ВОЛНЫ
Я бы, наверное, мог не сбивать слова числами да примечаниями, подмазать шпаклевкой, чтобы выдать за цельность перескоки сознания. Но как будто неправильно, глупо.
Утро
Утро
Ночь
Волны
По сути, разница между постмодерном и мета в том, есть ли ещё что снимать с интимности художника, или это всё фигура эквилибристики на пилоне и полетел лифак в стрипухе.
— Ну какой лифак, бро? У нас твоя стриптизёрша распалась бы коллажем, и монтаж бы скользил по грудям, изгибам, ногам, а потом хуяк, и это парень.
— А у нас бы секс-воркерша сказала, что каждый раз в момент раздевания она переступает волнение и момент обнажения сливается с радостью в свете софитов.
Подошёл мужичок в кепке, посмотрел на этих троих и выдал:
— А что, не раздеваться прилюдно вариантов не было? Моё тело похоже на пробитый дирижабль на костях, какие мерцания и засветы цензуры, тут только негры ночью пиздят уголь поверх лепить или что от Малевича, любой из квадратов.
Пришла баба Нюра, окинула взглядом бездельников около подъезда и начала расходиться:
— Работу бы хоть нашли, а то стоят что свет и Парменид, и Россия, и постмодерн, а время утро, люди только на работу вышли, а вы всё своё ин вита веритас. А жизнь никто даже не трогал. Ладно я, мне в гроб всё равно скоро, а вы возле этого мусорного бака и бутылок так и скатитесь, куда летят ваши бутылки.
От сигареты ближайшего бездельника рисовалась тонкая, как царапина на экране, струйка синеватого дымка, и ветер искривлял её.
Тот же ветер подбрасывал листья. Листья спадали на людей прохладным душем и застывали античными статуями в момент высказывания.
Ничего. Никого. Ветер.
1
Кто-то вбил, что раздеться - лучшая добродетель, если все шкафы выпотрошены, то всем хорошо и прекрасно, да только ветер гуляет по этим остовам личности. Выбросить весь гардероб чувств на оптику, и что останется мне? Что вообще остаётся, когда ты себя расплетаешь фенечкой?
Ты, по сути, интересен одним тем, что ты фенечка, и скучен, когда ты распался на материалы для неё.
Но тебе хочется распасться, затеряться и вплести свои ДНК везде. Дай бог, диверсификация портфеля дает небольшой шанс проснуться в завтра одному из крестражей. А если таких больше одного, это же целая воронка на вечность, есть шансы как будто обмануть судьбу.
Но эта трусливая экспансия обречена и оскорбительна для самой вечности.
Если ты веришь, что достоин, берёшь Одиссеем команду, и вы вместе собираетесь в путь ко дну. Если повезёт, среди них один выйдет из вод с переломанной мачтой в сиянии солнца. В том-то и дело: нужно уважать вечность и иметь инстинкт смертности. Вот и бросаешься в пучину, чтобы, скорее всего, ничего не взять и погибнуть, но с полным уважением к стихии. Волны подходили, опредметивались, превращались в лезвия секиры, раздувались коброй.
И
Захлестнула.
А шарик крутится по рулетке, улетал в гемблинг ракетки, Х100000000000000000, стонкс, бедность, нищета, гроб.
СТОНКС, НИЩЕТА, ГРОБ
2
Я пробую погрузиться в стихию, выдержать погружение, но мое дыхание слишком коротко, я ощущаю как разные мысли могут разорвать меня, если я буду недостаточно осторожен ступая. Все мое сознание в растяжках и струнах что перепилят или разорвут меня же, если я заиграюсь. И все же как было бы прекрасно бежать к яркому летнему солнцу, что делает тени мягче в мое обычном саду куда мы ходили с мамой и папа приезжал, и все это было так правильно и очевидно. Ты полол траву, срывал вишню и впитывал редкое солнце, как цветок привыкший задерживать в себе воспоминание тепла и им согреваться.
Но сейчас это немыслимо. Больше нет той ясности, есть другая ясность, и всё, что остаётся - скользить по сознанию, избегая своего же надзора, пока в этом паноптикуме никто не хватился, что ты воруешь прекрасные находки детства и души.
