Альманах Ильи Шевченко
Оглавление:
Рово
Рома и Вова дружили с пяти лет и очень этим гордились. Сейчас они уже выросли – Вове было двенадцать, а Роме аж целых тринадцать, о чём тот постоянно напоминал. Сей зимний день ничем не отличался от других дней декабря. По небу кружили снежинки, пугливо и робко планируя на землю. Тонкая белая вуаль покрывала всё в округе, деревья, машины на автостоянке, трансформаторную будку, детскую площадку… Было холодно, но не настолько холодно, чтобы сидеть дома. Что делать в такую погоду, если тебе двенадцать лет? Играть в снежки? Они уже наигрались. Кататься с горки? Она ещё не образовалась. Мало снега. Местами из под него проступала земля, как уродливая залысина.
– Давай слепим снеговика? – предложил Вова.
– Из чего ты го лепить собрался, дурачок? Снега почти нет!
– Придумаем что-нибудь! – сказал Вова задорно, стараясь подавить обиду в голосе. Вову задевало, что Рома его обзывает, но он не хотел разрушать их дружбу и поэтому прятал обиду глубоко внутри.
Так они и поступили: сгребли весь снег в радиусе десяти метров, из него соорудили два больших кома. К этому времени вялый снегопад прекратился, дети с игровой площадки незаметно исчезли. Больше не раздавались их смешки. Тишина опустилась на двор.
Вове стало неуютно. Он и не заметил, как другие дети ушли домой. Почему так быстро? Ещё и шести часов нет. В это время в песочнице ещё возится малышня, а ребята постарше даже и не думают идти по кроватям. Вова поднял взгляд на хмурое небо. Серые тучи укрывали небосвод свинцовым одеялом, из-за чего казалось, будто уже наступил вечер. Солнце пыталось пробиться сквозь завесу, оно тонуло, захлёбывалось…
– Снеговик будет двухэтажный или трёхэтажный? Эй, тормоз!
Вова вздрогнул, оторвал взгляд от неба. Рома опять обзывается на ровном месте. На мгновение Вова представил, как разбегается и со всей силы бьёт обидчику по лицу. Стало чуть легче, Вова улыбнулся. Рома улыбнулся в ответ, не подозревая о тёмных мыслях друга.
– Трёхэтажный, – сказал Вова.
– Ясно. Значит, голову будем лепить из говна, – пошутил Рома.
– Автомобильные покрышки? – робко предложил Вова.
– Ты что, дурак? Они же огромные.
– Ну тогда, тогда… – Вова почесал в затылке. – Знаю! У меня дома тыква лежит, осталась с Хэллоуина! Есть её уже нельзя, но она отлично сгодится для украшения! Для снеговика самый раз.
Роме понравилась идея. Вова сбегал домой и притащил здоровенную тыкву. Они водрузили её на место головы снеговика, предварительно вырезав на сочащейся мякоти глаза, нос и рот. Опыт вырезания рожиц на тыквах у них уже имелся. Они занимались этим каждый Хэллоуин дома у Ромы, вопреки тому обстоятельству, что родители Вовы запрещали сыну отмечать Хэллоуин. Родаки без устали твердили, что Хэллоуин – богомерзкий, языческий праздник. Если бы не их запрет, Вова, вероятно, не обратил бы внимания на этот праздник. Но как удержаться, когда тебе что-то запрещают? Никак. Тыкву он притащил тайком к себе домой и спрятал под кроватью перед наступлением Хэллоуина. Собирался отметить праздник тьмы, когда родители будут в отъезде. К сожалению, планы изменились, родители никуда не уехали, тыква где была, там и осталась лежать, тухнуть… До сегодняшнего дня. Вов чуть-чуть помедлил перед тем, как вытащить тыкву из под кровати. Смешно признаться, он её немножко боялся. Иногда, в темноте, ему казалось, что тыква смотрит на него и чего-то ждёт.
– Готово, – произнёс Рома, уперев руки в бока и с гордостью разглядывая своё творение.
