Ко дню рождения Льва Толстого: разбор вопросов относительно гения. Часть 1
28 августа – особый день в истории: именно в этот день в 1828 году родился великий русский писатель-романист, философ и мыслитель Лев Николаевич Толстой. Точнее, такова дата его рождения по старому стилю: в пересчёте на григорианский календарь он родился 9 сентября (в XIX веке разница между юлианским и григорианским календарями составляла 12 дней). Однако будет справедливым вспомнить о Толстом и 28 августа: сам Лев Николаевич, будучи фаталистом, верил в сакральное значение числа 28 (которое соотносилось и с датой, и с годом его рождения) для своей судьбы.
В пантеоне русских классиков Лев Толстой занимает несколько неоднозначное положение. С одной стороны, он относится к числу в целом признанных гениев, по отношению к которым слово «великий» не звучит как спорный или откровенно неуместный комплимент, и нередко его даже называют величайшим прозаиком мировой литературы вообще. С другой – так сложилось, что среди простых читателей Толстого принято не любить, относиться к его работам свысока: вроде бы читать интересно, но романы по-графомански затянуты, историческая часть хромает на обе ноги, к нравственной оценке автором собственных персонажей есть вопросы, и вообще, куда интереснее читать Пушкина/Достоевского/Тургенева/Чехова/(подставьте любого автора по своему вкусу). А уж сколько возмущений было со стороны школьников, которых «заставляют» читать «Войну и мир»…
И всё же я люблю его. Да, я тот странный человек, который смог прочитать до конца «Войну и мир» и даже получить удовольствие, а впоследствии прочитать и другие произведения Толстого – «Севастопольские рассказы», «Казаков», «Анну Каренину». И эта статья попробует стать своеобразным «признанием в любви» с обоснованием, за что Льва Толстого можно любить.
- ПЕВЕЦ НОРМАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА.
Среди читателей распространено клише о русской литературе как об очень мрачной и депрессивной, и не счесть мемов в Рунете на тему «как русская литература давит мою психику», среди которых особенно выделяется образ «трёх китов» – «лишний человек, маленький человек, новый человек». Но послушайте, неужели можно всерьёз утверждать, что ВСЯ русская литература сводится к этому? Нет! Даже если не вспоминать о советской литературе с её соцреализмом и верой в светлое будущее (притворимся, будто её написали в какой-то другой стране) и обращаться лишь к «золотому XIX веку», то и там отнюдь не вся классика сводится к «томной триаде человеков». Да, было направление критического реализма, которое концентрировалось на обличении пороков современного общества; его задали ещё фонвизинские «Бригадир» и «Недоросль» и грибоедовское «Горе от ума», впоследствии развили Н.В. Гоголь, М.Е. Салтыков-Щедрин и А.П. Чехов с рассказами и пьесами, проникнутыми «смехом сквозь слёзы». Особого выражения критицизм достиг в творчестве Ф.М. Достоевского, которое не претендовало даже на внешнюю комедийность.
Но в русской литературе всегда были и другие авторы, реализм которых не предполагал мрачного отношения к действительности. Взять того же Пушкина: чем депрессивна «Капитанская дочка» – полностью героическая повесть, практически сказка? Разве «Евгений Онегин» – мрачное произведение, проникнутое хтонью и безысходностью? Нет, Пушкин – явный оптимист! Точно так же нельзя назвать депрессивными циниками Жуковского, Тютчева, Бунина; Тургенев и Гончаров часто были печальными, но именно депрессивными – едва ли.
Лев Толстой – тоже автор, который никак не может быть назван депрессивным: напротив, он примечателен именно тем, что он описывает не безумие, а нормальную человеческую жизнь, не сумасшедших, а обычных и здоровых людей. Пробежимся по «Войне и миру»: кто из его основных героев – «лишний человек» или «маленький человек»? Может, это богатый наследник, граф Пьер Безухов, или потомственный офицер князь Андрей Болконский? Они – люди выдающиеся, героические, но при этом никак не безумные. Кому-то они могут показаться иной крайностью, слишком высокодуховными людьми; но тогда можно взять другого героя, недооценённого и критиками, и отчасти даже самим автором – Николая Ростова: он как раз – олицетворение абсолютно нормального, обычного, не выдающегося, но хорошего и достойного человека, который не задумывается ни о каких глубоких материях, но и не жалуется на сирую и убогую долю, а просто добросовестно выполняет свою службу и одновременно мечтает о простом человеческом счастье – жене, детях, благоустроенном хозяйстве. Чем не идеальный персонаж для тех, кто недоволен засильем маленьких и лишних людей?
