О геополитических рисках в цифровой среде

Геополитические риски в цифровой среде представляют собой комплекс угроз, порождаемых взаимодействием национальных государств, технологических корпораций и трансграничных информационных потоков. Данные риски способны дестабилизировать международные отношения, подорвать государственный суверенитет и национальную безопасность, а также выступить катализатором конфликтных ситуаций. Их специфика детерминирована высокой скоростью распространения информации, наднациональной природой цифровых инфраструктур и стратегической зависимостью критических секторов экономики и институтов публичного управления от информационно-коммуникационных технологий.

Это не простой перечень изолированных угроз, а концептуальная аналитическая модель, отражающая системные взаимосвязи между технологическими параметрами, политическими решениями и зонами потенциальной конфликтности. Структурно такие риски можно разделить по нескольким взаимосвязанным уровням.

Технологический уровень – на этом уровне рассматриваются угрозы, связанные с развитием и использованием цифровых технологий.

Технологическая зависимость – это критическая уязвимость, возникающая вследствие привязанности к иностранным решениям в стратегически значимых областях цифровой инфраструктуры. К ним относится производство полупроводников, телекоммуникационное оборудование (базовые станции 5G/6G), криптографические средства, операционные системы и облачные платформы. Отмеченная зависимость создаёт условия для реализации рисков в форме экспортного контроля, ограничений на лицензирование и расширения «технологического раскола» между центрами глобальной силы.

Так, например, в ЕС выражается обеспокоенность тем, что сильная зависимость от американских облачных гигантов (AWS, Azure, Google Cloud) создаёт риски. Законы США вроде CLOUD Act (Clarifying Lawful Overseas Use of Data Act – «Закон об уточнении правомерности использования данных за рубежом») от 2018 года позволяют американским властям требовать у компаний данные, даже если те физически хранятся в Европе. Европейский союз стремится снизить зависимость от американской облачной инфраструктуры, опасаясь, что при росте геополитической напряжённости США могут ограничить доступ европейцев к критическим сервисам.

Поэтому руководство Евросоюза делает ставку на собственную инфраструктуру. Так, ключевая инициатива ЕС в этом направлении Gaia-X имеет главной целью создание федеративной децентрализованной экосистемы. Т.е. связать различные европейские дата-центры и провайдеров (например, OVHcloud, Open Telekom Cloud, Scaleway) в единую сеть на основе открытых стандартов. При этом у пользователей сохраняется контроль над своими данными, они решают, кто и как к ним получает доступ, а вся инфраструктура подчиняется европейским нормам защиты и безопасности. Такой подход призван обеспечить прозрачность, совместимость разных систем и снизить риск доминирования одного (внешнего) игрока.

При этом ЕС действует комплексно: помимо Gaia-X, Европейская комиссия в рамках пакета мер по технологическому суверенитету ЕС (Tech Sovereignty Package) представила 3 июня 2026 года законодательное предложение Cloud and AI Development Act (CADA). Его главная цель – укрепить технологическую независимость Евросоюза за счёт развития собственной облачной инфраструктуры и искусственного интеллекта (ИИ), а также снизить зависимость от иностранных поставщиков технологий. В публичном секторе стимулируются закупки у европейских провайдеров для хранения чувствительных данных (в госсекторе, здравоохранении, обороне).

Технологическое соперничество – конкуренция за лидерство в ключевых технологиях, таких как ИИ, квантовые вычисления, и формирование собственных технологических стандартов. Наиболее ярким примером является технологическая война между США и Китаем, которая привела к фрагментации глобального полупроводникового рынка. Ограничения поставок передовых чипов и оборудования для их производства выступают инструментом давления и одновременно стимулом к развитию собственных производственных мощностей.

В свою очередь ЕС разрабатывает закон, предоставляющий ему чрезвычайные полномочия для прямого вмешательства в цепочки поставок полупроводников в странах сообщества на случай дефицита.

Риски критической инфраструктуры – угрозы для энергетических, транспортных, финансовых систем через кибератаки или целенаправленное нарушение их работы, связанные с физической и логической основой цифровой среды, например подводные кабели, дата-центры, узлы связи, спутники или маршрутизация трафика. Сюда входят угрозы диверсий, перехвата трафика, контроля транзитных маршрутов, санкционных ограничений на поставки оборудования.

