Европейская гидротопонимия: Мещёра – пермский клин между поволжскими финнами?

Isänmaa·7 May 2023

Что касается этнолингвистического происхождения мещёры, у Паули Рахконена было интересное предложение, которое в конечном итоге можно было бы проверить с помощью образцов ДНК бронзового и железного веков из Северо-Восточной Европы: лингвистические предпосылки древнего мещерского племени и основные районы расселения, FUF (2009) 60: 160-200.

ПРИМЕЧАНИЕ. Статья включена в его кандидатскую диссертацию «South-eastern contact area of Finnic languages in the light of onomastics» (2013).

Интересные выдержки:

Этноним мещёра не встречается в таких очень ранних русских летописях, как «Повести временных лет» (PSRL 1965, 1965), впервые упоминается в документе, относящемся к упомянутой выше летописи XIII века под названием «Толковая палея». (Рябинин 1997: 214; Пронин 2006: 1; Марков 1998: 1). Это племя упоминается позже, например, в Софийской первой летописи XV в.: «свой язык имеют они, мещеры, будучи среди муром и мордвы…» (Рябинин 1997: 214). В Вологодско-пермской летописи XV века говорится: «На берегах реки Оки, где она впадает в Волгу, живут муромы, и у них свой язык, у мещер, у которых свой, а у черемисы, у которых есть свои» (там же, 1997, с. 214).

Если принять замечание летописцев о том, что у мещеры был свой язык, отличный от мокшанского и эрзянского, муромского и марийского, то можно было бы ожидать, что это отразится и на топонимах. Хотя в «Повесть временных лет» («Несторова летопись») Мещера даже не упоминается, но на основании археологических данных несомненно, что они жили на описанной выше территории еще в период написания «Хроники». Письменные источники (1200–1500 гг. н.э.), в которых упоминается это название, размещают Мещеры на несколько большей территории, чем культурный ареал (900–1200 гг. н.э.), который археологи считают Мещерой (см., например, Марков 1998: 1; Пронин 2006: 3). Существование мещерских этнонимов происходит на несколько более обширной территории даже, чем эта (…)

Мещерские этнонимы и археологические памятники считающиеся мещёрскими.

Гидротопонимия

В частности, области, в которых жили мещеры, совпадали с ареалами муромы и мокши с эрзей, как и указано в летописи (см. выше). Тем не менее, мы можем говорить о центральной области Мещеры, которая, по-видимому, была биполярной; более западная территория расположена по берегам Москвы-реки и Верхней Клязьмы, а восточная — по р. Оке от Рязани до Мурома. Различные подходы, избранные в данной работе для изучения мещерских территорий, действительно дают несколько отличающиеся друг от друга результаты, хотя в целом они достаточно совпадают. Карты 4 и 6 показывают, что распространение наиболее существенных видов вил-, ул-, ун-, ич- («верх(ний), ниж(ний), большой, малый») (в районах Москвы, Рязани и Мещерского городца) довольно точно соответствует археологическим памятникам, датируемым 900–1200 гг. Принимая во внимание как специфику, так и данные археологических раскопок, мещера были расположены в двух основных районах, так что западный район находился на восточной стороне Москвы, а восточный район в бассейне Оки между Рязанью и Муромом, средней точкой был Мещерский Городец ~ Касимов.

Этнические мещёрские гидронимы простираются до устья Оки, что севернее Мурома (карты 1 и 6). Этому соответствует и описание позднесредневековых летописцев, утверждающих, что мещеры жили среди мокши, эрзи и муромы (карты 1–3). О том, что эти этнические гидронимы встречаются также у реки Проня, в районе истока Мокши, в Тамбовской области и в Подмосковье, свидетельствует и территориальное распределение специфичных ви-, у-, ун- и ич- (карта 4).

Общие с Удмуртией топонимы (карта 5) подтверждают несколько более обширное представление о мещерской территории, чем археологические находки. Помимо территории между Подмосковьем и Рязань-Муромом, общие названия засвидетельствованы в районе истоков Мокши и севернее Мурома в направлении впадения Оки.

«Карта 6. Сводка мещерских названий из Приокья и археологического материала».