То же самое относится и к другим произведениям Толстого. Николенька Иртеньев из трилогии «Детство. Отрочество. Юность» – отличный пример неидеального, но хорошего обычного дворянского мальчика из нормальной дворянской семьи (не из числа высшей аристократии, но и не бедствующей), вырастающего в юношу, совершающего ошибки и учащегося на них. Герои «Севастопольских рассказов» – нормальные офицеры и солдаты, которые испытывают отвращение к войне, но добросовестно исполняют свой долг. Среди многочисленных героев и нет «Анны Карениной» нет ни одного идеального, но нет и тех, кто не имел бы хоть каких-то симпатичных черт и кто был бы безумен.
В этом и есть одно из важных черт творчества Льва Толстого: как минимум в раннем периоде своего творчества (1850-1870-е) он не погружался в бичевание общества, а изображал его многогранно и местами даже с любовью. Какая мысль, помимо прочих, выражена в «Войне и мире»? «Что нужно для счастья? Тихая семейная жизнь… с возможностью делать добро людям».
Тогда, в третьей четверти XIX века, многим это казалось серьёзным недостатком: для поборников «социального реализма», таких как Николай Добролюбов или Дмитрий Писарев, любая книга должна была содержать обличение крепостничества и самодержавия. Согласно их точке зрения, только острые политические вопросы делали произведение полезным для революционного демократа, а без них искусство – лишь пустая трата времени. И об этом важно знать, потому что объясняет факт, о котором практически не рассказывают на уроках литературы в школе, а зря: тот пантеон русских классиков XIX века, который представлен в сегодняшней школьной программе, решительно отличается от представления самих «шестидесятников» о литературных кумирах их времени.
Кто самый великий автор в русской литературе первой половины XIX века? Подавляющее большинство ответит смело – Александр Сергеевич Пушкин. А во второй половине? Тут мнения разделятся примерно поровну – либо Лев Толстой, либо Фёдор Достоевский. Но если бы в насыщенную эпоху Александра II провели бы социологический опрос среди интеллигенции и задали те же самые вопросы, на втором вопросе очень немногие назвали бы Толстого и практически никто не сказал о Достоевском. Тогда среди ответов могли бы прозвучать имена Ивана Тургенева (признанный «генерал» литературы своего времени, первый русский писатель, широко известный и популярный на Западе, но как личность имевший неоднозначную репутацию среди революционных демократов), Николая Некрасова (главный редактор журнала «Современник» – рупора демократических сил) Николая Добролюбова, Дмитрия Писарева, ну а главным кумиром разночинцев являлся Николай Гаврилович Чернышевский – автор главного литературного хита своего времени «Что делать?», идеолог «русского социализма» и заодно политический ссыльный.
Однако время показало, что эти поборники «социального реализма» ошибались насчёт «чистого искусства», и вовсе не только актуальные политические вопросы придают ценность литературе; ведь у актуальности есть нехорошее свойство утрачиваться. Кто поймёт без знания контекста, что предлагал делать Чернышевский или среди кого искал виноватых Герцен? Кому нужна программа борьбы с «язвами крепостничества», когда эти язвы давно излечены? А подлинно великое творчество тем и велико, что даже спустя столетия оно остаётся ценным для потомков. Чернышевский и Добролюбов писали только для своего поколения, Достоевский и Толстой писали на века. Сны Веры Павловны остались в XIX веке, а истории Родиона Раскольникова или Анны Карениной по сей день понятны читателю, потому что они вечны.
Продолжение следует…
© Александр Кафеев, 2026. При перепечатке ссылка на автора и исходный пост обязательна. Нарушение преследуется по ст. 1301 ГК РФ.