть была разобрана для более поздних построек, эта оценка может увеличиться до примерно 55–70 жилищ. Фундаменты домов (примерно 5 х 10 м для трехстороннего дома, 7 х 8 м для четырехстороннего), вероятно, использовались для хранения или в качестве подполья, согласно результатам геоморфологических исследований.

Учитывая толщину и конфигурацию конструкций, можно предположить, что они были двухэтажными, а иногда и трёхэтажными, что давало общую высоту около 8 м, включая фундамент (рис. 14). Этот тип строительства напоминает традиционные арабские дома-башни, особенно гораздо более поздние в регионе Неджд [52] и в оазисе Хайбар XX века, или трёх-четырёхэтажные дома-башни в античном Карьят-эль-Фау (что сильно отличается от реконструкций девятиэтажных зданий высотой 30 м в Шибаме, Йемен [53]).

Число жителей в йеменских домах-башнях составляло одну семью из примерно шести-двадцати жителей, в отличие от некоторых египетских поселений, где объединялось несколько семейных групп и, следовательно, вероятно, большее количество людей ([53]: 16). Исходя из этого, и предполагая, что в каждом жилище проживала большая семья, состоящая в среднем из десяти человек, мы можем предположить, что в жилой зоне (1,6 га) проживало около 500 человек, что соответствует приблизительной плотности 312 жителей/га в качестве ориентировочного диапазона. Для сравнения, Цорн ([54]) вывел плотность в 450 жителей/га для небольшого укрепленного городища Телль-эн-Насбе в Южном Леванте. Броши и Гофна ожидают среднюю плотность от 150 до 250 человек/га ([55]). Уилсон отмечает, что большинство исследований плотности населения в древних городах предполагают соотношение от 100 до 400 жителей/га ([56]: 171). Однако различные типы городских планов предполагают огромные демографические различия.

Ландшафт оазиса, окруженного стеной. Защитная организация поселения Аль-Ната с мощным южным валом и отсутствием защиты на северной стороне в Вади-ас-Сувайр. Это означает, что обширный внешний вал оазиса длиной 14,5 км защищал не только сельскохозяйственные угодья, но и сам город, а также, возможно, и другие поселения ([35]). Вал ан-Ната, расположенный на второстепенной внутренней линии вала, был построен только в середине периода (рис. 13). Учитывая местоположение, размер, хронологическую последовательность, отсутствие каких-либо других крупных современных поселений, обнаруженных в оазисе, и его защиту линией валов с бастионами, соединяющимися с современным внешним валом, поселение Аль-Ната, по-видимому, являлось сердцем укрепленного оазиса и, весьма вероятно, его политическим центром.

Как было отмечено в ходе зондирования, проведённого в современных деревнях Аль-Ватих, Камус и Низар, отсутствие более древних остатков вызывает подозрения, особенно учитывая, что нельзя опровергнуть древнее заселение, учитывая позднюю доисламскую историю местных крепостей и эпизодическое присутствие тамудик- надписей. Таким образом, можно предположить, что удалённые места вышеупомянутых памятников были выделены центральной властью мобильным группам скотоводов пустыни. Весь оазис мог служить более или менее временной зоной безопасности и убежища, особенно в летний сезон в этом гиперзасушливом регионе. Эти защищённые зоны обмена с союзными группами ан-Ната могли обеспечивать дополнительное продовольствие и безопасность, находясь рядом с источниками воды.

Между серединой третьего тысячелетия и первой половиной второго тысячелетия до нашей эры погребальный ландшафт оазиса Хайбар также претерпел глубокие изменения в соответствии с прогрессирующей оседлостью групп населения в районе аль-Ната. Во второй половине третьего тысячелетия до нашей эры погребальные аллеи хвостатых гробниц, датируемые между 2600 и 2300 годами до нашей эры [40], материализовались в пути между региональными оазисами [44]. Радиальная организация погребальных дорожек вокруг региональных оазисов свидетельствует о группировке населения вокруг хорошо орошаемых ландшафтов [40].

В Хайбар-оазисе строительство различных типов хвостатых гробниц и их расположение на аллеях, по-видимому, регулировались определёнными правилами, отражающими коллективное видение занимаемого пространства. Обследование крепостных валов показало, что эти погребальные дорожки были систематически интегрированы во внутренние и внешние стены оазиса или прорезаны ими, как в Аль-Ната. Однако, хотя гробницы с хвостами, по-видимому, не были построены позже, погребальные дорожки, весьма вероятно, всё ещё использовались в периоды MB-LB, о чём свидетельствует позднее повторное вскрытие этих гробниц.