– Почти. Осталась последняя деталь. Самая важная, – загадочно проговорил Вова.
– Какая? Руки что ли? – удивился Рома.
– Нет.
– Шапка?
–Да нет же…
– Член?
Вова закатил глаза.
– А что же? Говори! Не томи!
Вова знал, что его друг нетерпелив и не любит загадки. Он нарочно медлил с ответом. Это была его маленькая месть.
– Имя, – веско произнёс Вова.
– Знаю! Тыквоголовый!
Вова вздрогнул. Он совсем недавно смотрел фильм с таким названием. Тыквоголовый – имя демона, призванного из Ада, чтобы отомстить обидчикам. Зря он посмотрел тот фильм.
– Нет! Мы не станем его так называть!
– Боишься? – усмехнулся Вова. Он тоже смотрел тот фильм вместе с Ромой, но Рома не испугался, для этого у него недоставало воображения. – Ну тогда… Тыквик?
– Нет! Всё равно похоже!
В любое другое время Вова так не испугался бы, но только не сейчас, в эту самую минуту, когда солнце задыхается, уродливые тучи оккупировали небо, шепчущая тишина обступает со всех сторон, а гниющая листва высовывается из под тонкого снега как кости из разрытой могилы. Именно сейчас не стоило так шутить, потому что кто-то или что-то могло услышать.
Рома увидел, как друг побледнел, и рассмеялся.
– Вот ты трус! Не знал, что ты такой трус! Я же ничего такого не имел в виду… У него тыква на месте башки, как ещё его называть прикажешь?
– Назови как-нибудь иначе. Назови, я не знаю… Рово. По первым буквам наших имён.
Рома пожал плечами.
– Да пофиг вообще. Рово так Рово. Это просто имя.
- * *
Этой ночью Вове не спалось. Он елозил по кровати как в лихорадке. Пытался найти удобную позу. В груди поселилось ощущение тяжести, и оно нарастало. Около двух часов ночи он стал проваливаться в долгожданный, блаженный сон, как вдруг чей-то голос произнёс его имя. Вова уже открыл глаза, когда голос прозвучал снова:
– Ты узнаёшь меня? Это я, Рово.
– Где ты?
– Там, где ты меня оставил. Где ещё мне быть?
– Но как ты… – Вова приподнялся на локте, бросил быстрый взгляд в сторону окна. Угол обзора не позволял увидеть то место. Но снеговик был там. Вова это чувствовал.
– Как я разговариваю с тобой? Ну я же не простой снеговик.
– А какой? – Вова судорожно сглотнул слюну. Упал обратно на кровать. От ужаса он не мог сдвинуться с места.
– Волшебный. Давай не будем тратить время на глупые вопросы. Поговорим о том, что тебя действительно тревожит.
– Сейчас меня больше всего тревожат голоса в голове, – невесело пошутил Вова.
– Я в твоей голове, но я абсолютно реален. А ещё я вижу твою душу. Я знаю, что ты скрываешь сам от себя.
– И что же это?
– Тебя все обижают, а с тобой так нельзя.
– Что ты хочешь? – прямо спросил Вова.
– Не я хочу, а ты. Чего ТЫ хочешь. Вот что важно.
– Я хочу поспать, ты можешь это устроить? – Вова произнёс это почти с иронией, невзирая на страх.
Ответом было молчание. Вова боялся, как бы Рово не обиделся. Если он был демоном, вселившимся в неживой объект, злить его не следовало.
Вова думал, что сегодня он точно не заснёт, но веки внезапно налились тяжестью, и он провалился в темноту.
Ему снились подзатыльники отца и упрёки матери. Снилось, как родители заключили его под домашний арест, когда Вова разбил окно попрыгунчиком. Снилась первая двойка и нагоняй, устроенный ему дома. Снилось, как мать однажды в сердцах назвала его прыщом на жопе. Снилось, как его толкнули на перемене в первом классе, да так, что Вова ударился зубами о батарею. Сделавший это не извинился. Просто сказал «ооо» и округлил глаза.