Но не выйдет остаться надолго.
Дыхание под водой истекает быстро, и каждая секунда промедления всё более утяжеляется, превращается из воды в бетонное одеяло, что готово укрыть, упасть и стать тебе нелепым домом на вечность.
Я вынырнул, выдохнул, огляделся. Была обычная комната, и солнце расточало свои дары безвозмездно, делая птиц наряднее, чем обычно. Зелёная листва шумела.
И было так хорошо.
3
И всё же так тяжело бывает принять дар другого, что тебе известен, не исковеркать, не заскучать, не пропустить своей оптикой, просто принять. Как факт, как величайшую находку, как большого черного жука или майского жука в коробке. Отдаться ему.
Мне принесли или я сам кому-то принёс, это в целом не важно, но сам факт: кто-то приносит идею, настолько прихотливую к климату, что та умрет в холоде за секунду…и её убьёт твой собеседник или, что страшнее, ты сам. Без злого умысла, попросту своей температурой сознания.
Принять дар. Понимаете, звучит просто, но как принять его без искажения. Ведь каждое открытие, сколь малым бы оно ни было - это часть человека, всё, что не открыто, набивает его, как мягкую игрушку. Дай бог мне быть не выше, не ниже, а равным моменту беседы и принять её.
4
Я получил книгу, я её не прочёл, но она важна самим фактом, что я её получил. Я смотрю на неё и вспоминаю: передай тому, кому она будет нужна. И вот мы с другом трансформируем обычную книгу в мягкой обложке в наследственную реликвию.
Так тяжело представить, кому бы я мог её передать, тем более пока эта книга даже не начата. В ней переливаются бездны. Одним этим сообщением я лишь Харон, что должен донести её дальше.
Есть небольшой соблазн прочесть первую и последнюю страницу, составить карту, чтобы представлять, кто мог бы стать новым владельцем такой книги.
Но это всё пошлая оптимизация и желание ускорить даже сакральное. Всё же акт передачи книги подходящему человеку - это больше, чем вручение перетянутой кипы бумаг. Ты вручаешь ему соразмерный смысл, вещь, что может либо достроить его самого, либо стать строительным блоком его жизни. И вот поэтому важно угадать наследника: вещь будет полезна только тому, кому она полезна, и никому больше.
Главное в таких вопросах - выключить личные ожидания от другого. Он тебе ничем не обязан этим вручением, ты бросаешь дар будто в бездну, и только уголь надежды себе можно позволить, не больше. Твой дар никогда не будет нужен тому, кому ты его вручаешь, если в нём нет потребности.
И всё же смотрю на книгу, я её не прочёл, но уже одним фактом передачи чувствую её силу.
5
Переводчик подбирает слова степлером, подшивает их, чтобы восстановить изначально сказанное, но ему приходится выбирать, сколько в его власти. Люди зависят от него. Он буквально разделяет текст от бытия и небытия в другом сознании. Всегда этот дурацкий выбор…сколько себя можно.
Некоторые отмеряют по миллиграммам на весах, боясь, что любое стороннее внедрение приведет к образованию трещин и текст не взлетит.
Другие верят, что сами равны и соразмерны, чтобы съесть текст заживо и из паучьего яйца переродить его заново, может даже и лучше чем автор. И неясно, кто прав, неясно, действительно ли так честно помещать власть в мост и давать мосту свою волю.
Но уберите мосты, и людям придётся падать в реки, или научиться летать, или же плавать. Дайте плохой мост, и один паводок всё размоет, может, даже в момент, когда ты, нагруженный поклажей, усталый идешь по нему.
И неясно, имеет ли мост право ожидать, что он будет красивым и прочным. Мечтают ли мосты о красоте и эпосе, проходящем по ним?
Сотни шагающих в такт дают музыку и ритм жизни, или они проваливаются под его прохудившимися досками.
Не знаю.
Со мной не говорят мосты.