Казалось бы, пермские мещеры пытались контролировать движение на важных перешейках между Москвой и Волгой, между Проней и Доном, между Мокшей и Сурой. Кроме того, казалось, что они пытались заселить важные слияния, такие как слияния Москвы, Мокши, Клязьмы и самой Оки.

Следует иметь в виду, что пермские топонимы встречаются на очень обширной территории и в других местах центральной и северной России. Некоторые из них, вероятно, связаны с ананьинской культурой, растянувшейся веером от Нижней Камы на запад. На это указывает А.К. Матвеев, ссылаясь на *-jug названия (1961, 1965). Не все пермское население, проживающее на обширном ареале этих топонимов на севере России, может быть непосредственно связано с мещерой, но, по крайней мере, это, по-видимому, относится к другим различным пермским группам.

Подводя итог (карта 6), можно констатировать, что археологический материал дает более ограниченное представление о Мещере. Топонимы «большой»/«малый» и «верхний»/«нижний» расширяют эту территорию в направлении нижнего течения Оки и до Рязанского уезда. Комбинированная картина из мещерских этнических гидронимов и удмуртских топонимов еще более обширна, простираясь дальше, особенно на восток, до реки Мокши и северо-восточного района впадения Оки. Одним из объяснений может быть то, что археологически определенная территория соответствует ситуации 900–1200 гг. н.э., но топонимы описывают то положение дел, которое, по мнению летописцев, существовало в конце средневекового периода. Следовательно, мещера должны были двигаться на северо-восток и восток, как предполагает Марков (1993: 3).

Диахроническая карта различных слоев гидротопонимов Северо-Восточной Европы, за исключением пермского и мещерского, с одинаковыми цветами, показывающими вероятно родственные морфемы, на основе карт, опубликованных Рахконеном (2009, 2011). Балтийская гидротопонимическая область и максимальное расширение от Grünthal (2012). Также изображены грубые границы культур LBA/раннего железного века.

Хронология

Когда был установлен этот пласт пермских топонимов? Такое обилие предполагает значительный поток населения. С археологической точки зрения периодов миграции было несколько. Наиболее ранним можно считать период ананьинской культуры ок. 800–200 гг. до н.э. И А.Г. Халиков, и В. Патрушев считают миграцию ананьинского населения на запад на восток относительно достоверной [Халиков, 1992, с. 57–60; Патрушев, 2000, с. 89–99]. Изменения, внесенные ананьинской культурой в керамику, также настолько поразительны, что позволяют предположить, что обширная миграция действительно вероятна. В то время говорили на прапермском или, точнее, на раннепрапермском языке (Бартенс 2000: 10). С другой стороны, как было показано ранее, многие археологи считают, что мещерская культура была основана на городецкой культуре железного века (например, Рябинин 1997: 232 и соответствующие ссылки). Как упоминалось ранее, городецкая культура, в свою очередь, могла иметь контакты, по крайней мере в какой-то степени, не только с ананьинской, но и с последующей пьяноборско-чегандинской культурой.

На основании изложенного выше можно предположить, что старые пермские колонии, изначально небольшие, привлекали новых поселенцев на продуктивные торговые пути. Пронин говорит о «Великом Волжском торговом пути», который шел от Верхней Волги до Клязьмы и по Москве-реке до Оки [Пронин 2006: 2]. Вполне возможно, что связь со старой «матерью» Удмуртией сохранилась. Лингвистически это означало бы западную протопермь, то есть мещерский вариант. Таким образом, миграция могла продолжаться в течение почти тысячи лет точно так же, как славянская экспансия происходила мало-помалу в течение многих веков.

Это предложение было далее расширено Рахконеном в книге «The Western Spread of Permic Hydronyms» (2014).

Диахроническая карта различных слоев гидротопонимов Северо-Восточной Европы, включая пермский и мещерский, а также более поздние финские слои, с одинаковыми цветами, показывающими вероятно родственные морфемы, на основе карт, опубликованных Рахконеном (2009, 2014). Балтийская гидротопонимическая область и максимальное расширение от Grünthal (2012). Также изображены грубые границы культур LBA/раннего железного века.

