"МЫ - ИЗ СТАИ БЕЛЫХ ВОРОН"

Ирина Николаевна Филиппова – профессор кафедры пластической выразительности актера, уникальная личность и блестящий педагог. Ее жизненный и творческий путь – как ларец с секретами, он полон тайн, недомолвок, ее внутренний мир – это закрытый дворец, в прекрасные залы которого нет хода чужакам.

- Ирина Николаевна, как ваша биография связана с Леонидом Якобсоном и Борисом Эйфманом?

- Мой мастер, мой учитель, мой гуру – Лившиц Александр Григорьевич - был учеником Якобсона. Когда я приехала в Питер из своей маленькой Уфы, я увидела афишу, на которой было три фамилии: Роден, Якобсон, Бах… И из этих трех фамилий я слышала только про одну. Как Вы понимаете это был Бах, а вот эти две остальные не говорили мне абсолютно ничего. Совсем! Хотя я закончила балетную студию.

- А где вы ее заканчивали?

- При Уфимском оперном театре. Мой отец - кадровый военный. Его перевели служить в Уфу, а вместе с ним приехали и мы с мамой. Куда отдать девочку, - вопрос не стоял, и меня отправили в эту балетную студию, но дальше я решила этим не заниматься, то есть не развивать себя, как танцовщицу. Можно было пойти дальше и выше, я даже ездила в Пермское хореографическое училище, но для перехода на новый уровень нужно было через что-то перескочить, что-то видимо у меня не складывалось. Не получалось совершить этот качественный скачок. Самое интересное, что я никогда не любила танцевать. Никогда, никогда. Кто танцевал, так это моя сестра. А я сидела на заборе, как она говорит, смотрела и сочиняла какие-то истории. Выдумщицей была. Никогда не могла за чужим человеком повторять хореографию, мне это ужасно трудно давалось. Я не понимаю чужую логику движения, но самой придумать - нет проблем!

- Мой педагог - это главный человек в моей жизни, он научил меня всему. В моей жизни вообще очень много счастливых стечений и обстоятельств. Ну кто я? Откуда? Девочка из Башкирии приезжает в Ленинград и как-то, почему-то поступает при конкурсе в 800 человек на место! Умопомрачительная конкуренция на конкурсе, и это не «звезды сошлись». Это просто мастер увидел и сказал: «Ты можешь!» Удивительно! Считаю, что мне очень повезло. Учителя - это всё! Вот так взять меня, как глину и слепить, а ведь могла бы так и остаться глиной. Попасть в такие руки - это счастье и большой шанс. Понимаете, когда мне потом предложили работать с этим человеком вместе, у меня был шок. Нас было 35 человек, когда мы поступили, а на выпуске осталось 25. Александр Григорьевич тогда сказал: из вас всего лишь три художника, а все остальные - мастера. И среди художников он назвал мою фамилию. Я просто по стенке поползла в обморочном состоянии. Он приходил и спрашивал, что ты такое читаешь и почему так громко смеешься? Это была «Легенда о Тиле Уленшпигеле». Кто бы мог подумать, что она вернется ко мне через 30 лет в постановке с Анной Леонидовной Дубровской. Колесо Фортуны прокручивается еще и еще раз. Ты наверху, внизу, наверху, внизу… Всё-всё-всё что со мной произошло, -произошло благодаря Учителям. Я до сих пор смотрю на них, как на божество.Вообще все танцовщики - святые люди!

- А что Вас связывает с Борисом Эйфманом?

- Когда мы учились на третьем курсе, в Питере появился какой-то странный молодой человек, который делал все «не так», а мы все бегали в консерваторию смотреть его работы. Все говорили о нем. У него была фамилия Эйфман. Вся труппа говорила только одно: «Он все делает очень неудобно. Поддержки сложные делает. Вообще - кому все это надо, как это всё запомнить, эти захваты такие безумные. Кто мог тогда подумать, что через какое-то время Борис Яковлевич создаст свой театр, а мой партнер по сцене, саратовский парень Коля Козлов уйдет работать в его труппу, а я стану ездить за их спектаклями и смотреть на эти произведения. И самое удивительное, что Эйфман считал Якобсона одним из своих учителей. Это меня очень сильно зацепило. Это удивительные параллели. Мой педагог учился у Якобсона, и у него же учился Эйфман. Это даже не параллели, это подхват. В своих работах он любит острые сюжеты, коллизии, драму. В балете главное сюжет, чтоб он зрителя затягивал и вел по спектаклю. Искусство должно затягивать, оно должно влиять. Положительно или отрицательно - не знаю.