6
Дождь выскабливает ноты на полотне города, делая его похожим на гравюру тушью, но в цветном исполнении. Они дают рябь на окне и уводят мысль в бумагу, неизбежно в бумагу, хотя правильнее говорить: в клавиатуру.
Единственное ощутимое, что осталось - это вальс пальцев. Или может хип-хоп, или полька, или что только не станцуют пальцы от скуки в ритме мелодии.
Как будто единственными ощутимыми и реальными остались выталкивания маленьких батутов, чтобы твои пальцы беспрестанно продолжали писать.
А ведь есть телефон.
И руке остаётся ещё меньше: просто соприкасаться с вольером букв, дразнить этих тигров и гиппопотамов, а самому ожидать, как же смешно и нелепо они себя покажут, когда подойдут.
Звук дождя сливался со стучанием клавиш, и получался накрап за накрапом, дуэт двух голосов стихии и механизма, что своим звуком сообщал: я работаю, я даю отклик, что я не сломался.
И сидел третий участник, обдуваемый прохладным ветром.
Случился дождь.
7
Иногда кажется неизбежным столкновение со стихией, когда время уплотняется до товарного состава, летящего в голову. В такие моменты хочется проверить, действительно ли пространство ответит.
Но я не решаюсь. Я скован своим опасением.
Бросить вызов стихии без смысла так глупо, как и разочароваться в ней без смысла. Есть что-то печально недостойное в том, чтобы нападать без позиции, веря, что можно обрести эту позицию в бою.
Но лучшее в таком бою - это смерть. Так ты тогда не узнаешь, что происходит, когда побеждено и приручено то, что ты считал своим противником. Расколотая пустота в тебе продолжит играть эоловой арфой.
Но однажды и ветер затихнет.
8
Писать на салфетках после того самого французского поэта, что одними ими составил себе славу, пошло. Но ничего не могу поделать: склонность к эстетической соразмерности побуждает накропать что-то обрывочное на обрывке.
—Вот тебе пару строк, продолжи.
И ты вставляешь какую-то шутку, скабрезность или пожелание в этот промежуток, и вы с другом сходитесь: “Ну и хуита получилась”. А тем не менее одним тем, что получилось ничего, оно и оправдано.
Письмо на салфетке имеет определенный характер, романически ироничный. Ты как будто заранее пишешь то слово, которым кто-то оботрет губы, никогда его не узнав и не прочитав.
Есть в этом флер недосказанности, дурацкая записка двух мальчишек посреди какого-то заведения. Вот приходит господин, господеса, альтушка, ну и их день станет лучше от одного столкновения, автоматизм отступит, и, быть может, они улыбнутся.
Лично я чувствую себя лучше, находя какую-то дрянь на стене. Думаешь о том, как кто-то хотел положить сюда маячок внимания и, может, даже и не о нём самом, а о них, будто мир становится больше.
И ведь даже не смысл, а именно пространство смысла вкладывается в салфетку. Если её смять и бросить на пол, то нашедший обретает и тайну. Представьте: написать “приходи сюда в…”, и дальше все стерто.
Он развернет и увидит осколок, которого нет. И поднимается ряд вопросов на призывный клич этого комочка красного цвета на полу обычного бара.
Отчего человек скомкал ее? Что значит эта нелепица в виде стихотворения? Да и кому бы вообще нужно писать стихи?
И столько вопросов способно подарить веселое дрянное слово, заброшенное в жизнь дурацким плотиком, сшитым из пластиковых бутылок.
Можно бы даже и из пивных, чтобы качало веселей. Но боюсь, такой плот не поплывет.
9
И ведь даже нельзя повторить путь отрицания. Даже он закрывается, и ты видишь вытоптанный луг, перегонный скот, что мигрирует дальше до счастья. Даже выжигание полей и то может прискучить тем, что проплешин на поле хватает и там нет твоего пути.
Обернуться некуда, даль размежована представлениями о ней, можно бы броситься в машину. Не чтобы самоубиться, а чтобы слиться с ней, стать её колесом, что видит мир как череду головокружений и неожиданно оказывается в месте, где оно никогда не бывало. Или в месте настолько привычном.
