Панк-парадокс. 16. АКАДЕМИК И ПАНК.

16. АКАДЕМИК И ПАНК

В это время Olympic Auditorium в центре Лос-Анджелеса активно принимал панк-группы, способные собирать крупную аудиторию. Быстро растущая Goldenvoice Productions тогда находилась в подростковом возрасте и рассматривала Olympic как площадку для серьёзных коллективов — в том числе из Англии, привыкших быть хедлайнерами мировых туров. Концерты UK Subs и Public Image Ltd. были одними из самых посещаемых в 1984 году, но не менее успешно собирались и выступления двух единственных LA-групп, которые могли по отдельности хедлайнить Olympic и набивать его под завязку, — Circle Jerks и Black Flag.

Circle Jerks получали немало предложений от Goldenvoice, которые ставили их в один ряд с упомянутыми выше коллективами в качестве хедлайнеров. Возможно, Circle Jerks были единственной LA-панк-группой того времени, которая продолжала наращивать национальную фан-базу и привлекать интерес региональных промоутеров. Это была группа, с которой промоутерам не приходилось бояться связываться: их панк был более мягким и с каждым альбомом становился всё более «мейнстримным». Выход на более рокориентированную аудиторию открыл им двери в те части страны, где раньше никогда не видели LA-панк-групп.

Моё обучение в UCLA время от времени прерывалось телефонными звонками от Грега Хетсона: «Готовь микрофон, обзванивай музыкантов! В следующую среду можем сыграть в Cathay!»

Мы собрали наспех слепленную группу, которая просуществовала пару лет исключительно ради этих случайных панк-концертов, время от времени всплывавших на горизонте. Новые слушатели, которые упустили шанс увидеть оригинальный состав Bad Religion, получали вполне аутентичное живое исполнение нашего первого альбома и EP. Питер к тому времени уже играл в другой группе, так что за барабаны сел наш друг Джон — тот самый, кто иногда был роуди у Питера, — а на басу играл Тим, друг Грега Хетсона из Саут-Бэй.

Наши концерты были редкими — чаще всего по выходным в каких-то временных залах или тогда, когда кому-то из Goldenvoice нужен был местный «именитый» коллектив, чтобы поддержать группу из Великобритании. Грег Хетсон всегда мог выбить для нас слот в Cathay de Grande в Голливуде. Там по средам шёл постоянный шоукейс «шесть групп за доллар». Очевидно, о гонораре речи не шло. Сохранение группы было делом любви. Петь эти песни и чувствовать, что они имеют значение, — вот и была моя единственная мотивация.

Большинство тех, кто нас смотрел, относились к нам скептически или откровенно цинично. Панкам хотелось более жёстких текстов, более быстрых песен, больше ярости, грязи и мерзости от фронтменов — чтобы отличать свои вкусы от более глянцевого и откровенно отполированного трэш-метала, который в то время захватывал клубы. Панк-сцена стала меньше, агрессивнее, менее разнообразной и в целом менее терпимой. Всегда существовало подозрение, что любимая группа «продастся», если у неё вдруг появится тайное желание стать популярнее. Bad Religion балансировали на грани. Наши песни были разного темпа: тяжёлые и вязкие, как «Drastic Actions»; среднетемповые, как «We’re Only Gonna Die» и «In the Night»; более быстрые, как «Damned to Be Free» и «Fuck Armageddon». Но все они были мелодичными. Быстро или медленно — я всегда вкладывал в музыку мелодию, а не заботился о том, сколько в ней злобы. К тому же я никогда не был проповедническим вокалистом. Во мне не было заводилы толпы. Я просто пел с отдачей и старался попадать в ноты.

Я всё чаще ловил себя на том, что на сцене ухожу в мечты. Передо мной — толпа мужиков: злых, пьяных или обдолбанных спидом, которые при любой возможности лезли на сцену, чтобы сорвать выступление, вырвать микрофон, промаршировать гусиным шагом или протолкаться слэмом к краю сцены и нырнуть обратно в редеющий слэм-пит. Когда-то панк мог рассчитывать, что при стейдждайве его подхватит море людей в переполненном клубе. Теперь же залы были настолько пустыми, что прыжок со сцены чаще заканчивался глухим ударом о бетонный пол — ловить было просто некому.

Между песнями клубы погружались в темноту и тишину. Полуголые мужики, задыхаясь от пьяной, анаэробной истерики, ждали лишь быстрого барабанного бита, который подтолкнул бы их к окончательному коллапсу. «Заткнись и играй!» — была типичная реакция на мои вступления или комментарии перед следующей песней. «Быстрее!» — орали, если кому-то удавалось вырвать у меня микрофон во время медленной композиции.

Поскольку мы всё-таки пытались удерживать внимание публики, мы играли короткие сеты и полностью избегали Into the Unknown. Мы рисковали получить по морде прямо на сцене, если бы даже просто произнесли это название перед разъярённой толпой.