Ему снилось и то, чего он не мог видеть, чему не мог быть свидетелем: как шепчутся за его спиной одноклассники, как Рома называет его дурачком в разговоре с другими мальчишками. Снилось то, чего он не делал: как он заглядывает в окна чужих домов на Хэллоуин и видит там праздник, на который его не пригласили… А ему так хочется туда, где светло и где смеются звонкие голоса. Но эти выродки ему запретили. Выродки не хотят, чтобы он был счастлив. Хотят, чтоб он был послушным, удобным, соответствовал их представлениям о благе….
Они заплатят. Они все заплатят по счетам, а самым первым – Рома.
Перед глазами снова возникло снисходительное лицо друга. «Дурачок», – по слогам сказало лицо, медленно двигая губами, и Вова проснулся. Пальцы сжимали простыню. Не в страхе, нет. От страха ничего не осталось. Это была чистая, неразбавленная ярость.
***
Вова опоздал на первый урок, потому что по дороге в школу он остановился поглазеть на снеговика. Пытался если не увидеть, то почувствовать присутствие чего-то потустороннего. Но это утро ничем не напоминало вчерашний вечер. Ярко светило солнце, звенели голоса. Тыква покосилась, вошла внутрь тела снеговика. Это из-за того, что снег таял. Сегодня потеплело. Значит, скоро от Рово ничего не останется.
Вова хотел сам закончить работу, начатую природой – уничтожить снеговика и вместе с ним то существо. Ему помешал Рома, появившийся из-за угла.
– Ты чего делаешь? – спросил он, увидев, как Вова пинает снеговика. – Наш труд хочешь уничтожить? Наше совместное детище?!
– Ему и так конец.
– Тем более! Зачем усугублять?
Снеговик от пинка Вовы покосился, стал заваливаться вбок. Рома смотрел на приятеля с насмешкой, в его глазах читалось: «Что, зассал, да?».
– Ладно, фиг с ним, – пробубнил Вова и устремился в школу. Он не хотел выглядеть трусом перед другом. Снеговик и без его помощи растает пару часов. Как пить дать.
- * *
Никак не удавалось сосредочиться на том, что говорил учитель. Мысли, как примагниченные, возвращались к проклятому снеговику. «Надо было его всё-таки разрушить», – думал Вова, глядя в окно на падающие снежинки. Да, снег снова пошёл. В других обстоятельствах Вова был бы этому рад.
Он не сразу понял, что к нему обращается учитель. Мозг отсеивал поступающую информацию. Лишь когда его имя прозвучало в третий раз подряд, Вова повернул мутный взгляд.
– Да, Игорь Степанович, – бесцветным голосом отозвался он. А краем глаза смотрел в окно, на снег. Проклятый снег.
Учитель повторил вопрос. Вова с трудом уловил смысл, ответа он не знал. «Ммммм», – был его ответ». Учитель красноречиво покачал головой. На задних партах кто-то смеялся. Кто-то всегда смеется.
На перемене друзья перекинулись парой слов. Вова предложил прогулять уроки. На самом деле он хотел вернуться и уничтожить Рово, растоптать его тело, и раздавить тыкву – самое главное, раздавить тыкву, всё дело в проклятой тыкве. Сделать это он хотел втайне от Ромы, могущего ему помешать. И в то же время не хотел идти туда один. Эти импульсы логически противоречили друг другу, но Вова в эту минуту не думал рационально.
– Ты что, забыл про субботник? У нас уроки до полудня, а потом мы отправимся разгребать снег. Субботники лучше не пропускать. Это тебе не математику прогулять.
– Точно, – помрачнел Вова.
А про себя подумал: «Сделаю вид, что работаю, и сбегу, потом вернусь обратно. До дома рукой подать. Никто не заметит».
– Ты какой-то смурной сегодня, – произнёс Рома, подозрительно глядя на друга.