Слиться, разбиться, не быть собой. Стать себя больше, чтобы выйти за тело. Неспешно, несмело ноги шагали, измеряя асфальт под ногами геодезическим циркулем. Но все его измерения никто никогда не фиксировал.
А он уходил дальше и дальше от точки начала, считая себе на уме, надеясь не сбиться.
Небо маслом ложилось, всё больше стирая шаги облаками. Казалось, пора бы и падать, но оно почему-то держалось, и птицы рядом кричали. Так, наугад, невпопад, скорее, чтобы нарушить молчание, чем по какому-то поводу.
Ветер то небо уносит, ветер дальше мысли уносит, по шерсти полей он проходит, погладит и уходит дальше летать.
10
Оно начинается не сначала. Оно все всегда начинается не сначала. Как тот разговор прохожих сплетенный паутиной слов, настолько тонких едва видимых. Когда ты его пересекаешь, то рвешь паутину и слышишь обрывки. Они без начала, без контекста, но обретают новую силу.
Мальчик сказал “Солнечно”. И это как будто это что-то да значит.
Как будто это неизбежность жизни начинать фиксировать себя не с начала. С начала нет ничего и никакого дела, возможно даже нам самим скучно свое начало.
А потом переломный момент и есть дело и копятся воспоминания, как будто щелкнули тумблер на новом устройстве.
Все что было со мной лет до трех мне придумали напоминаниями на семейных застольях.
—А ты помнишь как играл с Бабой Настей в карты?
нет киваешь ты головой.
—Ты тогда как и сейчас не любил и не умел проигрывать
Тут ты приосаниваешься будто это что-то крутое не умел проигрывать, ты думаешь в этом сообщении, те греческие герои из мифов Куна. Но в этом конечно урок
—Так и что я Бабу Настю выигрывал?
—Ты ей проигрывал всегда. Играли в дурака вы с ней и ты все проигрывал как и всегда. И вот баба Настя тебе кладет на погоны, говоря Андрей ты дурак. А ты в ответ сама ты дура, дура, дура
И стол взрывается хохотом.
И сам ты помнишь это только из этого пересказа. Пересказа которого возможно не было и ты его себе придумал. Но вот такое оно начало личности.
Проходя мимо парочки я зацепил пару слов
—Деревья растут на солнце
—Куда же им еще расти
Куда же им еще расти?
11
—Сколько ступенек разом можно перепрыгнуть?
Все застыли и посмотрели на Макса. Он напряг свою ногу и абордажным крюком выстрелил ею на ступенек этак пять. После схватился за трос перил и начал перебрасывать себя. На последнем рубеже, когда две ноги были уже на ступеньке... Но он удержался и не упал.
Я тоже, недолго думая, решил попробовать, раз в общаге на лестнице образовалась Олимпиада. Почему бы и нет.
Брать пять ступеней было глупо, с моим длинным телом и семь казались шагом. Но тут именно дело в том, что казались: как только я без усилий увёл ногу к семи ступеням, появилось неприятное дрожание ноги. Она явно не готовилась совершать космический перелёт.
Но отставить. У нас Олимпиада, люди ждут. Ну и люди проходят без интереса, но ведь есть те кто в Олимпиаде.
Выстрелив ногой, что пружиной, я почти догнал свою отстоящую ногу. Но инерции я не рассчитал, и вторая нога ушла чуть выше седьмой ступени. Благо трос перил удержал меня. И я не упал.
Зачастую мне казалось веселым срезать ступени, как будто секунды были возвращены у жизни до момента, как их истратить, и она недовольно ворчала: они не ее.
Если так приноровиться, за пару проемов можно было сэкономить что-то около двух дополнительных морганий, не таких, чтобы луп-луп глазами, урывками, а со всей приятностью погасающего солнца и возвращенного утра. И так целых два раза, неспешно, со смакованием того, как разлегся в ванной.
Это вдобавок к тому, что, если завтра у лестниц не будет хватать ступеней, то я уже знаю, что делать, если их нет. Правда, со временем не хочется больше бежать, экономить, даже хочется сказать: повзрослел и стал сдержан.