Якобсон всегда тяготел к свободной пластике. Он опирался только на артистов своего балета. Он создал свою первую труппу из всех тех, кого не взяли танцевать в театр. Это большие, толстые женщины, маленькие и худые мужчины, которые могли танцевать только шутов и женщин массовки. Это была труппа из «неликвида», они собрались в один коллектив, и это было потрясающе.

- Ирина Николаевна! Чем вы сейчас поглощены, что занимает большую часть вашей жизни сегодня?

- Вы имеете ввиду творческой? Я живу от проекта до проекта. Поглощена большим проектом, который у меня будет впереди, и осознание этой перспективы держит меня наплаву. У меня есть такая манера: я заканчиваю одну работу и стараюсь сразу заниматься другим проектом, но не перебивать, иначе не получается целостной работы. Вот, допустим, я сначала должна была выпустить спектакль «Мой прекрасный Пигмалион» в Учебном театре нашего училища, всё остальное я отодвигала, потому что вся моя энергия уходила туда. «Пигмалион» выпущен и начинаю обсуждать с Людмилой Васильевной Максаковой хореографию в «Бесприданнице», которая готовится к выпуску. Впереди спектакль с Максимом Авериным, а дальше следующие работы… Это нескончаемый процесс. Скоро начинаю работу над оперой «Садко» в Башкирском государственном театре оперы и балета - пять актов с огромным количеством танцевальной фактуры. Потом, возможно, эту оперу, возможно, привезут в Большой театр.

- Какие еще работы были вне Театрального институт имени Бориса Щукина?

- Три года назад это была опера Дж. Верди «Аттила». Главную партию пел известнейший Абдразаков Ильдар. Вторая опера - «Дон Кихот», которого мы показывали на сцене Большого театра, потом случилась пандемия, потом его пел Аскар Абдразаков, его брат, который возглавляет Башкирский государственный театр оперы и балета. В промежутке я сделала ещё две одноактных оперы - «Сельская честь» Пьетро Масканьи и «Виллисы» Джакомо Пуччини. Я сейчас очень увлечена соединением пластики именно с вокалом! Это безумно интересно!

- Сколько это отнимает у Вас сил, времени, энергии, жизни?

- Все это идет параллельно. Все силы и всю мою жизнь занимает прежде всего институт, я по привычке называю его училищем. Это к счастью или к несчастью, даже не знаю. От училища строится расписание репетиций, где бы я не работала, моя главная база – это наше училище. Есть такое очень хорошее высказывание известного писателя ХХ века. Он говорил: «Моя жизнь строится между расписанием в школе и расписанием поездов в Париж!» После первых 15 лет преподавания, когда я перебралась в Москву в 1993 году, я давала себе зарок, что никогда не буду преподавать. Никогда больше. Я не буду больше связываться драматическим театром. Не буду этим заниматься. Я хотела быть свободным художником, но, к сожалению или к счастью, не удержалась.

- В чём суть авторской методики преподавания сценического танца от Ирины Филипповой?

- Не знаю… Я пытаюсь, как я говорю, прокачать студента, объяснить ему, что тело принадлежит только ему и является частью его индивидуальности. Он должен понимать, зачем, почему и откуда берется пространство, должен ощущать, что существует внутренняя энергия, без которых актер ничего не представляет на сцене - это просто мертвое тело. Ракурсы, повороты, всё тело актера должно быть выразительным. Надо найти в каждом студенте выразительность и как-то ее раскачать. Ребята иногда долго не понимают, что и зачем, но те, которые доверяют педагогу и раскрепощаются, понимают суть, когда начинают ощущать тело, а оно начинает работать на образ, на действие, на состояние. Конечно, гораздо проще приходить и просто давать уроки, отбывать часы, просто вести класс. Но когда ты начинаешь прокачку, без энергетического включения вообще ничего не происходит.

Я учу так, как учили меня. Я ездила на повышение квалификации в Европу, что-то привозила сюда, пробовала… У драматических артистов всё совсем иное, чем у балетных, с ними нужно находить другие выразительные средства, все движения, все внешние выражения, - все это должно работать на внутреннее состояние. Что-то убираешь, что-то добавляешь – это естественное состояние.

