экспансия и взаимодействие : Аравия и Древний Ближний Восток

стр.259

Экспансия и взаимодействие : Аравия и Древний Ближний Восток

Начиная с неолита, жители Аравии торговали и взаимодействовали с соседними народами Месопотамии, Африки и Южной Азии. Эта деятельность, такая как торговля обсидианом между Тихамой и северо-восточной Африкой и импорт убайдской керамики в восточную Аравию, носила эпизодический характер. В другое время интенсивное экономическое взаимодействие длилось несколько столетий и оказывало глубокое влияние на социальную и экономическую организацию, как, например, на Бахрейне в начале второго тысячелетия до нашей эры. В большинстве случаев торговля велась по морским торговым путям через Красное море, Персидский залив или Аравийское море. Государства и полисы в прилегающих регионах извлекали значительные богатства из этой торговли, что наиболее отчетливо видно на примере вывоза меди из юго-восточной Аравии в конце третьего и начале второго тысячелетия до нашей эры. Правители этих прилегающих регионов также извлекали значительную внутреннюю политическую власть, претендуя на контроль над этой в основном морской системой обмена. В этой предпоследней главе я утверждаю, что как приручение дромадера изменило внутреннюю экономическую динамику в Аравии, так и оказало глубокое влияние на отношения Аравии с ее соседями. Хотя важность дромадеров давно признана учеными, я утверждаю, что те, кто занимался этим вопросом, рассматривали его только с одной стороны торгового уравнения. Я утверждаю, что впервые в предыстории Аравии приручение дромадера позволило жителям Аравии контролировать как способ транспортировки, так и место, в котором происходил обмен. В свою очередь, это привело к фундаментальному изменению "полярности" межрегионального обмена и геополитического взаимодействия на всем Ближнем Востоке (рис. 9.1).

Начиная с конца второго тысячелетия до нашей эры, жители Аравии взаимодействовали с возникающими империями и вторичными государствами Ближнего Востока на уровне, не имевшем аналогов в предыдущие тысячелетия. Это продолжалось на протяжении первого тысячелетия до нашей эры в поздний доисламский период, а затем достигло кульминации в возникновении и распространении ислама в седьмом веке нашей эры. Широко признано, что приручение дромадера, который стал доступен как средство передвижения к девятому веку до нашей эры, имело решающее значение для этого явления. Изучение этого устойчивого экономического взаимодействия обеспечивает точку входа в аравийскую археологию для многих ученых, чье основное внимание сосредоточено на Леванте железного века или Ассирии (например, Artzy 1994; Bienkowski and van der Steen 2001; Finkelstein 1984, 1988; Finkelstein and Perevolotsky 1990; Wapnish 1981). По мнению этих ученых, караванная торговля на дромадерах вспыхнула, когда в двенадцатом веке до нашей эры сложилась уникальная конфигурация факторов. К ним относятся прекращение морской торговли в восточном Средиземноморье, упадок Египтского Нового царства и реконфигурация новых политических систем в южном Леванте (например, Artzy 1994).

Характерной чертой этого подхода является отсутствие детального изучения экономической и социальной конфигурации арабского общества (помимо упрощенных моделей кочевничества), в результате чего караван дромадеров сводится к deus ex machina, который может быть использован для объяснения экономических и политических процессов в южном Леванте (например, Finkelstein 1988) или ассирийской имперской политики (Wapnish 1981). Я называю предположения, лежащие в основе этого подхода и эпистемологических рамок, в которых проводится данное исследование, "моделью сухопутной аравийской торговли". Согласно ее приверженцам, сухопутная торговля стала товаром, который контролировался осёдлыми полисами южного Леванта и использовался для их экономической и политической выгоды, начиная с двенадцатого века до нашей эры. Фактические археологические данные, подтверждающие эту модель, откровенно слабы. В главе 7 я предположил, что перевозка дромадерами не происходила до самого начала первого тысячелетия до н.э., и что останки дромадеров особенно редки в южном Леванте до нескольких столетий спустя. Тем не менее, упорная интерпретация того, что ароматические товары были переносимы из юго-западной Аравии в южный Левант в конце второго тысячелетия до н.э., продолжает определять направление многих исследований.

Так называемая мидианитская керамика также играет ключевую роль в этой модели, поскольку она считается важным косвенным показателем последнего этапа торговли между северо-западной Аравией и районами к северу от Акабы, начиная с 1300 г. до н.э. и далее. Эта керамика была наиболее подробно изучена Ротенбергом в его раскопках в Тимне (Rothenberg and Glass 1983) и Парром в его исследованиях в Хиджазе (Parr et al. 1970). Оба исследователя утверждают, что мидианитская керамика - это идентифицируемый тип, который характеризуется чёткими формами и, в частности, высокодекоративными расписными узорами. Эта керамика также называется "посудой Курайи" на основании ее изобилия в этом месте на северо-западе Аравии (Ingraham et al. 1981; Parr 1988), хотя она также была отмечена в Wadi Sharmah and Wadi Aynuna, in the al-Bad и в Tayyib al-Ism на севере Хиджаза (Ingraham et al. 1981: 74).

В аравийской модели сухопутной торговли мидианитская керамика выполняет двойную функцию. Во-первых, она воспринимается как симптом существования группы кочевых торговцев и налётчиков, которые, хотя и негативно, представлены в библейской традиции. Это наиболее чётко сформулировано в раскопках Ротенберга на месте добычи и обработки меди в Тимне, где утверждается, что концентрация мадианитской керамики в определенных районах лагеря указывает на физическое присутствие мадианитян, которые были принуждены к работе своими египетскими повелителями (Rothenberg 1972; Rothenberg and Glass 1983).