Но две ступеньки - всё ещё одна ступенька.
12
Так ли важно, куда заводит идея? Мы сидели, трендели с Андреем.
—Вы куда разговор вообще строите?
Это так неуместно и глупо - спрашивать цели у течения реки. Мы, быть может, начали с формальной причины, оно так и было, но та скрылась давно за горизонтом. Я не знаю, о чём там, но вроде такая была.
У меня так всегда как засядешь болтать так мысль летит удалая и ты сам не заметишь, как сменились эпохи, контекст и дискурс, хуяк и вот мы сидим с другом говорим о судьбе России. Ладно бы пьяные это понятно, а так с бухты барахты "Ты как" теперь о России.
А мысли кружили птичьими стайками.
Вот мы сейчас обсуждаем тут бытовуху и не успеешь ухнуть уже сидим с товарищем читаем антисемитские книги про заговор, найденные на полке бара за горой других книг. И все распускает до шутки, вот друг мой приносит Рекорды 2008.
Ну и это конечно вайб, типографика вах, как в дешёвых журналах.
О, та самая дура, что ногти растила, чтоб втиснуть себя в рекорд…или вот мужик, что на силе сосков тянет машину.
Короче странно отбитый поток.
Мой товарищ найденый шот бросил в пиво, чтобы мысли поплыли дальше рекой
Или вот.
Начинаешь с того, что похоже пора расставаться.
Остаться
И все, не выходит теченье беседы из русла. Несется все дальше, всегда за меня и природу, и бога и может быть..все. Речь растёт плывет.
Дождь.
Сегодня на улице дождь. Значит в баре сидеть продолжаем.
13
Мысли всегда ищут приют у водоема или дороги, странно немного просто идешь и мысли, что собаки без поводка тянут тебя. Хотя нет, с поводком грузом тянут к воде.
Быстрей, быстрей - работаю лапы моей упряжки. Не ясно правда кто для кого тут хозяин.
Всегда оно так.
От жары только одно спасение в прохладном бризе.
Волны понемногу лились, впадали, втекали и становились прямоугольниками. Простыня для спанья должна быть разглажена и вот заломы солнца распластались все змейкой.
Мыслям почему-то кажется что вот эти стайки змеек и являются их братьями по жизни или им веселее кататься на змейках разрезая гладь водомеркой.
И вот, одна мысль опустилась под воду.
Вы не подумайте, что я против экологии и бросаю токсичные отходы, просто ей захотелось напиться зачем-то, а живот ее безразмерен. Понимаю не самая частая проблема, но так бывает, сколько муравьёв утонули в дожде из-за жажды.
А мысль это правда, нет нет да плывет.
Думаю собачникам тяжело постоянно поддаваться на зов паводков в руках, или с ними сражаться, говоря я все еще тут большая собака.
Ветер приятно бросался объятьем в лицо, будто старый приятель.
Ну ладно, ну ладно ваша взяла. Я все мысли спустил погулять и пошел гулять также сам.
14
Случайные пространства тут и там островками рисовались глазами. Улицей дальше уже иной вайб лежит на деревьях, вплетен проводами в уборы и шьётся стежками всё дальше до горизонта.
Мы с Ваней остановились.
Нас захватила музыка, просто случайная музыка. Несложная, непростая, каверная. Она создавала пространство.
Я буквально видел отчерченный людьми круг её влияния.
Самое приятное в случайной музыке: она преобразует город. Кто-то идёт дальше, чуть пританцовывая, кто-то встраивается сценой и радиусом, а кто-то безразлично перешагивает дальше. В такие моменты становится неважно, что там играет, вы все чуть пританцовываете и припоёте. Все входят негласно в ритуалы.
—Луч солнца золотого
От вокалиста улыбка проходит стрелой через лица навылет, скачками пинг-понга, и долетает до дальних.
Мужчина с таксой стояли, такой предстарик и такса такая. Прогнутая временем, уже не мост на опорах, скорее гамак. Шагают неспешно... И на секунду улыбка.