Так, например, показательным примером служат инциденты в Балтийском море в 2023–2024 годах, когда серия повреждений подводных кабелей нарушила каналы связи между странами-членами НАТО и привела к развёртыванию военно-морских сил для мониторинга и защиты инфраструктуры, которая ранее считалась низкорисковой.

Ещё более масштабная угроза может возникнуть в зоне Красного моря и Ормузского пролива, через которую проходит значительная часть цифрового трафика между Европой, Азией и Африкой, включая потоки из дата-центров Дубая и Абу-Даби. Конфликт в Иране поставил под угрозу не только энергетические маршруты, но и саму основу глобального интернета. Повреждение кабелей в этом регионе способно парализовать экономику, облачные сервисы, финансовые каналы и военную связь по всему миру.

Нормативно-правовой и регуляторный уровень охватывает риски, связанные с функционированием институтов и норм в цифровой среде.

Институциональная неопределённость в цифровой дипломатии – основная проблема заключается в размывании границ ответственности из-за неясного статуса цифровых заявлений в условиях взаимодействия официальных структур и частных лиц. Ключевые формы такой неопределённости проявляются в следующем:
неясность статуса аккаунтов – официальные страницы ведомств и личные профили должностных лиц (например, министров) создают путаницу, пользователи часто воспринимают личные мнения как официальную позицию государства;
синхронность публикации – совместные посты разных ведомств могут создавать иллюзию согласованной позиции, хотя на деле это инициатива отдельных подразделений;
стилистическая гибридность официальных каналов порождает ложное впечатление о неофициальном характере высказываний;
манипуляция заголовками – формулировки типа «Правительство заявляет…» без соответствующего статуса автора вводят в заблуждение относительно обязательности позиции;
отсутствие посреднической функции пресс-служб, повышающее риск восприятия высказываний политиков как сугубо личных;
трансформация коммуникационных форматов – появление сторителлинга и интерактивного контента усложняет идентификацию государственного субъекта высказывания, размывая границы публичной дипломатии.

В совокупности указанные факторы формируют институциональную неопределённость, затрудняющую процесс установления авторства, времени, места создания или других характеристик высказывания (атрибуцию высказываний) и создающую предпосылки для коммуникативных конфликтов и манипуляций в цифровой дипломатии.

Отсутствие согласованных международных норм – различия в национальных подходах к регулированию данных (локализация, трансграничная передача), кибербезопасности, модерации контента и антимонопольной политике создают правовые коллизии и увеличивают транзакционные издержки для международных компаний.

Ключевым примером служит противоречие между Общим регламентом по защите данных Европейского союза (GDPR) и американским законом CLOUD Act. Регламент GDPR, де-факто ставший международным стандартом, обязывает даже неевропейские компании адаптироваться к его нормам под угрозой штрафов до 4% от глобального оборота. В то же время CLOUD Act позволяет США обходить суверенитет других государств, требуя предоставления данных через подконтрольные американским властям корпорации. В 2023 году европейские регуляторы наложили рекордный штраф в 1,2 млрд евро на компанию Meta (запрещена в России) за незаконную передачу персональных данных граждан ЕС в США.

Практика блокировки зарубежных цифровых сервисов в ряде стран за отказ от локализации данных демонстрирует рост финансовых и операционных рисков в сфере трансграничной передачи данных. Требования локализации и запрет на использование иностранных облачных платформ ведут к увеличению затрат на создание локальных аналогов и осложняют международную координацию. В результате глобальный регуляторный ландшафт в сфере данных, кибербезопасности и искусственного интеллекта становится всё более фрагментированным, а национальные политики вступают в прямое противоречие друг с другом.

Институциональная инерция – представляет собой отставание правового регулирования от развития цифровых технологий. Особенно ярко это проявляется в сфере криптовалют и блокчейна.

Проблема регулирования заключается в отсутствии готовых правовых механизмов для новых цифровых активов. Классические нормы о ценных бумагах и деньгах неприменимы к блокчейн-технологиям ввиду их принципиально иной юридической и технической природы. Адаптация законодательства в данном случае требовала не простого расширения действующих норм, а формирования специального правового режима, учитывающего специфику нового цифрового объекта.