Появление гаплогруппы N1a в Прибалтике

Недавно (пере)опубликованные Vikings of hg. N, разбросанные по всей Скандинавии и лишенные какой-либо подструктуры по отношению к другим гаплогруппам, напомнили об этом пермско-мещерском вопросе (имея дело с германо-балтийско-финскими языковыми контактами), о происхождении гаплогруппы N-CTS2929/VL29 в Северо-Восточной Европе.

Это стало ясным с тех пор, как Saag et al. (2019) опубликовали, что субклады N распространились в Балтийском регионе довольно поздно, уже ассимилировавшись с культурой шнуровой керамики, возникшим во время перехода от позднего бронзового века к раннему железному веку. Вполне естественно предположить, что первоначально они представляли собой небольшую долю прибывших по сравнению с подавляющим большинством населения R1a-Z282-шнуровой керамики, по крайней мере, в западноуральских регионах.

Однако остается без ответа вопрос: откуда эти N-народы проникли на побережье Балтийского моря и каково их точное культурное и географическое происхождение?

Торговцы N-CTS2929/VL29 и Акозино

Акозино/ахмыловские воины-торговцы по-прежнему являются наиболее очевидными кандидатами на распространение гаплогруппы на запад. N-CTS2929/VL29 – в частности, N-L550 – по юго-западному маршруту. Поскольку нет видимых радикальных культурных изменений, свидетельствующих о массовых миграциях в регионах, где были обнаружены их материалы, следует предположить, что они проникали по всему Балтийскому морю из Средней Волги благодаря супружеским союзам, как предполагалось, например, в Parpola (2012), в период, когда между культурами Северной и Северо-Восточной Европы, сильно влияющими друг на друга, устанавливались строгая система вождества и широкомасштабные личные и торговые связи.

а – распространение топоров меларского типа в Волго-Камье (по Кузьминых, 1983, рис. 92) и в Скандинавии (по Боду, 1960, карта 10); б – пресс-формы; с – топоры Мелара. 1 – Верхний Прихон Новгородской области; 2 – Зунд (Таллгрен, 1937, рис. 54); 3 – Сальтвик (Мейнандер, 1954, табл. 9, б); 4 – Джеппо (Миттинен 1984: 19–22); 5 – Лайхия (Таллгрен, 1937, рис. 52); 6 – Лохья (Таллгрен, 1937, рис. 54); 7 – Кимито (Таллгрен, 1937, рис. 54); 8 – Вестанфьярд (Мейнандер, 1954, табл. 9, г); 9 – Каукола Рокосина (Таллгрен, 1937, рис. 54); 10 – Кудома 11 (Косменко, 1996а: рис. 51: 1); 11 – Кинема (Фосс, 1952, рис. 100, 4); 12 – Вайвара (Ланг 2007: рис. 73: 4); 13 – Клангукалнс (Граудонис, 1967, табл. XX, 7); 14 – Вашкай (Антониевич, 1955, табл. XXXV); 15 – Крустпилс (Граудонис, 1967, табл. XXIV, 14); 16 – Любаньи (Окулич, 1976, рис. 36, с. 6); 17 – Лудза (Ванькина, 1960, с. 158; рис. 1, 8); 18 – Дудки (Чернявский 1999: 135–136); 19 – р. Чарница (Зайковский, Циркунова, 1996, с. 58); 20 – г. Борисов (Таллгрен, 1937, рис. 53); 21 – Минск (Антониевич, 1955, рис. 1–2); 22 – Наквасина (Шмидт, 1974, рис. 1, 2); 23 – Кеми (Мейнандер, 1954, с. 27, рис. 10); 24 – Наркунай (Лухтанас 1981: 5–17); 25 – Жарын (Шмидт 1974: рис. 1: 10–11); 26 – городище Сатино (Изюмова, 1967, рис. 3, 3); 27 – Ватажка (Гурина, 1963, рис. 57, 2); 28 – Векса 1 (Никитинский, 1995, рис. 3, с. 12); 29 – Рязань (Кузьминых 1996: рис. 10: 2); 30 – Рованиеми (Бакка 1976: табл. 13: 41). Цифры 11 и 14 без шкалы. Из Юшкова (2014).