Во-вторых, мидианитская керамика сама по себе рассматривается как свидетельство торговли (например, Bienkowski and van der Steen 2001: 26; Singer-Avitz 1999: 48-52) на основании предположения, что мидианитская керамика происходит из северо-западной Аравии. Когда она обнаруживается вместе с другой керамикой, это подчеркивает взаимосвязь северо-западной Аравии и южного Леванта в конце второго тысячелетия до н.э.. Обсуждая керамику из одного дома в Хирбет-эль-Мешаш в северном Негеве, Фриц, например, заключает, что обнаружение мидианитской керамики рядом с керамикой северного побережья "свидетельствует о широких контактах с филистимлянами на прибрежных равнинах, финикийцами на северном побережье, а также с группами в Аравийской пустыне" (Fritz 1981: 68).

Мидианитская керамика не является ни свидетельством присутствия мидианитов, ни свидетельством торговли между Аравией и южным Левантом. В какой-то степени нет необходимости подробно описывать, почему мидианитская керамика не должна ассоциироваться с мидианитами как таковыми. То, что привязка этнической принадлежности к керамике методологически чревата, хорошо известно в археологической науке. Кроме того, хронология мидианитской керамики кажется достаточно растянутой, так что она скорее представляет собой длительную стилистическую традицию, чем какую-то одну группу кочевников. Хотя первоначально она была датирована на основе египетского импортного материала в Тимне тринадцатым-двенадцатым веками до н.э. (Rothenberg and Glass 1983), с тех пор ее хронология была значительно расширена. Биенковски и ван дер Стин отмечают, что она была найдена в Барка эль-Хетийе в контекстах 14С, датированных девятым веком до н.э., и в контекстах седьмого-шестого веков в Тавилан в Иордании (Bienkowski and van der Steen 2001: примечание 2), а недавние раскопки в Тимне скорректировали хронологию соответствующих частей этого места до самого конца второго (Tebes 2007), если не начала первого тысячелетия до н.э. (Ben-Yosef et al. 2012).

Не менее проблематичным является происхождение мидианитской керамики. Большое её количество, отмеченное Парром в Курайе, конечно, сыграло важную роль в дискуссиях, но научные данные, представленные Ротенбергом и Глассом (1983), чаще всего приводятся в поддержку хиджазского происхождения. В этой работе они представили петрографический анализ ограниченного количества мидианитской керамики из Тимны и Курайи и очень ограниченного количества из других мест в Израиле, таких как Телль Масос. Стилистическое сходство (декор, форма, технология) керамики отмечается как доказательство единого источника на протяжении всего обсуждения. Анализ тонких срезов показал сходство в добавлении сланца и кварца в ткань, что указывает авторам на единый производственный центр в северо-западной Аравии. Уверенность выводов Ротенберга и Гласса противоречит трудностям, связанным с определением происхождения на основе минералогии. Чтобы исследование имело вес, необходимо было доказать, что включения, найденные в мидианитской керамике, не встречаются в других распространенных керамических изделиях того времени - в данном исследовании такой попытки не было. Более того, как описано в редко цитируемой работе (Gunneweg et al. 1991), геохимические исследования ставят под сомнение общепринятое происхождение мидианитской керамики. Инструментальный нейтронно-активационный анализ эдомитской керамики из южного Леванта и мидианитской керамики из лагерей в Тимне показал, что десять из четырнадцати черепков мидианитской керамики геохимически соответствовали местной негевитской и эдомитской посуде Негева (Gunneweg et al. 1991: 249-250).

Сомнительная атрибуция мидианитской керамики в сочетании с отсутствием крупномасштабных свидетельств одомашненных дромадеров в Южном Леванте (Глава 7) ставит под сомнение существование обширной сухопутной торговли между Аравией и Южным Левантом в конце второго и начале первого тысячелетий до нашей эры. Отчасти готовность ученых придерживаться модели сухопутной аравийской торговли объясняется системным предвзятым взглядом на древнюю Аравию и ее жителей, о котором мы говорили во вступительной главе. В этой модели жители древней Аравии предстают как статичные игроки, которые практически не могут управлять своей экономикой. Торговля сводится к простому экономическому явлению, когда редкие и роскошные товары из Аравии импортируются в Левант и служат для легитимации нового политического и социального порядка в развивающихся государствах, таких как древний Израиль. По сути, поэтому, хотя библейское повествование о визите царицы Савской ко двору царя Соломона сегодня широко рассматривается как анахроничное по своей композиции (например, Singer-Avitz 1999), эта история продолжает определять археологические интерпретации торговли в самом начале первого тысячелетия до нашей эры. Более того, торговля более позднего римского периода часто используется в качестве некритичного аналога для оправдания существования этих более ранних форм торговли. Как отмечают Эденс и Боуден, это повлияло на наше более широкое понимание механики торговли железного века: "Центральное значение южноаравийских благовоний как для библейских, так и для классических рассказов о западноаравийской торговле, с одной стороны, и застой, в широком смысле, географических ограничений на торговлю, с другой стороны, вместе вызвали по сути неисторическое отношение, которое проецирует условия, отраженные в классических писаниях, на предыдущую тысячу лет назад. Такая позиция неоправданна перед лицом исторически известной изменчивости социальных условий в северной Аравии, множественности возможных путей сообщения и транспортировки, а также существования сырья и товаров в дополнение к южным ароматическим веществам, которые, как известно, поступали в западноаравийскую торговлю" (Edens and Bawden 1989: 85).