Башенные гробницы и хвостовые гробницы внутри погребальных дорожек постепенно уступили место строительству ступенчатых башенных гробниц конца III - начала II тысячелетия до н.э. вблизи Аль-Ната. Таким образом, в то время как захоронения ранее были распределены вдоль погребальных дорожек и встречались по всей территории оазиса, ступенчатые башенные гробницы теперь были сгруппированы вместе близко к месту захоронения внутри валов окружённого стеной оазиса, создавая настоящий некрополь. Такое расположение могил подтверждает изменение погребальной практики, связанное с близлежащим осёдлым поселением.

Раскопки погребальных памятников приводят к аналогичным выводам: керамические сосуды повсеместно присутствуют в ступенчатых башенных гробницах некрополе, тогда как в гробницах с хвостами и башнями, расположенных вдоль погребальных дорожек, они встречаются редко или отсутствуют вовсе. В гробницах позднего периода ЭБ-МБ также были обнаружены металлические предметы (топоры, наконечники копий и бронзовые кинжалы), а также артефакты из полудрагоценных камней (сердолик, агат и т. д.) как из дальних, так и из более близких источников. Размещение престижных объектов, по-видимому, характеризует растущую социальную сложность — иногда определяемую как класс «воинов» — в то время, и развитие общего социального кода на Ближнем Востоке и в Аравии в контексте возросшей мобильности ([58–60]). Это явление, вероятно, коррелирует с изменениями в морфологии гробниц в других близлежащих регионах — появлением крестообразных гробниц и прямоугольных коллективных гробниц (например, [27,61, 62]) — что указывает на глубокие общественные изменения в Западной Аравии, возможно, снова в связи с процессами оседлости в региональных оазисах. Функция, местная экономика и дальняя торговля.

Наблюдения за типом и плотностью поселений на месте ан-Ната неизбежно поднимают вопросы о средствах существования и функции этого места в Хиджазе в бронзовом веке. Во-первых, нет никаких сомнений в том, что назначение окружённого стеной оазиса Хайбар должно быть неразрывно связано с его значительными природными водными ресурсами (источниками и водоносными горизонтами), сельскохозяйственным производством и скотоводством, которые обеспечивали стабильность и бесперебойное и безопасное снабжение продовольствием его жителей. Таким образом, внешние укрепления были явно предназначены для защиты ресурсов этого места и регулирования доступа и торговли. Поливные земли в окруженном стеной оазисе позволяли получать значительные урожаи и обеспечивали продовольственную стабильность для осёдлого населения, о чем свидетельствует наличие злаков в то время (Bouchaud и Chambraud личное сообщение; [35]: Таблица 1). Этот палеоэкологический контекст, кроме того, подтверждается данными по бронзовому веку из Таймы [63]. Впечатляющее количество костей животных в отвале в SD3 предполагает высокое потребление мяса и молока (в частности, овцы, козлы, Monchot личное сообщение), и, следовательно, что животноводство было частью скотоводческой деятельности в оазисе и вокруг него.

Мы не можем исключить возможность того, что Хайбар и город ан-Ната были местным политическим и экономическим центром, возможно, находящимся в функциональных «иерархических» отношениях, в рамках взаимодействия центра и периферии? Недавние открытия в Хайбаре дают первое представление о поселении, связанном с крепостными валами этого периода, и позволяют лучше оценить два предварительных предложения. Городище Тель-Ната представляет собой небольшое поселение площадью 2,5 га с огороженной площадью всего 1,6 га, защищённое широким валом с юга (возможно, во второй фазе) с населением около 500 жителей. Внутренняя организация объекта разделена валом на две отдельные функциональные зоны: жилую и «центральную» (возможно, зону принятия решений). Общая планировка отсутствует, но существует связанная или изолированная сеть улиц шириной 2 м между зданиями, построенными по повторяющейся архитектурной модели, которая может быть адаптирована к рельефу и потребностям. Свидетельства местного производства – керамика и изделия из металла – свидетельствуют о специализации ремесла, выходящей за рамки бытовой сферы. Хотя находки в основном обычные, ряд престижных артефактов и глубокие изменения в погребальных обрядах свидетельствуют о дальних и средних контактах и возросшей социальной дифференциации.