Несмотря на то, что интерпретации диалектных ветвей, основанные на гидротопонимии, по своей сути сложны и всегда вызывают споры, популяционная генетика явно помогает в этом отношении. В свете того, что предлагает Рахконен (2009, 2013, 2014), предположение, основанное на Парпола (2012), о том, что эти акозинские мигранты говорили на (финно-)»мордовском» диалекте, принадлежащем волжско-финскому континууму (представленному территориями текстильной керамики бронзового века), возможно, придется пересмотреть.

Поразительно, что «мордовоязычные» акозинские мигранты расселились в основном (хотя и не исключительно) с линиями N-VL29, в то время как «мордва», как и русские мокшанского, эрзянского и финно-волжского происхождения, до сих пор сохраняют одну из самых высоких пропорции гаплогруппы R1a у уральских народов. В самом деле, распространение гаплогруппы R-Z282, вероятно, представляет собой экспансию на восток западноуральских или даже финно-пермских групп текстильной керамики, что косвенно подтверждают недавние данные о многочисленности R1a-Z93 в Фатьяновской культуре.

Архаичный гидротопонимический ареал за пределами основного Мещерского археологического района, сегодня разбросанный по наиболее вероятным древним меларско-акозинским торговым путям, ведущим на юг и запад (бассейны Даугавы и Немана и далее) по-видимому, подкрепляют теорию о раннем расселении пермякоязычных ахмыловских мигрантов до их аккультурации в отдаленных районах, оторванных от пермского влияния, где они в конце концов и осели.

ПРИМЕЧАНИЕ. Поскольку кажется, что мещера довольно поздно распространилась на восток и на север в свой засвидетельствованный доисторический регион, думается, что городецкая культура лучше объясняет экспансию или господство «мордовоязычных» народов на их доисторических территориях, а не расширяющееся население Мещеры, не оставившее на большей части ее территории ни следа ни гидронимов, ни топонимов.

Эта картина генетической преемственности среди мокши и эрзи, сохраняющаяся, несмотря на их вероятное многократное перемещение с запада на восток, кажется, параллельна предполагаемой архаичности некоторых морфосинтаксических черт «прамордвы» по сравнению с прафинской и прасаамской, несмотря на длительное периоды под иранским, балтийским, тюркским или славянским влиянием. Эта языковая преемственность косвенно подтверждается и кажущейся большей диалектной изменчивостью финно-пермских гидротопонимических формантов Волго-Окско-Камского междуречья. Эта ситуация напоминает ситуацию в древней и современной Эстонии, откуда в железном веке должны были распространиться современные финские диалектные ветви, учитывая более высокое диалектное разнообразие Псковской области, Эстонии и Латвии по сравнению со всеми другими финноязычными регионами вместе взятыми.

Мы знаем, что N1a-CTS2929/VL29 особенно распространен среди литовцев и латышей (больше, чем среди любой другой этнической группы), и, исходя из гидротопонимии, что протобалтийские народы должны были населять (по крайней мере) с раннего железного века этот регион вокруг Гданьского залива, Литвы и Беларуси. Учитывая преобладание субкладов N1a-L550 (самый ранний общий предок ок. 900 г. до н.э.) железного века и более поздние образцы из Эстонии, Скандинавии (Оландские острова 1099 г.) или Литвы (Берчюнай-2), вполне уместно, что большинство современных образцов из этого региона также попадают в этот субклад, исходя из преобладания акозинских материалов, обнаруженных вдоль этого юго-западного Волго-Балтийского маршрута.

Карты частотного распределения отдельных субкладов N3a3 (N-CTS2929/VL29), из Ilumäe et al. (2016).