Хотя моей «дневной работой» в тот период формально было обучение в UCLA, у меня жила тайная вера в то, что Bad Religion — дело стоящее. Моё расписание было забито занятиями, учёбой и новыми отношениями с девушкой из Сан-Диего, которую я очень хотел впечатлить, — моей будущей женой Гретой. Мне не хотелось, чтобы она видела меня поющим для толпы отморозков и наркоманов в каком-нибудь убогом складе, поэтому я рассказывал ей, что всего пару лет назад Bad Religion были хедлайнерами в Whisky a Go Go. Она не особо тяготела к голливудской ночной жизни, но на концертах в Whisky бывала не раз.

К сожалению, один из первых разов, когда она увидела моё выступление с Bad Religion, оказался совсем не впечатляющим. Это было осенью 1984 года. Я приехал с Гретой в какой-то безымянный танцевальный зал без вывески в безликой пригородной пустоши под названием Сан-Вэлли. Место выглядело так, будто его уже «обработал» полицейский спецназ: разбитое окно спереди, вмятые металлические двери сбоку, где группы обычно разгружались. К нашему приезду барабанщик Джон уже был под кайфом, и я представил его своей новой второй половине.

У Джона была удивительная способность сохранять спокойную наблюдательность и остроумие даже в состоянии угара — если честно, тогда я вообще не осознавал, что он употребляет. Это всплыло лишь много лет спустя, когда он сам мне об этом рассказал. Публики было немного, в основном мужчины, в целом пьяные или обдолбанные, с куда большим количеством угрюмых физиономий, чем улыбок. Джон заметил: «По-моему, мы сегодня разогреваем перед уличной разборкой».

Как это обычно бывало, никакого бэкстейдж-кейтеринга, никакой комнаты, где можно было бы посидеть и пообщаться с другими музыкантами или гостями, — вообще ничего, что хотя бы отдалённо напоминало комфорт. Прохлада осенней ночи соответствовала такой же мрачной, угрюмой, закованной в кожу компании посетителей, которые сверлили друг друга взглядами, прикидывая, кто с кем будет драться, пока мы с Джоном старались скрыть своё отвращение к тому, во что превратилась панк-сцена.

Перед нами выступала пара совершенно забытых групп, которые между песнями орали в микрофон: «Панки, объединяйтесь!» и «Не деритесь!» Но было очевидно, что единственное, что интересовало публику, — это начать месить друг друга, как только барабаны снова заводили очередное бессмысленное упражнение в ритмической посредственности. Сцена была лишь чуть приподнята над залом, формально отделяя группу от публики, но слэм-дансеры без труда подбирались к вокалистам разогревающих команд, выхватывали у них микрофоны и орали какую-то бессвязную чушь, пока барабанщики продолжали молотить, как ни в чём не бывало.

Эти выкрики лишь подливали масла в огонь, и то, что группы принимали за энтузиазм, на деле было обычными уличными драками, приводившими к разбитым головам и окровавленным лицам.

К тому моменту, когда мы начали играть — примерно в девять вечера, — я решил, что насилие уже должно было сойти на нет из-за естественного «отсева» пострадавших на выступлениях предыдущих групп. Я ошибался. Хотя, вероятно, благодаря статусу Грега Хетсона как «старшего товарища» на сцене, попыток вырвать у меня микрофон стало меньше. В зале могло быть человек двести пятьдесят — слишком мало, чтобы создать ощущение плотной толпы на танцполе, но как раз достаточно, чтобы удобно раздавать удары с вытянутой руки и пинать двухшаговыми ударами.

Каждую песню, которую мы играли, прерывали тем, что кого-то вырубали в нокаут прямо на танцполе. Большую часть времени я отступал к боку барабанной установки Джона, чтобы держаться подальше от рукопашной, разворачивавшейся в центре сцены. Поймав себя на этом, я часто поглядывал на Грега — он, как всегда, весело бренчал на гитаре, делая вид, что происходящее насилие его совершенно не касается. Это была полезная тактика. Я же смотрел на него с мрачным выражением и нахмуренными бровями, словно говоря: «Ну вот, ты опять нас в это втянул».

Моя новая девушка была в полном отвращении и временами говорила: «Давай просто уйдём». И хотя я с ней соглашался, я никогда бы не ушёл посреди выступления — всё ещё веря, пусть и наивно, что в зале есть люди, которым действительно важна наша музыка и которые заслуживают услышать песни, ради которых пришли. Тем не менее мне было стыдно за то, во что превратился панк — в нечто настолько нигилистичное, уродливое и лишённое искусства.

Когда мы уже грузились, чтобы свалить ко всем чертям из этого безымянного зала на окраине, Джон и я вышли через служебную дверь к месту, где стояли наши машины. Джон заметил, что грязный асфальт в переулке блестит от какой-то скользкой влаги в тусклом ночном свете. Дождя не было, значит, это не могла быть вода. И тут до нас дошло, по чему мы идём: за тот вечер из здания вывели столько избитых и искалеченных посетителей, что мы шли по следам их выхода — наступая прямо в лужи крови.

Прошло немало времени, прежде чем я снова решился привести Грету на концерт. То, что раньше было весёлым — ночные вылазки, слэм на панк-шоу, — превратилось в странные кошмарные экспедиции в тёмные залы, населённые уродливыми кожаными существами, одержимыми желанием причинить телесный вред. Быть панком стало просто слишком тяжело.