- Вашего опыта, наверное, уже хватило бы не на одну диссертацию…

- Я ничего такого не писала, для меня этот процесс весьма утомителен - не хочу тратить время.

- А что читаете, что смотрите?

- К моему великому сожалению всё, что касается современной литературы, последнее время как-то проходит мимо меня. У меня не хватает на это внутренних сил, потому что я стала ловить себя на мысли, что в ней очень много разрушения. Одно время я очень сильно увлекалась японской поэзией, зачитывалась романом Кобо Абэ «Женщина в песках». Сейчас дочь активно предлагает мне современную литературу, например, «Петровы в гриппе». Но я не могу это прочитать. Я не понимаю смысла траты времени, это не приносит мне удовольствия, не обогащает меня как личность, не будит мою фантазию. Ну и какой смысл?

Единственное, что я постоянно смотрю, это канал «Mezzo». Я смотрю все направления современной хореографии, которые есть. Естественно, постоянно тестирую всё, что связано с западной хореографией, в последнее время очень интересно испанцы работают, которые из фламенко пытаются сделать балет. Это направление существовало и раньше, но сейчас оно очень сильно продвинулось.

Со мной сейчас происходит то же, что случается со всеми, кто переступает какой-то порог. Я стала больше смотреть классику. Никогда не тяготела к ней, вообще, потому что меня всегда увлекала свободная пластика. Я всегда занималась всем, что связано с джазом.

- Контемпорари?

- Я вообще ничего не знаю про это. Все эти современные направления, видимо, они не про меня по одной простой причине. Я считаю, что жизнь тела без жизни духа быть не может. Я не понимаю, что они хотят! Я не понимаю, что движет большим количеством повторений одного и того же движения. Что движет людьми, у которых вместо музыкальной фразы звучит какой-то гудок паровоза! Или звук спускаемого унитаза… Для меня текущая вода может создать ощущение пространства, но она должна быть как у Айвазовского – она должна набирать какую-то внутреннюю волну, чтобы что-то выплеснулось. А находиться в состоянии постоянной тошноты, пока ты смотришь спектакль – этого я, извините, не понимаю.

Я пересмотрела всю Пину Бауш. Она потрясающая, замечательная актриса, но это другое совершенно направление, у неё своя стилистика, но нельзя быть, как Пина Бауш. Нужно быть самим собой, насколько ты можешь быть. Нельзя быть, как Эйфман или Килиан! Это люди совершенно другого склада, люди с другим интеллектуальным уровнем, с другой внутренней логикой мышления, внутренним миром, и их повторить невозможно.

Я «застряла» на джазовом танце, потому что мне кажется, что джазовая музыка это как хороший коньяк, который требует выдержки. А что такое выдержка? Это время, это годы, это осознание себя в пространстве, все остальное - лишь повторение нот, красота игры. Мы же прекрасно знаем, что у всех известных мастеров последние работы - самые сильные, потому что они уже «итожные», нажитые, сформированные. Они уже не просто росточек, не просто плод, а этот плод, из которого появятся новые плоды.

- А есть ли у русских уникальный культурный код?

- Я хочу сказать вам страшную вещь - я не русская (смеется). «Не русский я, но россиянин!» Во мне – смешение культур. Я считаю, что я продолжаю линию отца, а отец у меня – чуваш. Их культура находится в пограничном, переходном промежутке, они не мусульмане, они христиане, но они, видимо, язычники в большей степени. И это очень любопытно. Какие-то вещи, которые я переживаю, я переживаю на подсознательном уровне. Моя ветка вообще идет к Чингизам, а это воины. Мне однажды задали вопрос: «Филиппова, а почему вы не полковник?» (смеется) Мои предки скорее рядовые, но именно рядовые двигают армию… Кому-то, может, хочется только править, но это вообще не моя история, поэтому мне кажется, что в моем культурном коде - осознание пространства, земли, в которой ты находишься. Это то, без чего ты не можешь существовать ни в каких своих ипостасях: ни в радости, ни в горе, не в отчаянии. Это то, что внутри заложено, и оно не выхолащивается и не выключается. Это когда начинают петь «Ой, цветет калина…», а ты начинаешь плакать, потому что что-то заложено так глубоко… Вот я приезжаю в Уфу и слышу башкирскую мелодию или мугам. Я просто останавливаюсь и замираю, потому что звук курая, вибрации, напоминают о степи… Меня начинает просто трясти. Это говорит о том, что это уже так прошито в меня. Я очень много ездила. Я жила в Японии, в Англии, в Германии, работала во Франции, но у меня даже мысли никогда не было там остаться.