ПРИМЕЧАНИЕ. Были некоторые предложения относительно возможного более раннего приобретения (меньше 100) ранних балтийских заимствований, чем (около 500) палеогерманских (Junttila 2015), или из-за вымершей балтийской ветви, являющейся субстратом феннов (Kallio 2007), что может быть напрямую связано с поздним распространением N1a аккультурированных балтов, совпадающим с расколом и экспансией прибрежных финнов и ливов. Более того, увеличение родословной, связанной с балтийской шнуровой керамикой, в период тарандских могильников и наличие слоя балтийских топонимов почти до современной Эстонии также поддерживают это. Однако наиболее вероятна априорная теоретическая палеолингвистическая интерпретацая: то есть, что количество германских заимствований и их различные хронологические слои (от до- до протогерманских, за исключением более поздних заимствований) указывают на продолжающиеся контакты с Раннего бронзового века, тогда как однородные позднебалто-славянские/раннебалтийские заимствования отражают более короткие, но интенсивные контакты с вымершим диалектом в эпоху поздней бронзы/железного века, до экспансии протобалтов.

Распространение N-L550 из небольшого регионального очага, близкого к Волге, также можно предположить независимо, основываясь только на оценках наиболее раннего общего предка (ок. 1600 г. до н.э.) и современном региональном распределении базальных субкладов N-VL29* (см. YFull), которые могут гипотетически в конечном счете связаны с экспансией ананьинских родственных народов в ранний ахмилово-акозинский горизонт, а также с контактами с алтайско- или ираноязычными кочевниками из Азии. Потому что возникновение и распространение ананьинской культуры, в свою очередь, тесно связано как с (1) населением вплоть до бассейна Печоры и Урала, так и (2) с предскифскими и скифскими кочевниками, расширявшимися на запад в причерноморско-каспийские степи и далее, невозможно сказать, откуда в конечном счете были инкорпорированы их N популяции, но протестированные аварцы, с сестринской гаплогруппой N-F4205, и наличие современных образцов VL29* в Казахстане, Самаре и Хорватии по-прежнему предполагают последнее, как и древняя филогеографическая картина гаплогруппы N доступная сегодня.

Торговцы N-Z1936 и Ананьино?

Тот факт, что у юго-западных финнов железного века и раннего средневековья также будут обнаружены субклады N-VL29 вместе с подавляющей родословной, связанной с шнуровой керамикой, общей с северными славянами, предполагает, что распространение типичных финских субкладов N-Z1936 в Фенноскандии, должно быть, было частью различных, гораздо более поздних примесных событий. Остается неясным, было ли его распространение первоначально также связано с Ананьино или Акозино (через северный торговый путь) или с другими не связанными между собой культурными экспансиями, такими как те, которые связаны с северными фенноскандинавскими протоевропейскими или палео-лапландскими группами асбестовых изделий.

Базальные субклады N-L1026* (уже засвидетельствованные у особей бронзового века из ловозерской культуры) присутствуют среди современных популяций из Финляндии и Скандинавии, а базальные субклады распространены и среди современных удмуртов – с совершенно разными пропорциями, встречающимися в разных выборках коми и среди марийцев. Все это может свидетельствовать о том, что причиной такого разнообразия гаплогруппы N по Среднему и Верхнему Поволжью, а в конечном счете и по всей Фенноскандии является экспансия генетически смешанных ананьинских родственных народов, учитывая поздние (и неизвестные) события языкового и генетического смешения говорящих на западных и восточных финских языках, а также аккультурация саамов железного века под властью финнов и не говорящих на уральском языке под властью саамов дальше на севере.

Карты частотного распределения N3a4 (N-Z1936), из Ilumäe et al. (2016).

Потенциально протопермские гидронимы *-jug(a) (отличные от муромского jug(a)), особенно распространенные в так называемой «западно-пермской» лингвистической области, поддерживает теорию о северном пути, вполне вероятно, связанным с экспансией протопермяков из Ананьино, первоначально предложенные Матвеевым (1965) и вопреки более позднему мнению Матвеева (2001: 254) о том, что они имеют неизвестное ФУ-происхождение, и мнению Рахконена (2014) о том, что «особенности, связанные с общим -jug, по-видимому, во многом очень недавние». Принято считать, что *juka 'река' демонстрирует иную эволюцию в общепермском, как показывает коми/удмуртское ju, но современные гидронимы территории Коми с -ju все еще имели форму -juga в XV-XVII веках (Матвеев 2001: 255), а протопермская форма, основанная на удмуртском, опирается исключительно на сложное слово ju-šur (см. полное обсуждение в Rahkonen 2014).