Снега было мало, как и вчера, но руководство школы таки мелочи не беспокоили – субботник запланирован и должен пройти по плану. Если бы снега совсем не осталось, им бы придумали какое-нибудь другое задание.
В подсобке все получили лопаты. Вова каким-то образом оказался впереди очереди, взял инструмент и отошёл в сторону, дожидаясь друга. Кто-то толкнул его, проходя мимо.
– Эй, не торчи тут, не мешайся, – рявкнул Виталик. И Вова испытал жгучее, непреодолимое желание ударить его лопатой и продолжать бить до тех пор, пока урод не престанет шевелиться. Желание было настолько сильное, тело перестало управляться разумом – пальцы сжались вокруг древка, рука приподнялась. Виталик отвернулся, ничего не замечая.
– Ну, готов? – раздался под ухом голос Ромы.
– Да, – ответил Вова, опуская руку с лопатой. Медленно, судорожно выдыхая. Он сделал вид, что рассматривает инструмент.
Они вышли на улицу, в снег. Тучи снова заслоняли полуденное солнце. Лучи света с трудом пробивались сквозь тучи и снегопад. Поднялся ветер.
– А погодка-то расшалилась, – присвистнул Рома.
– Да, – ответил Вова отрешённо.
– Слушай, ты, конечно, всегда был тормозом, но сегодня ты прям жжёшь. Чё с тобой? Это как-то связано со вчерашним?
Сказать ему или не сказать? Сказать, что разум словно уплывает, а тело перестаёт слушаться? Сказать ли ему, что да, это определённо связано со вчерашним? Рома только посмеётся над ним, как всегда. И всё же Вова решил сказать. Он открыл рот, но его прервали. Завхоз громко раздавал указания. Голос у завхоза был неприятный, грубый.
Завхоз учитывал, кто кому друг, поэтому Вова и Рома оказались в одной группе. Их отрядили сгребать снег на задворках школы. Ну и ещё на троих человек, но те ошивались где-то в стороне. Это было хорошо. Вова всё ещё рассчитывал убежать.
– Мне надо отойти, – сказал он, даже не приступив ещё к работе.
– Куда?
– Сделать одно дело. Сделаю и сразу вернусь.
– Та-а-к-с, – протянул Рома, сощурив глаза. – Значит, храним тайны от лучшего друга? Всё поня-ятно.
– Отстань, ты не втыкаешь, – сказал Вова и повернулся, чтобы идти. Он был удивлён, что тело го слушалось. Ели его сознанием овладевал демон, то разве не в интересах демона всеми силами препятствовать задуманному? Однако если демон в нём, то какую роль выполнят сам снеговик? Непонятно… Является ли Рово чем-то вроде радиостанции, передающей импульсы ему в мозг? Тогда тем боле надо его уничтожить!
Вова ускорил шаг. Лопату он взял с собой. Она ему пригодится.
Дорога от школы до дома занимала десять минут. Вова проделал её за пять, почти богом. Настолько ему не терпелось уничтожить исчадие Ада. Рово, покосившийся и подтаявший, стоял на прежнем месте. Главное, снести ему голову. Во всём виновата проклятая тыква. Вова не сумел бы объяснить, откуда он это знает, но он это знал.
Только одна мыль ярким красным пятном разрасталась в сознании, вытесняя все остальные. Убить. Уничтожить. Накопленный годами гнев грозил разорвать изнутри.
В последнюю секунду кто-то схватил го сзади за плечи. Вова вырвался, обернулся.
– Ты! – злобно выплюнул он в лицо друга.
– Это и есть твоя тайна? – спросил Рома, отступая на шаг назад. – Я немного разочарован. Ты хочешь разрушить наше детище. Ты боишься его, так? Ты боишься Тыквоголового! Ну ты и дурак!
– Не говори так со мной! – рявкнул Вова.
– А то что, ударишь меня лопатой? Брось, ты же не псих.
И хоть Рома говорил с насмешкой, в своей обычной манере, в глазах его читался испуг. Вова понял, чего добивался снеговик. Он пробудил в нём дремлющий гнев, чтобы Вова прибил лучшего друга, а потом кто знает, кто будет следующим… Начав убивать, сложно будет остановиться.