Рядом хлопки выводили ударными ритм. Их подхватили другие и хором другие. Клавиши мило, неспешно держали по-братски гитару, ей не давая упасть. Два голоса будто сливались.
Точнее, ну так. Порою сливались, порой отливались. Сходились и порознь снова. По-доброму так, по-простому, без лишних желаний. Сцена росла, разрасталась. Люди всё больше включались.
Ваня дернул меня за рукав:
—Ну что, пошли дальше бродить?
И мы пошли.
15
именно что сформировалось быстрее, чем я успел осознать, успел догнать шагание мысли. Хотя обычно, напротив, меня просят подождать.
—Ну куда ты бежишь
—Так ты отдерни меня за руку. Я просто не чувствую
Из-за того, что ноги были даны опорами ЛЭП, а ширина похожа на надувную лодку для двухместной рыбалки, мне так тяжело заметить, как я удаляюсь.
Какими же тогда должны быть ботинки у мысли, если она не замечает меня? Возможно, они размером с пару тысяч кирпичных зданий, а она такая: да мне второй размер, пожалуйста, опять маломерят.
Но что-то я сбился.
Может, только потому нам и кажется, что мысль мелькает, летает, телепортируется, что всё происходит настолько над нами. Что тень ноги мы примем за тучи.
Ветер, что снова задует, это только сила шаганья, что вверх облака поднимает над той же огромной ногой. Которой, быть может, и нет.
16
Между делами приходит письмо и буквы на ум, когда нет больше щелей и смысла и некуда больше укрыться, когда, кажется, тетрисом падают блоки. Но есть небольшой зазор, и он станет письмом.
Ты не знаешь, что это как кариес: плесень разойдётся, захватит другое. Все эти блоки будут трещать маракасом, похоже, и вправду слоится кусками пространство.
В такие минуты между смертью и жизнью можно вынырнуть в выдох, посмотреть на пространство вокруг с любовью во взгляде.
Лишь прощаясь, почти на разрыве, просыпается чувство, что на картинах у импрессионистов, что бахнули абсента. Линии мелькают быстро, вздуваются вены, и видишь, как светом зонирует комнату: вот вам зона комфорта, а вон темница для прочего, что не вошло.
Течет письмо, идет неспешно. Встречаюсь с людьми и словами.
—Ты там сейчас не занят
—Нет подходи конечно
И временно стихнет ветер в душе, стихнет поезд по составам, у него время простоя сколько-то там. Пассажиры, можете выйти.
Вот ушла.
Ушли.
Понеслась.
Набирать, срывается ритмом по клавишам.
При этом, конечно, желанье держит в вечном прогибе мостом, ты не то чтобы полностью плот, скорее бумага. Время что-то стекает, но ты об этом не знаешь в момент, как исчезли часы.
Унеслось часа два просто так, растворились и воздухом стали. А ты о том и не знаешь.
17
Я пришёл в мир указателей. Мне сказали: хорошее - то, доброе - это, красивость - это, развилка - вот тебе сразу имён. И идешь себе, возвращая свой мир первозданный, когда всё уже существует, но еще не названо всё.
Букашка раздулась до символа, знака, возможно, влетела в рассказы и в шелесте крыльев жужжала, садилась на землю, кусала картошку. Взмывала божья коровка, с меня отрываясь, летнее солнце вбирая, от страха сжималась в семя и падала в землю. Интересно, могли бы зачем-то взрасти божьи деревья таким нелепым моментом.
Шумела листва, поднимаясь, как шапки, листья вздымались, то ли привет отдавая, то ли прощаясь в пока.
18.1
капля дождя
встает моноклем в глаз
образуя оптический прицел
вместе с моими очками
но из-за разницы линз
она дает размытие
18
Вот картина Хулио Фернандеса, или как-то так, шедевр потерянный и запрещенный. И так после Бодрийяра пошло обо всём том говорить, но ему повезло не дожить до крайних моментов. Как будто пророк защищен одним тем, что не видит распада, он его ощущает, но не видит физически. Как много поэтов расстроились бы, что они угадали.