Наконец, сторонники модели сухопутной аравийской торговли редко обращаются к вопросу о том, как жители Аравии получали выгоду от торговли с полисами раннего железного века южного Леванта и позволяли контролировать свою торговлю. Негласно предполагается, что караваны дромадеров, следовавшие из Хиджаза в южный Левант, получали столь необходимые припасы или продукты питания, чтобы облегчить их предположительно скудное существование. Это было явно не так: жители северо-западной Аравии могли взаимодействовать с крупными оазисными городами, такими как Тайма, которые были так же хорошо обеспечены сельскохозяйственными продуктами, как и любой город в южном Леванте. Южные левантийские государства раннего железного века не имели доступа к драгоценным металлам или предметам роскоши, которые могли быть желанными для жителей Аравии. Очевидно, что медь была доступна в Негеве и играла важную роль в экономике, но она также была непосредственно доступна из южной Аравии, где, как мы видели в главах 4 и 5, местные медные производства развивались как на юго-западе, так и на юго-востоке. Короче говоря, не было никакой необходимости в том, чтобы караваны дромадеров, идущие из северной Аравии, взаимодействовали с южным Левантом.

Более того, настаивать на том, что караваны дромадеров могли легко контролироваться государствами, которые, в свою очередь, извлекали из них значительную экономическую выгоду, значит неправильно понимать фундаментальную преобразующую роль, которую одомашнивание дромадеров сыграло в способности жителей Аравии взаимодействовать со своими соседями. Впервые жители Аравии контролировали средства торговли. Знания о том, где этот "корабль пустыни" мог отдыхать и путешествовать, были идиосинкразическими для тех групп населения, которые жили в пустыне и приспосабливались к пустынной жизни тысячелетиями ранее. Жители поселений на территории Плодородного полумесяца не обладали такими знаниями и в основном не имели доступа к пустынным торговым путям, по которым передвигались дромадеры. То, что жители Аравии умело использовали это преимущество для своей экономической выгоды, становится ясно из первых подробных свидетельств взаимодействия между Аравией и Плодородным полумесяцем в девятом веке до нашей эры.

Возникновение сухопутной торговли

Текстовые упоминания и археологические данные из северной части Плодородного полумесяца и ассирийского центра указывают на то, что именно с этим регионом, а не с южным Левантом, жители Аравии взаимодействовали начиная с девятого века до нашей эры. Регион вокруг среднего Евфрата и верховьев Хабура предоставляет наиболее убедительные доказательства такой торговли, и я уже обсуждал ортостатные рельефы из Телль-Халафа и Кархемиша как одни из самых ранних однозначных изображений человека верхом на дромадере. Более явное указание на то, что караваны с дромадерами из Аравии были активны в этой области, содержится в тексте восьмого века до нашей эры из Кархемиша. Этот иероглифический лувийский текст посвящен Ярирису из Кархемиша, который хвастается количеством языков и письменностей, которые он понимает. Один из них можно идентифицировать как тайманитский, североаравийский язык Оазиса с центром в Тайме (Macdonald 2000: 40-42). Яририс также отмечает свои способности к языкам Тира и Ассирии, и если мы примем, что языковые способности Яририса являются косвенным показателем экономического взаимодействия, то Кархемиш окажется в центральном узле, где Финикия была главной морской торговой державой на западе, Ассирия - главной политической силой на востоке, а Тайма - главной силой на юге (Livingstone 1999: 233-236; Macdonald 2000: 42).

На существование реальных торговых и дромадерных караванов, связывающих юго-западную Аравию, северную Аравию и дугу Плодородного полумесяца, указывают как археологические данные, так и ряд документов, обнаруженных в Sur Jur'eh на среднем Евфрате. Археологические данные немногочисленны, но впечатляющи: в могиле III периода в Хаме в Сирии была найдена мензурка из слоновой кости с изображением стоящего горного козла на ободе. Аванзини показал, что этот предмет прекрасно вписывается в корпус архаических произведений искусства из Йемена (Avanzini 2005; Potts 2003; Scigliuzzo 2003). Значение этого предмета выходит далеко за рамки его обнаружения вдали от места изготовления. Чаша из слоновой кости очень хрупкая и не могла быть легко транспортируемым товаром. Скорее всего, это особый подарок, предназначенный для какого-то важного политического или экономического лица в Хама, возможно, торговца. Тот факт, что этот человек решил положить сосуд в свою могилу, указывает на то, что он был столь же ценен, сколь и уникален. Тексты Sur Jur'eh датируются восьмым веком до нашей эры и касаются местного правителя Suhu, которого звали Ninurta-kudurri-usur, и его отца, Samas-resa-usur. В текстах упоминается караван дромадеров, идущий из юго-западной Аравии через Тайму и заходящий в город Хиндана на западной границе Суху. Тексты сообщают нам, что Нинурта-кудурри-усур ждал со своей конницей и колесницами в Азлайяну и устроил засаду на караван, когда тот вышел из Хиндану. Напав на караван, они захватили 200 дромадеров, железо, драгоценные камни и "всевозможные товары" (Byrne 2003: 15; Cavigneaux and Ismail 1990; Liverani 1992). Этот рассказ чрезвычайно важен, поскольку он не только представляет собой самое раннее надежное текстовое свидетельство сухопутного торгового пути, связывавшего юго-западную Аравию, северо-западную Аравию и Плодородный полумесяц, но и подчеркивает важные аспекты того, как велась эта торговля. Хиндану, город, в котором остановился караван дромадеров, находился на самой границе ассирийского контроля большую часть первой половины первого тысячелетия до нашей эры. Он был подчинен Шамши-Ададом V (823-811 гг. до н.э.) после восстания против Ашшурнасирпала II и Шалманесера III (Postgate 1975: 415-416). Постгейт считает, что к 648 году до н.э. он имел почти независимый статус, а в 616 году до н.э. сдался Набополассару. Хотя технически Хиндану находился на территории Суху, который сам восстал против Ассирии между 774 и 745 гг. до н.э., он, таким образом, осуществлял свою автономию от любого регионального контроля на протяжении большей части восьмого века до н.э., если не дольше.