Рово не учёл, что гнев может быть направлен на него самого. Этого он не учёл, кусок дерьма. Что ж, получай!
– Не смей! – крикнул Рома одновременно с тем, как лопата с размаху опустилась на голову снеговика.
Тухлая тыква разлетелась на шесть кусков. Вова не успокоился, пока не растоптал в кашу каждый из них. Рома наблюдал за приятелем с отвращением и ужасом. Видимо, никогда раньше не видел друга таким злым.
– Вот так! Хотел разозлить меня! Получай! – приговаривал Вова, прыгая на кусках тыквы и потрясая лопатой. Вокруг летали брызги тыквенного сока.
– Ты… ты ненормальный, – проговорил Рома, преодолевая ступор от увиденного.
Вова резко повернулся к нему.
– Ты предпочёл бы, чтобы это была твоя голова? Вот было бы кровищи, а? – Вова хихикнул.
– Ты сделал это, потому что боялся?
– Это был демон. Мы с тобой вчера создали демона, втыкаешь? Он залез в мою голову, хотел спровоцировать меня на убийство, и спровоцировал, только не учёл, что… – Вова развернулся, указал на обезглавленного снеговика лопатой. Он осёкся на середине предложения. Внезапная догадка посетила его. – А может быть… А что если он этого и хотел? Да, точно, он этого и хотел!
– О чём ты говоришь? Ты псих! Всё, я звоню в дурку!
Вова его не слышал, он словно разговаривал сам с собой.
– Рово понял, что я хочу его уничтожить и позволил мне! Он не захватить меня хотел, а освободить. Хотел, чтобы я выпустил своих демонов. И знаешь что? Я чувствую себя свободным! Наконец то!
– Ты конченый идиот!
– Идиот? – прошипел Вова, – Я покажу тебе, кто идиот!
Лопата не воткнулась в голову, как он видел это в фильмах ужасов. Не так-то просто пробить человеческий череп. По лицу Ромы ручьём текла кровь. В последние секунды своей жизни он пытался что-то сказать, беспомощно шевеля губами. Вова был настойчив: продолжал, пока лопасть не пробила кость. Очень хотелось услышать чавкающий звук. Вова любил чавкающие звуки.
Теперь надо разобраться с этим Виталиком, а потом с этим ублюдком завхозом, потом Игорь Степанович, потом родители… Только надо быть осторожнее.
Лимбо
Гоша умер, пытаясь достать банку соли с верхней полки. Он чувствовал, что табуретка опасно наклонилась, но его пальцы уже касались банки, и он подумал, что ещё одну секунду табуретка устоит… Не устояла.И даже тогда у него были все шансы угодить в больницу, а не морг, если бы на пути между головой и полом не очутился угол стола.
Он очнулся в странном лесу и с тех пор искал отсюда выход. Тишина в лесу была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, вязкой, как смола. Она впитывала в себя каждый шорох, каждый вздох, оставляя лишь оглушающий звон в ушах. Гоша стоял, прислонившись плечом к шершавому, неестественно холодному стволу дерева, и пытался вспомнить что-то важное. С той минуты, как он сюда попал, его не оставляло ощущение скрытого смысла, но смысл этот ускользал от его сознания, как тень птицы, мазнувшая по земле. Может быть, если он ухватит мысль, то поймёт, как выбраться отсюда?
Сколько он уже здесь? Часы, дни, недели, месяцы? Время здесь текло иначе, растягиваясь или сжимаясь по собственной прихоти. Он сразу догадался, что умер. Это знание пришло к нему не как осознание, а как данность, вшитая в саму ткань этого места. Лимбо. Преддверие. Проходной двор для душ, потерявших билетв одну из сторон или ещё не купивших, или вышедших не на той станции… Или душ, про которые просто все забыли.