Монументальные внешние и внутренние валы свидетельствуют о коллективных работах, организованных центральной властью вокруг центрального стратегического и принимающего решения ядра, доминирующего над возделываемой территорией и основными путями передвижения в оазисе. Этапы развития валов и погребальных обрядов в Хайбаре свидетельствуют о возросшей потребности в защите, контроле и показной роскоши и, вероятно, связаны с социальной стратификацией на этом месте с течением времени. Археологические данные по другим крупным оазисам, окруженным стенами, бронзового века, по-видимому, в целом сопоставимы с данными из Хайбара с точки зрения организации оазиса, коллективных архитектурных инвестиций, рациона питания, технологий и социально-экономических условий ([63, 65]). Однако по-прежнему сложно точно описать возникновение укреплённых агломераций Курайя и Тайма.

Монументальные внешние стены (длиной 19 км в Тайме и около 9–13 км в Курайе; рис. 17) датируются большим временным интервалом, примерно первой половиной третьего тысячелетия до н. э. с более поздними изменениями ([16]), с помощью OSL, 14C и керамических изделий [4, 34], но с ограниченной хронологической точностью. Наличие установленных гидравлических сетей в окружённом стеной оазисе Тайма [66] и Курайя ([30]) подтверждает наличие обширных территорий организованного и устойчивого земледелия. В третьем и начале второго тысячелетия до нашей эры (фазы T10–T9) оазис Тайма пользовался смешанной агро-скотоводческой экономикой, основанной на овцеводческом и козоводческом рационе, а также на разведении крупного рогатого скота и лошадей ([65]: Таблица 3), а также на выращивании зерновых (ячменя и т. д.) и садоводческих ресурсов (виноградной лозы, инжира и т. д.) с обширной территорией ([63]).

Учитывая размеры, поселения Аль-Ната и, скорее всего, Тайма и Курайя можно считать деревнями в современной Месопотамии или Египте, тогда как исследователи, работающие в Южном Леванте EB-MB, относят их к категории поселений среднего размера (категория C: между «1,1 и 4,9 гектарами означает 3 гектара» ([55], [71]см. также [72]: 22). Для сравнения, некоторые исследователи утверждают, что укрепленный участок площадью 1 гектар (следовательно, меньший, чем Аль-Ната) следует считать «городским» уже в период ранней бронзы I в Южном Леванте (например, [73]: 253).

Длительные дебаты об урбанизации в Южном Леванте предоставляют интересные точки отсчета для археологических и теоретических сравнений с ситуацией в Северо-Западной Аравии не только из-за их географической близости, но и из-за развития сопоставимых способов существования на окраинах пустыни и их политических и социальных организаций. Более того, контакты и взаимодействия с ЭБ Южного Леванта подтверждаются недавним открытием керамики и литических изделий в стиле южного Леванта в аль-Бадъ [74, 75] и Курайе [62].

За последние сорок лет исследователи, работающие в Южном Леванте, разработали ряд теорий и моделей — вождеств, царств и городов-государств, «вторичных государств», «корпоративных деревень», «городского уклада», «медленного урбанизма» и т. д. — в попытке объяснить и охарактеризовать сложность социально-экономического развития коренных народов с четвертого по третье тысячелетие до н. э. ([35,38]). В этом обсуждении, соотнесенном с концепцией урбанизации, сиро-месопотамская городская модель долгое время была основным сравнением (по этому вопросу см. [38]). Часто характеризуемая ростом городов-государств, она, как правило, определяется крупными взаимосвязанными поселениями с концентрированным населением, контролирующим обширный сельский ландшафт, включающим сложные центральные институты, сильную социальную стратификацию, контролирующую экономическое производство и излишки, ремесленную и сельскохозяйственную специализацию, а также использование письменных и административных инструментов ([6]). На этой теоретической основе два основных антагонистических подхода — про- и анти-урбанизированный — со многими нюансами и расхождениями конкурировали в Южном Леванте на протяжении более сорока лет: С одной стороны, исследователи, работающие в западной части Южного Леванта, часто отдавали предпочтение «проурбанизированной» или «урбанизированной» позиции. Хотя эта местная урбанизация была регионализованной и имела скромные масштабы, она, в зависимости от исследователя, в той или иной степени вдохновлена внешними египетскими и сиро-месопотамскими сферами, часто рассматривается как локальный и маломасштабный вариант сиро-месопотамской урбанизации, обладающий собственной особенностью. Считается, что первая южнолевантийская «урбанизация», произошедшая уже в I ЭБ ([76–78]) или в самом начале II ЭБ ([7, 79, 80], с самого начала характеризовалась укрепленных городов и наличие негабаритных зданий в «скромных скоплениях людей, живущих в зародышевых поселениях, организованных в сложные иерархические общества» ([78]: 267). Открытие крупных общественных зданий, таких как зернохранилище в Бет-Йерах или дворец в Ярмуте в первой половине третьего тысячелетия до нашей эры (EB II и III, около 3100–2500 гг. до н. э. [81]), а также наличие печатей, предоставило бы доказательства управления средствами производства элитой и возникновения городов-государств в дописьменном южнолевантийском обществе.