Временной интервал от осознания необходимости регулирования до принятия профильного закона составил несколько лет. На первоначальном этапе развернулась дискуссия о юридической квалификации таких активов – их отнесении к денежным средствам, ценным бумагам или иным категориям. Лишь после выработки концептуальных подходов к определению правовой сущности были разработаны прикладные механизмы: идентификация участников, обеспечение безопасности транзакций, налоговый учёт и контроль.

В российской практике иллюстративным актом служит Федеральный закон от 24 июля 2023 г. № 340-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», который заложил основы для внедрения цифрового рубля, тем самым решив задачу адаптации существующего правового поля к новой форме денег без создания полностью автономной системы.

Последствия институциональной инерции проявляются в росте правовой неопределенности, увеличении рисков для участников рынка, а также замедлении технологического развития. Для смягчения проблемы применяются регуляторные песочницы – экспериментальные правовые режимы, позволяющие тестировать новые технологии в ограниченном правовом поле до их полноценного закрепления в законодательстве.

Социально-политический уровень – включает риски, связанные с влиянием цифровых технологий на политические процессы и общественное мнение.

Распространение дезинформации – использование искусственного интеллекта и нейросетей для создания и распространения deepfake-контента, фейковой информации, что дестабилизирует политическую среду.

Так, наиболее заметным примером политического дипфейка в 2024 году стал робоколл (от англ. robocall – «роботизированный звонок») с синтезированным голосом президента Байдена, распространённый в Нью-Хэмпшире в январе. По оценкам anti-robocall сервиса Nomorobo, было произведено от 5000 до 25000 звонков в один день перед праймериз. Звонок содержал синтезированный голос, побуждающий демократов воздержаться от голосования и оставить голоса для генеральных выборов в ноябре.

В том же году дипфейк-фишинг был направлен на подрыв репутации Клаудии Шейнбаум, кандидата в президенты от партии Морена в Мексике. Изображение Шейнбаум было использовано для создания смешанного типа дипфейка, в котором она предлагала мексиканцам инвестировать в некую финансовую платформу.

Кроме того, дезинформация является одним из инструментов экосистемы манипулирования иностранной информацией и вмешательства (Foreign Information Manipulation and Interference, FIMI).

Справочно

FIMI – это совокупность субъектов, инфраструктур и нарративов, действующих на цифровых платформах с целью манипулирования информационным пространством, влияния на общественное мнение, политические, социальные или экономические процессы в других странах. Цель – повлиять на общественное мнение, политические процессы, подорвать доверие к институтам, углубить социальные расколы.

Концепция FIMI была разработана, в частности, Европейской службой внешних связей (EEAS). Она описывает более широкое явление, чем просто дезинформация, и включает не только контент, но и механизмы, сети, субъекты и стратегии, с помощью которых осуществляется влияние. Эксперты отмечают, что подобные операции часто опираются на обширные тайные сети со скрытыми связями.

Некоторые особенности FIMI:

организованная природа – действия часто осуществляются систематически, в соответствии с заранее разработанной стратегией;
иностранное происхождение – источник влияния связан с внешними субъектами (государствами, связанными с ними организациями или негосударственными акторами), которые стремятся оказывать влияние на внутренние процессы в других странах;
скрытая или замаскированная деятельность. Зачастую настоящие организаторы остаются незаметными. Используются посредники, фальшивые аккаунты, анонимные платформы или источники, которые кажутся независимыми.
долгосрочные цели – как правило, цель заключается не в том, чтобы инициировать обсуждение конкретной темы или события, а в том, чтобы подорвать доверие общественности, усугубить раскол в обществе или усилить политическое влияние.

В отчете за 2025 год Европейской службы по внешним связям (EEAS) представлена схема цифровых инфраструктур, используемых иностранными субъектами. Проведенные EEAS исследования показали, что было зафиксировано более 500 инцидентов, связанных с FIMI. В этих кампаниях было задействовано не менее 38000 различных учётных записей на 25 платформах. Объектами атак стали 322 организации в 90 странах.

Алгоритмическая дискриминация – принятие важных социально-политических решений автоматизированными системами без достаточной прозрачности их работы, что может усиливать социальное неравенство.