Так вот, Хулио Эрнесто Фернандес родился у мамы, жил с папой, уроженец богатого края, может, Испании или где сейчас красиво рисуют. Зарисовал запретную тему любви демона с ангелом, или ангела с демоном, в общем, маслом всё. Искусствоведы зло веками скрывали, как и то, что египтяне в пирамидах сидели по макам. И, честно, так странно и глупо писать анекдот про Пупу и Лупу в комменты, чтобы проверить, есть ли там кто живой.
Но что же скажу я, куда и зачем информация? Хулио Эрнесто Фернандес, ты ответь, если ты существуешь: к чему знать о тебе мегабайты? Моя память не братское кладбище, а библиотека со склепом.
Эрнесто, прошу, ответь мне.
Сколько красок пошло на этот шедевр? В какой промежуток времени, где собрал ты её таким пышным букетом? Вроде не было даже пленэров, а ты всё же нашёл, не в церквях же накрафтил.
Хулио Эрнесто Фернандез, почему бы тебе не ответить дуэлью, ну, короче, нормальным ответом? Не ссылайся на годы смерти, что тебе приписали. Разве то, что ты умер, означает, что не выйдешь ты встретиться с честью?
Хулио мне не ответил, таких Хулио было до фени, если честно, то дохуа.
19
Если всё идёт с ниоткуда, почему мы так боимся уйти случайно, не вовремя, пока не закрылась арка персонажа, не get rich, а dying. Хотя, казалось бы, открытый чеховский финал, доигрывание музыки жизни, как хлопнули крышкой рояля.
Неужели так важно успеть? Да и что же успеть? Успеть постоянно мало, всё, что хватается взглядом, хочется взять с собой в пирамиду.
Может, только тем нас и пугает не взятая в музыке фраза, что ещё бы немного, и вечность... Но певец был небрежен или, хуже, намеренно бросил, будто нам обещали другое: до рая пешком, а тут ничего совсем, ничего, кроме окрика эхом.
Но при этом так звонко играет слоистое эхо, говоря: я было и этим, но теперь уже то. И я возникаю над миром.
Помню. Встал я после похмелья, вроде бы где я и кто я, понятно, но так тяжело просыпаться как-то случайно.
Никогда не узнаю, что я упустил, не усвоил, что видел, что я не помню. Да, может, неважно. Тогда время тянулось годами, так пошло, как на картине Дали. Каждый шаг вязнет в трясине, будто года проходили, но прошло только пару минут.
Или вот другая случайность: я просыпаюсь спустя недосыпы, на часах время 11, на улице темень, зима. Я давай бежать на работу, ведь я же сейчас опоздаю, а, как оказалось, было лишь 23 часа.
Или я просыпаюсь, на улице серая слякоть, сколько - неясно, вроде бы вечер... Тучами небо, на микроволновке 19:00. Открываю прогноз, а времени только всего шесть утра.
И всё так условно, случайно.
20
Писатели, что писали для жизни, стали средствами эскапизма, те, кто хотел коснуться жизни, уносились всё дальше. Книжная явь над глазами напоминает болезнь, когда в житейской ошибке ты видишь: а мне говорили, оно так и есть.
Корью бросались лучи на дома да квартиры, как будто пространство для жизни в себе магистрально больно и тем не менее правда. Деревья листвою шуршали, собой всем сообщая: и у нас много листов.
И было мысленно как-то, даже немного туманно... Киерко, что-то и, кстати, здесь я сдаю с головой.
Ныряю и вновь вдыхаю, пусть не Киерко хотя бы, пускай тогда будет Бобок.
Это по форме неважно, мир песочком ссыпался, блуждал, скользя по асфальту, сквозь камни стекая струёй. И уносился все дальше, а книжки всё опадали, нести любимые книжки песку на себе тяжело.
21
Уродливость красить костюмом похоже на выстрел, на вынос корзины. Как будто бы бантик выводит акцентом: тут грустно лежать, я мог бы украсить подарки, а вынужден вдруг подчеркнуть некрасивость, глумиться, а я не такой. Я хотел быть вплетённым в косу той красивой девчонки.