С другой стороны, несколько ученых, работающих в восточной части региона, и особенно на окраинах пустыни, часто пытались принять теоретический подход, сосредоточенный на не-эволюционных позициях, в целом отдавая предпочтение разнообразию гетерархических организаций коренных обществ, которые, тем не менее, были способны к крупномасштабной коллективной работе ([37, 38, 82]). Филип не только противопоставляет различия в масштабе и природе моделей сложноорганизованных политий Западной Азии ситуации с укреплёнными городищами в Южном Леванте ([38]). В целом, он также отвергает перспективу, ориентированную на региональные центры, управляемые элитой, в пользу более сложных и разнообразных форм организации разного масштаба, которые также способны осуществлять власть. Параллельно с этим Сэвидж, Фальконер и Харрисон решительно опровергают гипотезу города-государства для Южного Леванта ([82]).

Вероятно, один из самых интересных примеров амбивалентности точек зрения отражается в интерпретации памятника Ява в гипераридной пустыне восточной Иордании. Этот участок, который имеет много общего с окруженными стенами оазисами бронзового века в Северо-Западной Аравии, долгое время подчеркивал неоднозначность определения урбанизации на пустынной окраине Южного Леванта. Площадь укрепленного поселения Ява составляет 10 га, оно относится ко второй половине четвертого тысячелетия до нашей эры и отличается сложными гидравлическими системами, являющимися результатом передовых технологий сбора и управления водой ([83–85]: 91; [86, 87]), двойным валом с воротами и башнями, а также относительно плотным поселением (численность населения оценивается примерно в 1500 человек), соединенным переулками, но без каких-либо следов видимой социальной дифференциации в зданиях или археологических материалах. По словам Брауна, эти аргументы «являются несомненным доказательством урбанизма, особенно в свете степени планирования и логистики, необходимых для создания поселения таких размеров в засушливой зоне» [78]. Хелмс описал это место как «пустынный город» ([85]). Эта идентификация оспаривается Николь и Бремером, которые считают, что Ява, как и другие крупные укреплённые поселения периода ЭБ I (ок. 3700–3100 гг. до н. э., согласно [81]), представляет собой «до-городское» место сбора кочевых скотоводов, находившееся в центре сетей обмена и распределения в самом сердце пустыни [80]. По мнению этих последних авторов, «городская» стадия наступила лишь в период ЭБ II (3100–2900 гг. до н. э.) в Сиро-Иорданском регионе, с явными качественными изменениями в социальной организации, как, например, в Лабве и Хирбет-эль-Батрави. Точно по тем же критериям специализации, распределения труда и управления Мюллер-Нойхофф ([88]) описывает Яву и другие городища региона, используя неэгалитарную и гетероархическую модель организации, согласно подходу, разработанному Чессоном и Филлипом ([37]). Эти противоположные научные позиции в отношении одного и того же памятника подчёркивают сложность описания и характеристики местных социально-политических процессов и становления урбанизма в периферийных регионах, особенно на окраинах пустынь, в раннем бронзовом веке.

Возникновение новой фазы урбанизма в первой половине второго тысячелетия до н. э. (2000–1600 гг. до н. э., МБ) кладет конец этой долгой теоретической дискуссии о природе ранней локальной урбанизации. Эта «вторая» урбанизация характеризуется укрепленными теллами, городскими стенами, крепостями, дворцовыми и культовыми сооружениями, храмами и т. д. Появление письменных документов и интенсивность торговли с сиро-месопотамским и египетским мирами сигнализируют о «пике независимого ханаанского культурного, политического и социального развития» ([7]: 180–185), совершенно отличного от предыдущих периодов. Эти ориентиры раннего урбанизма в Южном Леванте показывают необходимость контекстуализации вариаций социально-политической сложности в соответствии со временем, географией и эволюцией окружающей среды.