Присутствие пермоязычных народов на ареале, доживших до средневековья, косвенно подтверждается и уральским (преимущественно финским и в меньшей степени пермским) субстратным вмешательством в лексику и некоторыми особенностями просодии и морфосинтаксиса севернорусских говоров (например, в Veenker 1967, Vostrikov 1990, Sarhimaa 1995, Saarikivi 2000), предполагая, что Новгородская Русь развивалась в основном на финно- и пермоязычном населении. Теперь это подтверждается и в генетических исследованиях Жернаковой и соавт. (2019), которые показывают, что северные русские имеют преимущественно финно-пермский генетический фонд.

а – основное распространение топоров ананинского типа в Волго-Камье (по Кузьминых, 1983, рис. 9); б – формы; с– ананинские топоры. 1 – окрестности Новгорода; 2 – Маария (Таллгрен, 1937, рис. 38); 3 – Лусмасаари, Инари (Таллгрен, 1937, рис. 47); 4 – Ликселе (Hackman 1897: рис. 40); 5 – Сорселе (Таллгрен, 1937, рис. 27); 6 – Уппсала, Швеция (Tallgren 1937: fig. 25); 7 – Красная Гора, Архангельская область (Фосс, 1952, рис. 70, 10); 8 – Хотингсьон, Бодум, Швеция; 9 – Сербин, Ронео (Tallgren 1937: fig. 26); 10 – Юлиторнио (Hackman 1897, рис. 39); 11 – Торнедален, Пайала, Швеция (Лундхольм < 1970 г.); 12 – Нейтиля 4, Кемиярви (Мейнандер, 1969, рис. 11Б); 13 – Мухос (Hackman 1897: рис. 38); 14 – Vaala Säräisniemi Nimisjärvi (Tallgren 1914: рис. 6–8); 15 – Хюринсалми (Мейнандер, 1969, рис. 11А); 16 – Ямянсаари Суомуссалми; 17 – Йоэнниеми Суомуссалми (Huurre 1982: fig. 3: 3); 18 – Juntusranta, Maikonsärkkä Suomussalmi (Huurre 1982: fig. 3: 2); 19 – Иисалми (Мейнандер, 1969, рис. 10Б); 20 – Валтимо (Мейнандер, 1969, рис. 10А); 21 – Эльменкоски, Карелия (Косменко, 1996а: рис. 51: 2); 22 – Бабья Гора, Ледмозеро, Карелия (Брюсов, 1940, рис. 1); 23 – Лахта II, Карелия (Косменко, 1996а: рис. 63: 12); 24 – Ряйсяля-Кальмистонмяки, Ленинградская область (Таллгрен, 1935, рис. 1). Цифры 4, 6 и 22 без шкалы. Из Юшкова (2014).

Недавняя публикация средневековых индивидуумов, связанных с Кушнаренково, из стоянки Уелги может свидетельствовать о том, что очень специфический субклад N-Z1936 (также связанный с некоторыми линиями венгерских завоевателей) распространился из Юго-Западной Сибири в Предуралье довольно поздно, возможно, совпав с сильным культурным и генетическим влиянием иранских и тюркских народов в регионе (и, возможно, влиянием волжских булгар до них). Однако выборка сосредоточена на одном участке и дает лишь представление о довольно позднем периоде.

Обескураживает сравнительно более слабая гидротопонимическая позиция и скудная протолингвистическая поддержка предложения о «западной Перми», а также отсутствие промежуточных ананьинских материалов для описания четких северных путей экспансии протопермских носителей. Предположение того же северного маршрута, что и для материалов Акозино-Мелар, вместе с древними образцами ДНК из этого региона может в конечном итоге прояснить генетическую картину Приуралья раннего железного века и, возможно, также косвенно выяснить, имеет ли смысл теория о экспансии N-Z1936-население железного века на север или нет.