Классический пример – системы оценки риска рецидивизма в судах США. Эти инструменты анализируют данные о человеке (судимости, аресты, тип преступления) и выдают числовой балл, влияющий на решение о мерах пресечения, возможностях условно-досрочного освобождения, доступе к реабилитационным программам. Основные проблемы проявляются в трёх ключевых аспектах:

непрозрачность решений (системы работают как «чёрный ящик», невозможно понять логику выставления баллов, сложно оспорить полученные оценки);
предвзятость данных (исторические искажения в выборках, усиление существующих социальных смещений, непреднамеренная дискриминация);
неравный доступ (разный уровень технической грамотности граждан, несправедливое распределение ресурсов защиты, усиление социального неравенства).

Современные примеры применения подобных систем наблюдаются не только в судебной системе, но и в рекомендательных алгоритмах соцсетей, системах массового наблюдения и биометрической идентификации.

Фрагментация цифрового пространства – тенденция к разделению глобального интернета на политико-идеологические блоки из-за геополитических противоречий и усиления государственного контроля.

Так, с 2022 года в ЕС действует Закон о цифровых услугах (Digital Services Act, DSA), который предусматривает обязательные меры по подотчётности платформ, включая борьбу с ложным контентом. В то же время в США подходы к регулированию социальных сетей и цифровых платформ отличаются, что создаёт разрыв в регулировании и влияет на информационные потоки.

Ещё один пример – формирование отдельных интернет-сообществ на основе идеологических предпочтений. Эксперты отмечают, что в рамках таких блоков на основе общих ценностей и политических ориентиров складываются свои информационные повестки. Например, российские технологии и медиа активнее используются в странах постсоветского пространства, китайские – в Азии, тогда как американские технологии и медиа сохраняют влияние в других регионах.

Основные факторы фрагментации:

государственная политика (ограничение доступа к информации, контроль над цифровым контентом, цензурные меры);
технологические барьеры (инфраструктурные ограничения, несовместимость систем, различия в стандартах);
общественные факторы (поляризация мнений, формирование «эхо-камер», идеологическое разделение);
геополитическое давление (санкционная политика, ограничение доступа к технологиям, информационное противостояние).

Социально-экономический уровень охватывает риски, связанные с воздействием цифровой трансформации на общественное благосостояние и экономические диспропорции.

Цифровое неравенство – дифференциация доступа к цифровым ресурсам и инфраструктуре, как между государствами, так и внутри них.

Так, например, по данным Международного союза электросвязи уровень проникновения Интернета в Северной Америке достигает 93%, тогда как в Африке – лишь 43%, что порождает асимметрию в возможностях использования онлайн-сервисов и показывает большой межстрановой разрыв. Внутригосударственные диспропорции проявляются, например, в Индонезии, где 70% сельских школ лишены доступа к сети, что ограничивает участие учащихся в образовательных программах. Похожая дифференциация наблюдается между городскими и сельскими поселениями, а также между группами с различным уровнем дохода, образования, возраста и гендерной принадлежности.

К числу факторов, определяющих цифровое неравенство, относятся экономические препятствия (нехватка средств для приобретения оборудования и оплаты услуг связи), инфраструктурные трудности (значительные затраты на развёртывание сетей), недостаток цифровой грамотности, языковые ограничения (преобладание контента на английском языке), а также специфика национального регулирования и медиаполитики.

Последствия проявляются в ограничении возможностей получения образования, доступа к медицинским услугам, трудоустройства и участия в политической жизни. Это ведёт к усилению социально‑экономического и культурного расслоения, формирует технологическую зависимость менее развитых стран от решений, созданных в государствах с более развитой экономикой, а также способствует маргинализации отдельных регионов и социальных групп.

Риски для рынка труда – обусловлены автоматизацией и развитием искусственного интеллекта, которые способны порождать структурную безработицу и формировать устойчивый запрос на масштабную переподготовку кадров. Структурная безработица в данном контексте проявляется в сокращении занятости в отраслях, характеризующихся преобладанием рутинных и повторяющихся операций, вследствие замещения человеческого труда роботизированными системами и алгоритмами.

Так, например, технологическая трансформация в американской компании Amazon привела к значительным изменениям в структуре занятости. Внедрение роботизированных систем на складах сократило время обработки заказов на 40%. Автоматизация логистических операций позволила оптимизировать штат сотрудников, а использование ИИ-систем в клиентском сервисе повысило качество обслуживания.