Для аравийских торговцев, перевозивших на дромадерах, такие города были идеальным местом торговли: находясь на грани имперского и даже регионального контроля, они были безопасными убежищами, в которых неофициальная торговля могла вестись без угрозы налогов и конфискации товаров или дромадеров со стороны государственных и имперских властей. Мастерство владения дромадером было ключевым. Караван дромадеров мог расположиться на окраине города и ждать подходящего момента, чтобы войти и заняться торговлей. Если у региональных властей не было дромадеров, они не могли перехватить караван во время его передвижения по пустыне. В случае с Хиндану, похоже, что караван только что вышел и, скорее всего, находился в условиях, в которых лошади, а возможно и ослы, могли маневрировать. Поэтому, конечно, не случайно, что Нинурта-кудурри-усур сообщает, что захват дромадеров был столь же важен, как и захват товаров, перевозимых караваном. Вполне вероятно, что подобная скрытая торговля началась уже в девятом веке до нашей эры, когда ассирийские цари Тукульти-Нинурта II и Шалманесер III получали ароматические вещества (включая мирру) в качестве дани из Суху, Хиндану и других районов среднего Евфрата (Edens and Bawden 1989: 91). Скорее всего, они поступали из юго-западной Аравии через Тайму. Те же караваны, которые везли эти ароматические вещества, также, судя по всему, занимались внутрирегиональной торговлей в районе среднего Евфрата.

В письме Мардук-апла-усур, правителя Суху, к Рудаму/уртамису, царю Хамы, говорится об общих торговых интересах между двумя городами и содержится просьба заверить, что третьи стороны не будут участвовать в такой торговле (Parpola 1990). Торговля между этими городами обычно происходила вниз по Евфрату, где он легко контролировался Ассирией или одним из государств, контролировавших Сирию в это время.

Сухопутный маршрут на дромадерах был более прямым и проходил к северу от города Пальмира, который в более поздние времена приобрел большое экономическое значение. Путешествие по этому сухопутному маршруту могло осуществляться без угрозы налогообложения и контроля со стороны государственных или имперских властей. Маршруты этих караванов дромадеров, идущих из Аравии в Плодородный полумесяц, интересовали многих ученых. По мнению Наамана (2007) и Бирна (2003), товары, захваченные Нинуртой-кудурри-усуром, указывают на то, что караван следовал из Тайма в Негев, а затем из южного Леванта в Сирию, прежде чем пересечь восток до Среднего Евфрата. Они утверждают, что сине-фиолетовые ткани, железо и полудрагоценные камни среди товаров, перевозимых караваном, не могли быть привезены из Аравии. Нааман (2007: 112) также утверждает, что наличие в Бершебе цилиндрической печати из Суху, посвященной Римут-Илани, сыном Адад-Идри, Апла-Ададу, подтверждает этот западный торговый путь. Окрашенные ткани в добыче Нинурты-кудурри-Усура действительно вряд ли пришли из Аравии. Но их наличие в караване дромадеров не требует считать, что караван останавливался в южном Леванте или взаимодействовал с ним.

Мало того, что доказательства взаимодействия между Аравией и южным Левантом крайне слабы, но города Телль-Халаф, Хама и Кархемиш, с которыми взаимодействовали караваны дромадеров, имели тесные связи с Финикией, вероятным местом происхождения крашеного текстиля. Торговцы могли обменивать ароматические вещества на эти ткани (Macdonald 1997: 335-337) с намерением привезти их обратно в Аравию, где, несмотря на возможность выращивания хлопка (Bouchaud et al. 2011), они не были широко доступны. В качестве альтернативы, эти торговцы могли приобретать их с целью транспортировки в более отдаленные восточные и юго-восточные районы через Сирийскую пустыню. Такая "посредническая" торговля была прибыльной как для продавцов, так и для покупателей, поскольку единственный другой вид транспорта вниз по реке Евфрат легко контролировался и облагался налогами, особенно вокруг острова Ана. Такая свобода передвижения делала караваны дромадеров угрозой для той роли, которую экономический контроль играл в имперской стратегии - реальность, которая видна не более отчетливо, чем тот факт, что Нинурта-кудурри-усур с такой гордостью хвастается захватом всего лишь одного, относительно небольшого каравана.

Наконец, железо, перевозившееся в караване дромадеров, захваченном Нинуртой-кудурри-усур, скорее всего, было приобретено в районе Хамы или Кархемиша. Поскольку производство железа в юго-западной и юго-восточной Аравии на протяжении первого тысячелетия ограничено, вполне возможно, что эти караваны служили основным каналом для транспортировки этого драгоценного металла на полуостров.

Каким же торговым путем шел караван дромадеров Суху из Йемена в Плодородный полумесяц? Скорее всего, из Йемена он направился в Наджран, а затем в Ясриб (Медину). В Ясрибе караван мог направиться на северо-восток через Хаъиль в южную Вавилонию, но он выбрал путь в Тайму, вероятно, через Хайбар, Тафи и Фадак (Macdonald 1997: 334). Тот факт, что Набонид посетил Хайбар и Фадак во время завоевания Хиджаза несколько веков спустя, говорит о том, что этот маршрут имел определенное экономическое значение. Из Таймы караван должен был следовать в Думат аль-Джандал, вероятно, огибая западный край пустыни Нафуд или, возможно, пытаясь пересечь ее напрямую. В Думат аль-Джандал существовала основная точка разделения . Либо караван мог направиться на северо-запад через Вади Сирхан на Царское шоссе, либо прямо на север, возможно, через Бадану, которую, по мнению Макдональда, можно отождествить с Баданой, отмеченной как «принесшая дань Тиглату-Пилисеру III после его победы над Шамси, царицей арабов» (Macdonald 1997: 335).

