ВНУТРЕННИЙ РАСКОЛ: ДИССОЦИАЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

С неприятными (или непереносимыми) переживаниями мы справляемся по-разному. В зависимости от уровня фрустрации наша психика использует либо почти незаметные, привычные нам защиты (например, рационализацию или интеллектуализацию, помогающие принять неприятный опыт как «просто опыт»), до более радикальных, меняющих само функционирование психики, способ мышления, взгляд на мир.

Что же относится к «более радикальным» способам избавления от тяжелых переживаний? Если фрустрация, стресс или травма больше напоминают смертельную дозу яда, психика не просто пытается сохранить равновесие, вытеснив часть воспоминаний или эмоций, но спасти себя от распада на «мелкие кусочки» и психической смерти — с помощью раскола Я на части и отвержения «лишних» частей. В этом случае речь идет о диссоциации. Подробнее об этом — в колонке нашего преподавателя, психоаналитического психотерапевта Марии Чершинцевой.

Мир первых проекций

В первые месяцы после рождения мы еще не способны отличать внешние впечатления от внутренних. Единственные два ощущения, доступные нам в это время, — удовольствие или неудовольствие. К примеру, голод вызывает неудовольствие, но совершенно непонятно, откуда он взялся, он — какой-то невидимый «враг», он «напал». Мать может успокоить младенца и накормить (сказав, что он просто голоден, и сейчас всё будет хорошо), и тогда она станет той, кто «победил» этого «врага». Либо мать может оказаться менее чувствительной и заботливой, и станет той, кто приносит неудовольствие в виде голода, — то есть сама станет «врагом».

Мы проецируем до той поры, пока не становимся способны осознать (благодаря поведению и объяснению матери), что неудовольствие — естественно и не смертельно, и что зачастую оно приходит изнутри как потребность в чем-то, а не как «враг», от которого нужно немедленно защититься.

Если мать игнорирует потребности младенца, вовсе не отвечает на его плач, то вместо вытеснения в бессознательное отдельных, особенно неприятных чувств (растерянности, злости) младенец вынужден избавляться от них, как бы отбрасывая вовне. Нужна хоть какая-то базовая уверенность, чтобы оперировать чувствами, не отказываясь от них, а как бы откладывая «на потом», и получать при этом новый опыт. Этому младенец учится у матери, видя, как она сама справляется со своими чувствами — понимая ее без слов, непосредственно через ее пример.

Но далеко не все матери могут дать хороший пример «контакта» с собственными чувствами. Без него психика младенца развивается, в лучшем случае, в некоторой изоляции («что вырастет – то вырастет»), в худшем — обороняясь от всего нового и пугающего. Так формируется модель, в которой всё «плохое» оказывается во внешнем мире, в других людях — модель проекции как ведущего психического механизма.

От проекции к диссоциации

В тех случаях, если ребенок чувствует себя не просто оставленным, а скорее брошенным, просто проецировать всё «плохое» вовне становится уже не эффективно. Тогда проекция принимает форму внутреннего раскола психики на части и избавления не просто от неприятных чувств, а от самой способности чувствовать эти чувства. То есть психика пытается сохранить какую-то одну свою часть, пожертвовав другой.

Печально, что жертвовать, отрекаться, диссоциироваться приходится именно с той частью, которая через чувства способна развиваться. В изгнание отправляется всё субъективное и бунтующее, а остается — выживающее и способное к мимикрии. Диссоциация позволяет вывести за пределы ощущений и восприятия абсолютно всё, что нарушает внутренний покой (как покой матери, вовсе не готовой заботиться о младенце).

Во взрослом возрасте диссоциация может доходить до отсутствия чувствительности собственного тела, или позволяет смотреть прямо на факты и «не видеть» их, будто бы их просто не существует. Это мощная защита, меняющая саму картину реальности.

Однако диссоциация не всесильна. В дальнейшем работа проекции и диссоциации может привести к возвращению отброшенного в виде идеи преследования (паранойяльная тревога) или даже пугающих своей реалистичностью галлюцинаций. То, что было изгнано вовне, оттуда и возвращается. То есть психика борется с «внешним врагом», не регистрируя, что «враг» этот — внутренний, собственный. Более того, он — не «враг», а образ себя же самого, своих переживаний, страхов.

Диссоциация как защита

Диссоциация (как внутренний раскол и изгнание чувствующей части своего Я) может быть и тотальной защитой от непереносимой травмы. Жертвы насилия часто делятся воспоминанием о том, что находились «будто вне собственного тела» и «ничего не чувствовали». То есть диссоциация может сработать «разово» в максимально критической ситуации. А после уступить место менее радикальным защитам.

Но иногда комплекс травм или сформированная определенным образом психическая конституция требуют диссоциации на постоянной основе. Ситуация «это чувствую — это не чувствую», «это вижу — этого не вижу» оставляет пробелы в психике. Тогда пустующее место могут занять более массивные объекты — сверхценная идея (граничащая порой с бредовой конструкцией), уход от мира в воображаемую реальность, бегство в зависимость (аддикции), или сама травма в лице того, кто нанес ее (помогающая диссоциации защита — «идентификация с агрессором»).

Психика, как и природа, не терпит пустоты. Область после «ампутации» какой-то чувствительной части заполняется инородным (чужим) материалом в той или иной его форме. Инкорпорируя (то есть вмещая в себя) идею, стоящую выше собственных субъективных потребностей; агрессора, к которому можно только присоединиться, потому что невозможно победить, или «пустоту в голове» как нежелание, отказ мыслить, психика сохраняет иллюзию целостности — ценную иллюзию, потому что альтернатива ей — признание психической дезорганизации, полной потери границ. Признание того факта, что нанесенная травма действительно оказалась фатальной.

Долгосрочная работа диссоциации как защиты основательно истощает психические ресурсы, что становится заметным со временем. В этом случае именно терапия может создать взамен утерянных новые границы, в которых психика постепенно восстановится.

Конечно, было бы здорово, если бы вместо диссоциации мы могли бы терапевтировать себя мгновенно в момент травмы или стресса. Но так не получается (даже у самих психотерапевтов). Потому врывающиеся в нашу жизнь травмирующие обстоятельства сдерживаются прежде всего обороной наших психологических защит и только позже могут быть осмыслены и пережиты в безопасном пространстве — в кабинете терапевта.