Определение процесса «низкой урбанизации» в северо-западной Аравийской пустыне

В первой половине третьего тысячелетия до н. э. можно предположить, что окруженные стенами оазисы Тайма и Курайя были вдохновлены «первой урбанизацией» в Южном Леванте, с которым они, безусловно, имели контакт [33, 62]. Строительство больших оград вокруг обширных сельских территорий и возведение монументальных зданий в предполагаемых жилых районах ([16, 69]), а также наличие средиземноморских растений предполагают адаптацию к условиям южного Леванта, но в соответствии с особыми экологическими и культурными критериями. Однако отсутствие данных в настоящее время не позволяет нам определить степень социально-экономической интеграции этих мест. Со второй половины третьего тысячелетия до н. э. группы кочевых скотоводов, которые строили погребальные аллеи, перешли на осёдлый образ жизни и возвели небольшие города в оазисах в районе Харрат-Хайбар. Зародышевые поселения с домами «башенного» типа с широкими базальтовыми фундаментами напоминают местную арабскую традицию жилищного строительства. Около 2250–1950 гг. до н. э. оазис был постепенно защищён первым внешним валом, а затем, чуть позже, в начале II тыс. до н. э., – второй фортификационной куртиной, особенно в городе Аль-Ната. Благодаря этому коллективному труду власть укрепляла групповую сплочённость и участвовала в формировании общинной идентичности. Она явно делала акцент на демонстрации богатства и контроле над ресурсами, вероятно, в период усиления социального напряжения, вызванного климатическими изменениями (событие 4.2. BP, [47–49]).

Изменение социально-политической ситуации на рубеже II тыс. до н. э. действительно подтверждается изменением погребальной практики, появлением ступенчатых башенных гробниц, содержащих престижные предметы, существование межучасткового функционального подразделения и возведение коллективных зданий в Тайме[16, 69]. Сельскохозяйственные технологии и местное ремесленное производство, отличное от производства Южного Леванта, развивались в то время параллельно с продолжением скотоводческой деятельности. На региональном уровне также, вероятно, возник комплекс из нескольких окруженных стенами оазисов в Харрат Хайбар (оазисы Хайбар, Хайт, Хувайит, Аль-Айн и Ат-Тибк), соединенных погребальными аллеями, которые все еще использовались, параллельно с оккупированными окруженными стенами оазисами Курайя и Тайма. Эти данные свидетельствуют о постепенном росте центральной власти в окруженных стенами оазисах, лучшей социальной интеграции с течением времени, появлении доминирующего класса и расширении обмена на большие расстояния, а также о местных традициях строительства и ремесленного производства. Этот автохтонный переходный контекст, который мы здесь описываем как «низкая урбанизация», резко контрастирует с современными городскими ситуациями МБ Леванта и Месопотамии.

Заключение

Новые археологические данные из Хайбара, представленные в этой статье, подтверждают этап крупного социально-экономического перехода от мобильного образа жизни к оседлости и городской жизни между второй половиной третьего тысячелетия и началом второго тысячелетия до нашей эры (до того, как Хайбар был заброшен в середине второго тысячелетия до нашей эры). Это радикальное изменение образа жизни — от скотоводческо-кочевого к более агро-скотоводческому образу жизни, а также погребальных практик (от погребальных дорожек к некрополям на месте захоронений) — оказало глубокое влияние на автохтонную социально-экономическую организацию и сложность. Принимая во внимание ранее высказанные аргументы, слабая иерархическая политическая организация вполне могла быть характерна для этих северо-западных аравийских оазисов, окруженных стенами, в раннем и среднем бронзовом веке. В контексте небольших поселений с ограниченным населением, контролирующих большие сельскохозяйственные ландшафты, но не имеющих письменности и административных инструментов, концепции «низкой урбанизации» южного Леванта («медленный урбанизм» или «сельская сложность» и т. д.) помогают описать переходную коренную политическую и социально-экономическую ситуацию. Хотя для более подробной оценки уровня социально-экономической сложности в этот период необходимы дополнительные раскопки в Хайбаре и других поселениях бронзового века в регионе, мы можем с уверенностью утверждать, что наряду с не-осёдлыми группами в пустыне морфология поселений в Северо-Западной Аравии в третьем тысячелетии и начале второго тысячелетия до н. э. характеризовалась существованием небольших городов, таких как поселение аль-Ната, внутри огромных взаимосвязанных окруженных стенами оазисов

************************************************************************************************************************