Первый маршрут, через Царскую дорогу, кажется маловероятным по ряду причин. Трудно представить, какую экономическую выгоду могли получить караваны с дромадерами от взаимодействия с небольшими полисами, существовавшими вдоль этого маршрута, к тому же в этом районе мало ресурсов, которые были так востребованы в Аравии. Такой маршрут только увеличил бы подверженность набегам и налогообложению. Напротив, маршрут прямо через североаравийскую пустыню привел бы их к быстрому контакту с государствами, которые были связаны как с Ассирией, так и со Средиземноморским побережьем. Следовать этим путем было быстрее, чем через южный Левант: от Таймы до Думат аль-Джандал и затем до Хиндану около 800 километров. Если мы примем предположение Аванзини (1997) о том, что ежедневный путь каравана дромадеров составляет 40 километров, то караван дромадеров мог совершить обратный путь в Тайму менее чем за шесть недель. В отличие от этого, расстояние от Таймы до Негева, а затем по царским дорогам до Дамаска и на восток до Хиндану составляет примерно 1300 километров, то есть обратный путь занимает девять недель. Поэтому я бы утверждал, что караваны дромадеров предпочитали избегать слишком тесного взаимодействия с поселениями и, скорее, поддерживали краткие и неформальные торговые контакты. Приобретаемые ими товары, такие как железо и украшенная одежда, были недоступны в пределах полуострова и, вероятно, играли важную роль в расширяющейся экономике начала I тысячелетия до н.э. на всем полуострове. Попадая в Аравию, эти ценные материалы переправлялись по различным внутренним маршрутам.

Тексты Sur Jur’eh указывают на то, что один из важнейших маршрутов, связывающий Рамлат ас-Сабатайн с Хиджазом, действовал уже в восьмом веке до нашей эры. Находка юго-восточных аравийских сосудов из мягкого камня в Уре позволяет предположить, что маршруты с севера на юг связывали восточную Аравию с южной Месопотамией аналогичным образом (Reade and Searight 2001). Маршруты с запада на восток также действовали: маршрут из Ясриба в Южную Месопотамию уже был отмечен.

Обнаружение трехбуквенной южноаравийской надписи из Мувейлы (Müller 1999) и благовонных курительниц из многочисленных мест предполагает возможность торговых связей между юго-западной и юго-восточной Аравией. Эти внутриаравийские маршруты лежали выше тех, по которым местные материалы, например, продукты питания, перевозились на внутрирегиональном уровне. Хотя в этих торговых маршрутах больше пробелов, чем свидетельств, кажется вполне определенным, что к восьмому веку до н.э. в Аравии существовала дендритная сухопутная система, которая позволяла перемещать товары по всему полуострову в целом и переправлять экзотические товары, тайно приобретенные на окраинах Плодородного полумесяца и в других местах.

Имперская реакция на Аравию железного века

Тексты Суху и Хама показывают, что традиционные методы государственного и имперского контроля были поставлены под сомнение этим новым видом сухопутной торговли. То, что эти государства рассматривали такую торговлю как угрозу, не более ясно показано, чем реакция крупнейшего геополитического образования того времени, Ассирии, а затем ее преемника Вавилона. Эпиграфические и археологические данные свидетельствуют о том, что с середины IX века до н.э. до середины VI века до н.э. неоассирийскую и неовавилонскую интервенцию в Аравию можно разделить на четыре основных этапа, каждый из которых основывался на уроках, полученных на предыдущем, и каждый из которых все больше пытался (восстановить) контроль над торговлей в этом регионе. Хотя последние этапы этого вмешательства выходят за хронологические рамки данной книги, они включены сюда, потому что меняющаяся и в конечном итоге неудачная тактика, применяемая этими ближневосточными государствами, подчеркивает ключевую тему этой книги: жители Аравии были организованы принципиально иначе, чем ближневосточные государства, и взаимодействие между ними было обусловлено этой асимметрией в экономической и политической организации. Контакт и интервенция Как мы уже отмечали, взаимодействие между Месопотамией и Аравией началось еще в эпоху неолита. Это взаимодействие формирует начало эпизода контакта с различными действующими лицами, который развивается на протяжении нескольких тысячелетий и имеет различные последствия в каждом регионе. Однако, как я уже говорил, к девятому веку до нашей эры механика контактов изменилась, и последовали новые формы взаимодействия.