- То есть вы не чувствуете себя человеком мира?

- Наверное нет. Я ощущаю себя вещью в себе. Я не занимаюсь поглощением культур. Возможно, я слишком поздно стала ездить. Как ни странно, комфортнее всего я себя ощущаю в Амстердаме, может, потому что он очень по своей атмосфере похож на мой любимый Питер.

- Вы уже так много лет в профессии… Как вы боретесь с профессиональным выгоранием? Знакомы ли Вы с этим ощущением?

- Да! Я все время хочу бросить педагогику. Поэтому я и пошла в оперу - чтобы меня «качнуло». Если бы я не ушла в профессиональный театр и не стала работать с профессиональными балетными артистами, то мое внутреннее движение остановилось бы. Почему оперу всегда называли высоким искусством? Да потому что там энергия, которую композиторы черпали из другого измерения, с небес. Музыка – это самое главное, как меня учил педагог, музыка это - 90% успеха. Правильно выбранная музыка - это твой внутренний эмоциональный ритм, и если ты с ним не совпадаешь - до свидания! Нельзя придумать сюжет и подбирать музыку. Музыка должна диктовать сюжет. Мне так кажется.

- Педагогика - это самопожертвование. Как не раствориться в учениках полностью? Как не потерять собственную индивидуальность?

- Никогда не надо никому растворяться. Для того, чтобы сохраниться, надо держать внутреннюю дистанцию со студентами. Когда вы целиком в открытом состоянии, вы можете очень многое пропустить. Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии, поэтому надо держаться на расстоянии, на внутренней дистанции, но краем глаза всегда следить и за теми, кто за кулисами, и за теми, кто у двери стоит, и за теми, кто танцует. Это, конечно, требует много усилий. Но за сорок лет работы – это как дрессировка - все чувствуешь и все подмечаешь. Мне кажется, ни в коем случае не надо дружить со студентами, потому что педагог - это закрытое пространство. Конечно, каждый решает сам. Мне удобнее существовать внутри. Я не люблю больших компаний, отмечаний, не люблю премьер, не люблю банкетов. Я не выношу большие скопления народа, странное братание и общение с нарушением личного пространства. Скажу вам откровенно и честно, я вообще люблю сидеть в тишине. Если я уезжаю в гастроли в Уфу, например, я могу 15 дней не включать телевизор. Я выхожу на сцену, работаю и потом отдыхаю, много молчу. Мой педагог говорил, что он уезжал каждое лето в деревню и просто молчал целый месяц. Это очень лечит. За болтовней мы выхолащиваем суть и теряем смысл. Но жизнь диктует свои условия, я же не только педагог, я ещё и жена, и мама, и бабушка, поэтому есть ещё тут какая-то другая жизнь, которая тоже не должна касаться того, что называется работой. Дверь закрывается, и ты в своем пространстве. Закрывается занавес, и все мои болячки, неприятности, мои истории, мои проблемы - все моё. Эта дистанция - лучший вариант системы самосохранения.

- А что завтра? Какой вы видите свою дисциплину завтра?

- Что касается моей дисциплины, то к великому сожалению, мне кажется, что после меня будет что-то другое совершенно. Категорически. Мир, который я тащу за собой, - уйдёт. Наверное, что-то будет другое. Надеюсь, что будет лучше. Надеюсь. Мне кажется, сейчас все активно разобщены, и никто не делится своим внутренним состоянием. Человек, который начинает чем-то делиться, выглядит как белая ворона. Мы вот из этой старой стаи «белых ворон», которые здесь ещё как-то трепыхаются и пытаются что-то создать. Держать и охранять эту полянку. Все вместе. Нас мало, но мы вместе, у нас какая-то такая общность существует. А насколько её хватит? Да Бог ее знает. Что я могла сделать за жизнь, за свои 40 лет, - я сделала. А придут новые люди и пусть они делают свое. На мой взгляд, это очень странная история под названием «делиться опытом». Вообще ещё никто на чужих ошибках не учился. Всё это глупости. Каждый должен прийти и наломать своих дров. Конечно мы пытаемся, помогаем, но молодые – другие, они поэтому и прекрасны.

Фото: Елена Бекиш.