И страшно холодный бессмысленный образ... закипит, раскаляясь до запаха, вони. Тяжело, невозможно смотреть.
Оттого ли, что видишь, как стружки, обрезки стали явлением, полноценны зачем-то.
Безотходное, блин, производство.
Лишь отходы всё ходят ногами. Неясно, однако, была ли на это причина.
Что делать тому, кто родился и своим лишь рожденьем эстетику скинул?
Время, ну что же молчишь ты? Ты же видело многое разом, неужели только с пожаром можно заметить, проверить? Неужели всё это в целом один большой тест?
Испытание силой цитаты.
Чтобы после сказали: он был вполне ничего, но согнулся в последнем же раунде. А я на него тогда ставил, ведь коэф был ого-го.
Но тот, кто боится пожаров, тот сам их и не жжёт.
22
А ведь поле что море, и море что поле, один только цветовой контраст и держит, и дает ощущение заземленности, но если бы вода была коричневой, а земля синей, как бы вы нашлись?
Доверие материалу идет оттого, что доверять больше как будто и нечему, и сама материя обман и договор, что нужен, дабы не оторваться до неба с земли до того, как призрак начнет отбывать в сиянье солнца.
И всё же вот подхожу я к прохожему, или прохожий проходит ко мне. Наш образ скачет пинг-понгом глаз, каждый хочет запустить образом в другого, чтобы сам расслабиться.
У Чехова ветер говорит о любви, а мой ветер груб: раздевает деревья, лезет под кожу и домогается открытых участков. И в то же время нежно качает лодочки листьев, кружит вертолетиком вальсом.
—Сейчас окончание весны
—А скорее начало осени
И даже одежда и та одинакова и она предательница ничего не говорит.
23
Рука не скована даже бумагой, летает, как специи в Рататуе. Вот мысль пошла, и ей связки узлов на себе тянуть, что несколько лошадиных сил, а раньше начать запрягать, напитать чернилами перед дорогой.
Сейчас же всё идёт само, выдохом табачного дыма, сужается пространство мысли с каждой затяжкой. И важно, неважно, летит во весь опор, зелёный лесок стал линией, сглаженной с краю, и в целом похоже то ли на Пита Мондриана, то ли на американских пацанов, рисовавших свитеры для эмо-групп первой волны в галереях.
Спидлайны, так много спидлайнов, мне дуют в лицо, волосы враз разметая. Быть может, хоть кто-то из них упадёт в золотое сечение.
А я прыгаю, бегаю, мысль легка, будто снял утяжелители Рока Ли. Смотрите, в полёте, и скейт ставлю на рампу. Приземлил дурацкое олли.
Но так и не сумел в детстве поставить кикфлип.
24
Искусство не может ответить, сломаться. Оно вынесет всё, у него стальной хребет. Потому я могу позволить себе быть лишь с ним до конца откровенным. Оно не надломится.
Грузить можно тюки, гранаты и взрывы, ему хоть бы хны. Потому как я знаю, оно вынесет всё.
Люди едва ли такие. Положи лишний груз, несродный конструкции тела, и ты увидишь падение. Птичку не проектировали под таскание камней. Но ведь есть бомболёты, в них можно кидать множество слов и сомнений, вещи, которые я ношу в себе, и они полетят, для них это только доставка, а я завтра буду как новый.
И, возможно, имеется лётчик переходящий материй. Таких я встречал по жизни, вечные странники, что летят на гранатах, толкаясь от взрыва. Таких мало, приятно их встретить.
Есть, конечно, надежда.
А пока что искусство.
Вроде такие простые мысли, но они рождаются только в момент диалога, когда другой человек подсветит тебе тебя же, даст лучше понять свою уязвимость.
Мы сидим с Вовой в кальяшке, обычное дело, но повод. Всегда дело в нём. Мы обсуждаем крушения.
Часто бывал я в кальяшках и обсуждал чужие и свои крушения, и они выходили выдохом дыма из лёгких. Посидишь в таких разговорах, поймёшь: ты не одинок и жить так хорошо, хотя странно, обсуждаем крушенья, а жить так хорошо.
Просто я очень рад видеть друга.