Лес вокруг был соткан из теней и тумана. Деревья, черные и скрюченные, словно корчившиеся от вечной боли, уходили ввысь, теряясь в молочно-белой пелене. Неба не было. Была только бесконечная серая вата, затянувшая всё вокруг.Воздух был насыщен запахом влажной земли и гниющих листьев, но под ним чувствовался другой, едва уловимый аромат — озон после вспышки и… медной проволоки.
Он пошел, потому что инстинкт твердил: двигайся, ищи, борись. Ноги вязли в ковре из серого мха, который поглощал шаги, словно амортизатор. Из белесой пелены перед ним медленно возникали фигуры. Безликие. Их головы были идеально гладкими овалами, без намёка на глаза, нос или рот. Они бродили меж деревьев, не замечая друг друга и его. Их руки иногда поднимались, ощупывали воздух, словно те искали что-то. Пусть они ничего и не замечали, но Гошавсё же предусмотрительно отпрянул, когда очередная фигура внезапно вынырнула из тумана прямо перед носом.
Однажды Гоша наткнулся на ручей. Вода в нем была густой и чёрной, как чернила, но отражала не его, а какие-то чужие, искаженные лица. Подойдя ближе, Гоша увидел в воде и своё лицо, такое же деформированное. Рот превратился в дыру с неровными краями, четыре косых зуба торчали из нижней десны. Один глаз был приплюснут. Нос обзавёлся третьей ноздрёй.
Из воды доносились приглушённые крики. Настолько слабые, что поначалу Гоша принял ихза рокот воды. Наклонившись, он разобрал голоса — вопли о помощи. Целый хор голосов: умоляющих, стенающих, плачущих, взывающих…
Ледяной ужас сковал ему рёбра. За ним последовал укол сострадания, острого как удар ножом в сердце. Затем—испепеляющая ярость, направленная в адрес тех, кто причиняет боль всем этим несчастным. И наконец — усталая, бездонная тоска.
Он понял, почему вода была похожа на чернила. В этой реке в концентрированном виде собрались все ужасы мира. Любой, кто испьёт из неё, немедленно лишится рассудка.Даже просто стоять на берегу было небезопасно. Гоша поспешил прочь.
Другой раз он увидел цветок, похожий на орхидеюс лепестками из тончайшей кожи. Красивый. Но на лепестках с внутренней стороны проступали крошечные синяки и кровоподтёки. Касаться его не хотелось.
А вчера — если здесь вообще были вчера и сегодня — он столкнулся с лосем. Шкура зверя была прозрачной, как стекло, и внутри, вместо органов, перекатывались и сталкивались облака тумана, точно такие же, как снаружи. Лось посмотрел на Гошу глазами-безднами, равнодушно, словно на корягу.
Он наелся тумана, вот почему он такой безучастный. Он проглотил слишком много тумана, и теперь туман пожирает его изнутри. Медленно, день за днём.
Незадолго до встречи с лосем, а может быть вскоре после, Гоше на глаза попалось дерево с корой, которая зыбилась, как будто под ней ползали невидимые насекомые.Дерево смотрело на него десятками глаз, раскиданных тут и там. Глаза покрупнее располагались на стволе, глаза помельче — на ветвях, веточках и даже на листьях. Последние были совсем миниатюрными. Глаза ничего не выражали. Просто смотрели.
Чувство, что надо непременно идти вперёд, не оглядываясь и не останавливаясь надолго, крепло с каждым шагом. Он шел к центру. Он знал, что должен идти к центру. Там разгадка, ответ, спасение…
И вот деревья начали расступаться. Однако туман не рассеялся, а, напротив, сгустился, превратившись в сияющую, молочно-мерцающую стену. Гоша, преодолевая необъяснимый, животный страх, шагнул вперед — и вышел на поляну.
Сердце его замерло.
Посреди поляны, в полной, звенящей тишине, стоял лес. Его лес. Тот самый, из черных, корявых деревьев и серого мха. Но он был высотой ему по грудь. Это была не скульптура и не игрушка, а идеальная, до последней травинки, копия. Каждая трещина на коре, каждый изгиб ветки, каждый клочок тумана, цеплявшийся за сучья, — все было воссоздано с бредовой, сверхъестественной точностью.