Первый крупномасштабный военный контакт между месопотамским монархом и жителями Аравии происходит во время правления Шалманесера III (858-824 гг. до н.э.). В своих попытках продвинуться на запад через Евфрат к сирийскому побережью он столкнулся с коалицией войск из различных городов-государств Леванта во главе с царями Дамаска и Хамы (см. Byrne 2003). В Курхской надписи мы читаем, что Шалманесер III разбил "1200 колесниц, 1200 конницы и 20000 войск Дамаска; 700 колесниц, 700 конницы и 10000 войск Ирхуэлни, хамафитянина; 2000 колесниц и 10000 войск Ахава, израильтянина; 500 войск Библа; 1000 войск Египта; 10 колесниц земли Ирканату; 200 войск Маниубала из города Арвард; 200 войск Усанату; 30 колесниц и 1000 войск Адон-бала из земли Шианну; 1000 верблюдов Гиндибу Араби' (Van De Mieroop 2007: 227). Рассматривая этот текст, важно отметить, что термин "араби", использовавшийся ассирийцами, включал в себя целый ряд народов, некоторые из которых занимали регионы, лежащие за пределами границ данной книги. Действительно, термин "араб", используемый древними (а также некоторыми современными) авторами, относится к различным группам людей в разное время, использующих различные стратегии жизнеобеспечения. Однако, независимо от того, где жил Гиндибу, он представлял собой новую форму адаптации к пустыне, которая зависела от управления дромадерами. Вполне вероятно, что включение Гиндибу в текст и, в частности, упоминание его дромадеров свидетельствует о его "предпринимательском престиже" (Byrne 2003: 12), и вполне можно предположить, что он был вождем племени, ответственным за организацию тайных торговых караванов, о которых мы уже говорили. Более того, в своем исчерпывающем исследовании Эфал (1974, 1982) отметил, что до конца восьмого века до нашей эры эпиграфические свидетельства проникновения людей с арабскими именами в Месопотамию были весьма ограничены. Следовательно, эта битва стала началом взаимодействия между Ассирией и этими "арабскими" племенами. Даже если контроль над этой торговлей не был целью этого первоначального взаимодействия, из последующих событий ясно, что внимание Ассирии было все больше направлено на попытки контролировать не только североаравийские торговые пути, но и средства, с помощью которых они осуществлялись, то есть дромадеров.

Следующий этап ассирийского вмешательства в северную Аравию представлен рассказом Тиглат-Пилесера III о битве, в котором мы читаем: "Что касается Шамси, царицы арабов у горы Сакурри, то я победил 9400 человек, 1000 человек, 30000 верблюдов, 20000 голов скота... . . 5000 мешочков со всевозможными пряностями. ...троны ее богов, оружие и посохи ее богини, и ее имущество я захватил. И она, чтобы спасти свою жизнь, в пустыню, в безводное место, как онагр, ушла" (Tadmor 1994: 141.4: 19-24). Далее текст продолжает описывать принесение Шамси дани ассирийскому двору, которая включает самок дромадеров (предположительно для разведения) и, как отмечалось ранее, принесение дани от жителей Таймы. Уже эта попытка систематизировать ассирийское вмешательство в северную Аравию через принесение дани контрастирует с единичным военным столкновением Шалманесера III с арабом Гиндибу.

Вмешательство Тиглат-Пилесера III в Северную Аравию рассматривается как контроль над товарами, связанными с торговлей, например, "мешочками со всеми видами пряностей", но также, что очень важно, над механизмами торговли: самками дромадеров. Этот момент трудно переоценить: имея поголовье дромадеров, ассирийцы могли не только заниматься торговлей, но и создать эффективную военную силу, способную совершать вылазки в пустыню. Попытки Тиглат-Пилесера III включить северную Аравию под иго Ассура, однако, не увенчались успехом. В своих надписях в Дур-Шурракине (Хорсабад) его возможный преемник Саргон II утверждает, что победил племена северной Аравии и поселил их в Самарии на юге Леванта. Есть также намек на то, что Саргон понимал, что аравийское общество было организовано иначе, чем общество в Ассирии и прилегающих областях Плодородного полумесяца. Жители северной Аравии описаны как "живущие далеко в пустыне и не знающие ни надсмотрщиков, ни чиновников" (Hoyland 2001: 8). В этой надписи мы читаем признание того, что силы, которые формировали аравийское общество на протяжении тысячелетий, привели к социальной структуре, которая отличалась от той, что была в Плодородном полумесяце. Это признание со стороны ассирийского царя, вероятно, объясняет его назначение представителей местных племен в качестве "торговых стражей" вдоль наиболее важных торговых путей. Сомнительно, что такой титул когда-либо существовал в североаравийском обществе, поскольку торговые пути, скорее всего, охранялись, а их использование облегчалось племенным соглашением и конвенцией. Это "изобретение традиции" (Hobsbawm and Ranger 1983) ассирийцами было направлено на контроль торговых путей в соответствии с их собственным представлением о власти и авторитете. Кроме того, Саргон пытался установить дипломатические отношения с зарождающейся Сабейской федерацией на юго-западе Аравии. Около 715 года до н.э. он получает дань от некоего Ит'амра, которого следует отождествить с сабейским правителем Йита-амар Ватаром бен Якрубмаликом, чья монументальная надпись была недавно раскопана в Сирва в Йемене (Nebes 2007). Эта стратегия взаимодействия с Сабейской федерацией отражает именно ту форму межгосударственной дипломатии, которую Ассирия практиковала с другими политически иерархическими государствами по всему Ближнему Востоку. Однако если эта тактика была направлена на контроль сухопутной торговли, то она основывалась на неверной предпосылке: зарождающаяся Сабейская федерация не контролировала передвижения североаравийских племен и не обязательно контролировала перемещение товаров из юго-западной в северо-западную Аравию. Поэтому попытки Саргона контролировать североаравийскую торговлю оказались безуспешными. Более того, в течение восьмого века до нашей эры в Южной Месопотамии обнаруживается все больше свидетельств присутствия людей с североаравийскими именами (Eph'al 1982). Такой контакт, вероятно, был результатом торговли и контактов между двумя регионами, но это взаимодействие также принесло с собой политические интриги: в 703 году до н.э. Сеннахериб нападает на Вавилон в отместку и захватывает в плен брата царицы арабов, который присоединился к вавилонскому восстанию. Он также разрушил несколько близлежащих городов, обнесенных стенами, некоторые из которых носили североаравийские названия (Eph'al 1982).