Параллельно наблюдается возрастание спроса на специалистов в новых областях: разработка и сопровождение ИИ-систем, анализ больших данных, кибербезопасность, управление роботизированными комплексами. Ключевая проблема заключается в том, что профессиональные компетенции высвобождаемых работников зачастую не коррелируют с новыми требованиями рынка, что и обусловливает необходимость системной переподготовки.

Угрозы экономической безопасности – реализуются через три взаимосвязанных канала: санкционные ограничения, разрыв логистических цепочек и ограничение доступа к критическим технологиям, что в совокупности порождает комплексные негативные экономические эффекты.

Такая ситуация сложилась, например, в российской автомобильной промышленности после 2022 года. Санкции западных стран выразились в запретах на экспорт комплектующих и готовых автомобилей, а также в сворачивании производства иностранными концернами. Разрыв логистических цепочек потребовал переориентации на азиатских поставщиков и выстраивания обходных маршрутов через третьи страны, что увеличило сроки, число перегрузочных этапов и логистические издержки. Ограничение доступа к технологиям затронуло ПО для автоматизированного проектирования (САПР) и ERP-системы, усложнив управление производственными процессами.

Экономико-стратегический уровень – охватывает конкуренцию за рынки сбыта, технологические стандарты, квалифицированные кадры и цепочки поставок. Основными инструментами выступают государственные программы поддержки национальных чемпионов, субсидии, преференции для локальных решений, а также «цифровые войны» за доминирование в перспективных сегментах – искусственном интеллекте, квантовых технологиях и микроэлектронике. Государственные инвестиции в указанные области формируют долгосрочные конкурентные преимущества и одновременно обостряют технологическое соперничество между центрами глобальной силы.

Так, например, развитие ИИ в Китае показывает, что страна сумела войти в число мировых лидеров в этой области, а её исследовательские организации и IT-компании активно трансформируют зарубежные технологические наработки в соответствии с собственными приоритетами. Конкретные направления включают:

изучение и доработку открытых исходных кодов западных ИИ-решений (компьютерное зрение, языковые модели);
применение этих технологий для специфических нужд КНР (распознавание лиц для систем безопасности, создание национального аналога ChatGPT для государственного управления и внешней коммуникации, внедрение ИИ в промышленность и логистику);
а также формирование собственной экосистемы ИИ-инфраструктуры в противовес доминированию американских платформ.

Ответная реакция со стороны США нашла отражение в Плане действий в области ИИ (AMERICA’S AI ACTION PLAN – июль 2025 г.), где прямо закреплена необходимость препятствовать использованию американских инноваций стратегическими соперниками без взаимных выгод. Аналогичные тенденции адаптации цифровых решений наблюдаются в России (в области кибербезопасности и промышленного интернета вещей) и в странах ЕС (с акцентом на защиту данных и киберустойчивость).

Таким образом, представленная структура геополитических рисков в цифровой среде демонстрирует их многомерный и системный характер. Каждый из рассмотренных уровней – технологический, нормативно-правовой, социально-политический, социально-экономический и экономико-стратегический обладает собственной спецификой, однако все они тесно взаимосвязаны. Технологические уязвимости усугубляют регуляторные коллизии, информационные манипуляции усиливают социальное неравенство, а экономические ограничения подпитывают технологическое соперничество. Такое переплетение создаёт эффект эскалации, при котором риски отдельных уровней могут каскадно распространяться на другие, многократно увеличивая совокупный ущерб.

Понимание того, что управление данными рисками не может ограничиваться точечными мерами, требует комплексного и скоординированного подхода на национальном и международном уровнях. Необходимо развитие технологической и регуляторной автономии (включая создание собственных критических инфраструктур и правовых режимов), выработка согласованных международных норм для трансграничных цифровых потоков, внедрение механизмов прозрачности и аудита алгоритмов, а также активная социальная политика, направленная на преодоление цифрового неравенства и адаптацию рынка труда к технологическим сдвигам.

В долгосрочной перспективе устойчивость государств и международной системы в целом будет определяться не только экономической и военной мощью, но и способностью эффективно противостоять гибридным угрозам в цифровом пространстве, сохраняя при этом баланс между безопасностью, инновациями и фундаментальными правами граждан. Осознание системной природы описанных рисков – первый и необходимый шаг к формированию адекватной стратегии их минимизации.

15 views