Гоша, завороженный, подошел ближе, опустился на колени. Его дыхание сперлось. Внутри макета, по миниатюрной тропинке, брел человек. Маленький, не больше его указательного пальца, но абсолютно узнаваемый. Это был он. Тот же растерянный взгляд, та же сгорбленная поза отчаяния. Маленький Гоша шел по своему маленькому лесу, озираясь и так же, как и он когда-то, пытаясь постичь что-то важное..
Гоша протянул руку, чтобы коснуться, раздавить, спасти этого жалкого двойника, потому что лишь смерть, вторая и окончательная, могла его спасти, но рука стала крошечной как спичка, едва прошла сквозь невидимую преграду. Гоша испугался и отдёрнул руку. Убедился, что она снова стала большой… Лес перед ним был настоящим, настоящего размера. Маленьким он казался из-за искажения пространства, которое накладывалось само на себя.
Его мини-копия дошла до центра мини-поляны. И замерла, уставившись на что-то перед собой. Гоша проследил за взглядом маленького Гоши, и волосы на его затылке зашевелились.
В центре макета леса стоял еще один макет. Еще меньше. И в нем, как в запертой комнате, метался еще один Гоша. Бесконечно маленький. Бесконечно отчаявшийся.
Голова пошла кругом. Он отшатнулся, но куда? Он уже был внутри. Он был и тем, кто смотрит, и тем, за кем наблюдают. Внутри и снаружи одновременно. Матрёшка, в которой бесконечное количество одинаковых, но всё уменьшающихся половинок.
И тогда он понял. Ускользающий смысл открылся ему. Умственный взор переместился с тени птицы на саму птицу.
Не было никакого центра. Не было разгадки и спасения. Только бесконечная рекурсия, лабиринт без выхода, потому что сам лабиринт оказался иллюзией. Правда была в повторении. В вечном, бессмысленном копировании одного и того же отчаяния.
Сюда вёл его лес всё это время. Он должен был осознать кое-что. И теперь, когда осознал, дверь захлопнулась навсегда.
Гоша медленно опустился на колени. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Он смотрел на макет, на себя в нем, на макет внутри макета, и его разум, не выдержав давления бесконечности, начал крошиться, как сухой кирпич.
Он больше не видел тумана. Не видел деревьев. Он видел только уходящие вглубь зеркала, и в каждом — свое искаженное лицо. Вечность оказалась не линией и не точкой, а петлей. И он был заперт в каждом ее витке.
Раздался тихий, похожий на треск льда звук. Это сломался его разум. Он не закричал. Он начал тихо смеяться. Невеселый, сухой, надрывный смех, который рвал горло. Он смеялся над абсурдом. Над тем, что он искал выход, которого никогда не существовало.
Он смеялся, пока смех не перешел в беззвучные рыдания. Он смотрел в глаза своему двойнику, и видел в них то же самое безумие.
Его пальцы начали терять чувствительность. Кожа стала гладкой, черты лица поплыли, как воск от жара. Он больше не чувствовал страха. Не чувствовал вообще ничего. Только тихий, всепоглощающий гул бесконечного повторения.
Он поднял руку, чтобы посмотреть на нее, и не увидел ни линии жизни, ни выступов суставов. Только гладкий, безупречный алебастр. Он потрогал свое лицо. Нос, скулы, губы — все таяло, как мороженое на солнце, оставляя после себя лишь холодную, идеальную гладь.
Когда превращение завершилось, новое безликое привидение поднялось с колен. Оно ни на что не смотрело, потому что смотреть было нечем. Оно медленно, нехотя, повернулось и побрело прочь от поляны, назад, в объятия вечного тумана. Оно будет бродить здесь всегда. И где-то в бесчисленных вложенных мирах, его бесчисленные копии будут делать то же самое.
Такова цена правды.
Автор: Илья Шевченко.