Шок и трепет

Как отмечает Болье (1989: 180-185), кампании Ашшурбанипала, предпринятые почти столетие спустя, отражают иные стратегии в отношении Аравии, нежели те, которых придерживался Саргон. Действия этого ассирийского царя представляют собой кульминацию неудачных попыток Ассирии контролировать сухопутные торговые пути. Его рассказ о нападении на Уаита, царя северной Аравии, стоит привести полностью: Уаит, сын Хазаила, царь Аравии, сбросил иго моего правления. . . . Он подстрекал народ Аравии к восстанию, снова и снова совершая набеги на царей запада, подданных вассалов, вверенных мне. Против него я послал свои войска, находившиеся на его территории, и они разгромили его. Жителей Аравии, поскольку они восстали вместе с Уаитом, я победил силой оружия. Степные дома и шатры, в которых они жили, мы зажгли и подожгли. Людей обоего пола, ослов, верблюдов, скот и стада без числа я привел в Ассур. Площадь всей моей земли, всю ее целиком, они заполнили, насколько она простиралась. Верблюдов и стада я разделил и раздал жителям Ассура. В пределах моей земли можно было купить верблюда у ворот рынка за несколько пенсов. Овчар продавался за одну порцию еды , пивовар - за один кувшин, садовник - за пучок кресс-салата, верблюдов и людей. Остальную Аравию, которая бежала перед моим оружием, победил Эрра сильный [бог чумы и голода]. Голод разразился среди них так, что они ели плоть своих детей, чтобы не умереть с голоду. . . . Люди в Аравии спрашивали друг друга: "Почему такое бедствие постигло Аравию? Потому что мы не сдержали великих клятв Ассуру, мы погрешили против доброты Ашшурбанипала, царя, угодного сердцу Энлиля". На Уаита обрушилось несчастье, и он бежал один в землю Набайота". (Hoyland 2001: 62)

Если отбросить на время гиперболу, характерную для Ашшурбанипала, становится ясно, что целью кампании Ашшурбанипала было уничтожение экономических средств к существованию владений Уаита в северной Аравии. Цель этого заключалась в том, чтобы сделать регион непродуктивным с точки зрения дальней торговли. В основе текста лежит тема того, что дипломатия в данном случае потерпела неудачу, и опустошение стало результатом неудачного сотрудничества с Уаитом в качестве вассального царя. Именно в это время Ассирия начинает возобновлять сотрудничество с Персидским заливом. Хотя нет сомнений, что Ассирия рассматривала Персидский залив как нечто отдельное от северной Аравии, и Саргон II, и Сеннахериб хвастаются тем, что их кампании привели к получению дани от царя Дильмуна, который испугался ужасных поражений, нанесенных врагам Ассирии (Potts 1991a). Хотя эти махинации совершенно отделены от тех, что происходили в северной Аравии в это время, нет сомнений в том, что желание обеспечить контроль над торговыми путями и поставками ценных материалов послужило мотивом для возобновления сотрудничества с Персидским заливом. Хотя это не входит в задачи данного тома, в этот период наблюдается значительное расширение Бахрейна: на Калаат аль-Бахрейн (IV период) был (заново) построен дворец, а в ассирийских источниках упоминается царь (Højlund and Andersen 1994).

Ассирийская керамика и цилиндрические печати были обнаружены в могилах в аль-Хаджаре (Rice 1988) и на востоке Аравийского материка на месте соляной шахты (Lombard 1985). Оппенгейм (1954: 17) подчеркивает, что заявление Сеннахериба о бронзовых инструментах, привезенных рабочими Дильмуна для разрушения Вавилона, свидетельствует о желании вновь открыть традиционные торговые пути, которые бездействовали почти тысячу лет. Всего несколько десятилетий спустя ассирийский царь Ашшурбанипал утверждает, что получал дань не только из Дильмуна, но и от политического лидера, жившего в городе Изки, топоним, который почти наверняка отождествляется с Изке в султанате Оман, городом, чья система фаладжа считается одной из старейших в Омане и в котором были обнаружены останки железного века II (Potts 1991a). Однако в юго-восточной Аравии нет свидетельств того, что производство меди было ориентировано на экспорт, как это происходило в конце третьего тысячелетия до н.э., и, как уже отмечалось, материальная культура и экономика региона в это время носили преимущественно местный характер.

Колонизация

После распада Ассирийской империи в 612 году до н.э. контроль над северной Аравией и Персидским заливом все еще оставался вне поля зрения месопотамских держав. Их попытки принуждения, военного опустошения и возрождения прежних морских систем обмена потерпели неудачу. Имперским преемникам Ассирии, неовавилонянам и, в частности, их царю Набониду, оставалось задействовать конечный механизм контроля над Северной Аравией - колонизацию. В науке о Ближнем Востоке учреждение двора Набонида в отдаленном центре Тайма подчеркивает причудливый и почти импульсивный характер ближневосточных режимов. С тех пор, как Догерти (1930) установил, что Тайма из Вавилонской хроники - это один и тот же город в северной Аравии, ученые были озадачены мотивами Набонида. Первоначально, после идентификации Догерти, некоторые ученые предполагали, что Набонид руководствовался желанием экономически контролировать торговлю в Северной Аравии. Публикация надписей Набонида из Харрана значительно изменила эту точку зрения (Гадд 1958). По мнению Гадда, десятилетняя экскурсия Набонида в такое "неясное и отдаленное место" (Gadd 1958: 79), как Тайма, до сих пор была необъяснимой. Харранские надписи наконец-то объяснили причину поведения Набонида: его желание поклоняться богу луны Сину и растущий конфликт со священством в Вавилоне заставили его искать убежище в районе, который был удален от контроля Вавилона, но который также имел пристрастие к солнечному и лунному поклонению. Торговые или коммерческие интересы "не играли никакой роли" в решении Набонида, согласно Гадду (1958: 89). Подход, учитывающий длительность отношений Месопотамии с Северной Аравией, и более внимательное прочтение текстов показывают, что интерпретация Гадда не может быть поддержана. Некоторые аспекты действий Набонида свидетельствуют о систематической и хорошо продуманной политике, которая основывалась на предыдущих неудачах ассирийских царей в кооптации, угрозах и военном контроле над североаравийской торговлей.