Эта хронологическая и региональная неопределенность затем все еще совместима с предложениями, касающимися сейминско-турбинского, сетчатой керамики, ананьинской или даже более поздних перемещений населения, включая прибытие кочевников из восточных степей, хотя пермоязычные группы (и, следовательно, родственные ананьино группы), по-видимому, быть ключевым в любом процессе, связанном с проникновением N1a среди финно-пермяков. Основываясь на современном распределении гаплогруппы N, все же делается ставка на раннюю экспансию N-1026* и N-Z1936 среди населения бронзового века по обе стороны (северного) Урала; см. связанные дискуссии о мокшанских, эрзянских и марийских пермяках, а также о балтийских финнах и саамах.

Одна упрощенная диахроническая иллюстрация проникновения и распространения различных субкладов N среди уралоязычных народов. Исходное изображение, из Васильев (2002 г.).

Отношение к уральской прародине

В целом до сих пор неясно, как различные субклады гаплогруппы N1a, присутствующие сегодня в Европе, попали в Предуралье, а затем дальше на запад. Конечно, нет никакой связи между экспансией финно-мордовского населения и гаплогруппой N, или «сибирским» происхождением (которое генетики показали как бессмысленный для всего, кроме «степного» происхождения), и тем более с значительно более раннее распространение архаичных уральских ветвей. Считается, что протоуральский язык уже разделился (и был физически разделен) на свои известные диалекты ок. 4000 г. до н.э. по традиционным оценкам, и не позднее ок. 2500–2000 гг. до н.э. в более поздних работах, поэтому культуры раннего железного века могут соответствовать только стадии протоязыка.

Несмотря на неопределенность, касающуюся обеих концепций, гаплогруппы N и «сибирского» происхождения, они по-прежнему составляют чрезмерно упрощенные столпы многих генетиков, занимающихся вопросом уральской прародины, что вынуждает их превращать палеолингвистику в странные и часто смехотворно противоречивые идеи после каждого нового генетического исследования, которые, весьма вероятно, в свою очередь повлияют на то, что лингвисты могли бы утверждать в будущем, в порочном кругу постоянно перевернутых теоретически правильных лингвистических интерпретаций, чтобы принять все, что соответствует определенным предубеждениям. Мы уже наблюдаем это среди индоевропеистов, с некоторыми попытками возродить теории XIX века, раздавленные генетическими находками, только для того, чтобы породить еще более дикие, такие как расовая идея вечных балто-славянских лесных охотников-собирателей, продолжающих фатьяновскую культуру, уничтоженную недавними выборками, которые, вероятно, вызовут еще более безумную идею о тундрово-лесных индоиранских колесничих.

Основываясь на современной филогеографии и оценках самого дальнего общего предка, любой мог предположить, что экспансия гаплогруппы N-L718 произошла по обе стороны Урала задолго до экспансии шнуровой керамики, вероятно, связанной с группами гребенчатой керамики. Из-за доступных упрощенных моделей распространения археологических культур, а также из-за ранних и, вероятно, ошибочных сообщений о Y-ДНК из Северо-Восточной Европы, примерно до 2015 года было разумно предположить, что богатые N1a популяции EHG, такие как Волосово, могли смешаться с R1a-степняками шнуровой керамики, довольно рано передали или заимствовали свой язык до того, как их смешанные ответвления распространились дальше по лесной зоне и за Урал.

Мы уже давно знаем, почему это рассуждение было, по существу, ошибочным: оно полагалось в основном на данные от искажающих факторов; современные финские или славянские когорты, которые являются лишь еще одним отражением баскской проблемы: слишком большое внимание к одному переоцененному региону и катастрофическая цепь упрощенных предположений о его населении. Баски и финны оказались не образцом преемственности и разнообразия с точки зрения гаплогрупп Y-ДНК (как не были они в культурном или региональном плане соответствующих праязыков), а полной противоположностью: они лучшие модели, которые у нас есть в настоящее время, показывают, как недавние «бутылочные горлышки» ДНК и радикальные эффекты основателя работают в сочетании с недавними языковыми расширениями — и как они могут помочь исказить первоначальную палеолингвистическую и археогенетическую картину.

Источник: https://indo-european.eu/2020/10/european-hydrotoponymy-viii-meshchera-a-permian-wedge-between-volga-finns/

84 views·6 shares

84 views