Маршрут экспедиции Набонида в Тайму вызывает много споров. Если на наскальном рельефе из Селы в Иордании изображен Набонид, то, судя по всему, он проделал кружной путь через Плодородный полумесяц и вниз через Иорданию (Byrne 2003: 19; Dalley and Goguel 1997: 143). Независимо от того, как он туда попал, прибыв в Хиджаз, Набонид не просто захватил город Тайма. Согласно харранским надписям, он сначала отправился в Дадан (современный Аль-Ула), затем в Падакку, которую Гад отождествляет с Фадаком; Хибру, которая, вероятно, является современным Хайбаром; Иадиху, которая, по предположению Гадда, является современным Яди, районом между Фадаком и Хайбаром, где в недавнем прошлом находились колодцы Банфу Фазара и Бани Мурра; и в Ясриб, современную Медину. Этот маршрут предполагал захват или, по крайней мере, получение подданства от наиболее важных городов-оазисов Северной Аравии. Дадан мы уже упоминали в связи с ассирийскими походами на этот регион. Хотя мы мало знаем о нем в этот период, вполне вероятно, что это тоже был важный оазис, который впоследствии стал играть такую важную роль в торговле. Фадак недостаточно изучен, чтобы можно было комментировать его древность, но его коммерческое значение можно предположить, если его можно отождествить с Футуком, отмеченным аль-Хамдани как важная торговая станция на пути в Эр-Рияд (de Maigret 1998: 222). Совсем недавние эпиграфические открытия дают важную информацию о составе и тактике экспедиции Набонида.

Надписи на тайманитском и арамейском языках, в которых упоминается как Набонид по имени (NBND), так и вавилонский царь, были найдены в регионе вокруг Тайма (Hayajneh 2001). В них также упоминаются такие личности, как MRDN, который прибыл ";как слуга Набонида при нападении/вторжении [или: "при эмиграции"; "для проверки/надзора"] за пустыней" (Hayajneh 2001: 82). Важно, что некоторые из личных имен, упомянутых в этих надписях, не известны в североаравийской онамастике. По мнению Хаяджне, это указывает на то, что они "были этническими арабами с неарабскими именами и проживали в Вавилонском царстве" (Hayajneh 2001: 90). То, что Набонид нанял вавилонян первого поколения (арабов), намекает на его мотивацию при переезде в Хиджаз.

Те, кто оставил свои имена на камнях вокруг Таймы, были хорошо знакомы с языками и культурами как вавилонской, так и североаравийской культуры; они должны были играть важную роль в переговорах между колонизаторами и местными купцами и торговцами. Другими словами, вместо того, чтобы сидеть в Тайме и поклоняться богу луны, как утверждают некоторые, целью Набонида было путешествие в Аравию, вполне вероятно, что он был там, чтобы взаимодействовать с североаравийским сообществом с целью контроля над торговлей, которая оставалась такой неуловимой для предыдущих месопотамских правителей, работавших в этом регионе. Нынешние раскопки в Тайме, несомненно, прольют свет на то, что произошло за эти десять лет.

Однако решение Набонида покинуть Тайму без какого-либо соглашения или союза с ее правителем говорит о том, что экономические мотивы для переезда туда не оправдались. К тому времени, когда он вернулся в Вавилон, политика этого города и геополитика региона в целом изменились, и на востоке возникла новая сила. Вскоре последние остатки месопотамской империи должны были уступить место иранской державе, чей контроль простирался от Инда до Ливии и которая заново вступила в борьбу с Аравией.

Решение новых ахеменидских правителей заключить союз с жителями северной Аравии, а не пытаться завоевать их, возможно, является самым ясным свидетельством провала предыдущих попыток контролировать этот регион.

Выводы

Использование одомашненного дромадера для сухопутной торговли фундаментально изменило экономический ландшафт Аравии. Теперь стало возможным несколько различных масштабов экономической интеграции, от местного уровня, когда основные продукты перемещались через пустыни, до регионального и межрегионального уровня, когда племена и государства Аравии взаимодействовали со своими соседями в Плодородном полумесяце. Необходимы дальнейшие исследования для более полного изучения того, как функционировали эти торговые системы, особенно в те века, когда письменность стала все более распространенной в Западной Аравии. Однако на основании имеющихся археологических данных и ассирийских текстов ясно, что к восьмому веку до нашей эры жители Аравии использовали уникальную способность дромадера приобретать и перевозить ряд материалов, которые были недоступны в самой Аравии. В то же время само перемещение товаров тоже стало «товаром», поскольку жители северной Аравии смогли обойти и подорвать традиционные методы государственного контроля над торговыми путями. Эта революция не была оппортунистическим развитием, направленным на транспортировку благовоний в Левант, как утверждают некоторые, а скорее развилась из уникальной конфигурации экологических и социальных сил, которые формировали аравийское общество на протяжении тысячелетий.

стр.274

**************************************************************************************************