Молодые ученые Вышки: Валерия Виноградова

Получив PhD в Великобритании, Валерия Виноградова мечтает применить знания и опыт для создания в России междисциплинарного центра изучения глухоты. В интервью проекту «Молодые ученые Вышки» она рассказала о русском жестовом языке, любви к нью-джазу и о документальном фильме о слабослышащем друге-актере.

Как я начала заниматься наукой

В 2012 году я специально перепоступала в МГЛУ, чтобы попасть в первый в стране набор по специальности «лингвистика», профиль «теория и практика перевода жестового языка». Такого образования на уровне очного бакалавриата тогда не было больше нигде.

Между первым и вторым курсом я съездила на стажировку в Англию — в Центр изучения глухоты, познания и языка в Университетском колледже Лондона. Эта поездка полностью изменила мое понимание того, что я хочу делать.

Я знала, что хочу работать с глухими и слабослышащими, с жестовым языком. Планировала стать переводчиком, потом фокус сместился в сторону образования. А затем я поняла, что хотела бы заниматься исследованиями, направленными на понимание того, как у глухих детей развиваются язык и когнитивные навыки и как на это влияет их ранний языковой опыт.

В Англии мне повезло прослушать лекцию профессора Гэри Моргана. Основная тема его исследований — психология развития глухих детей и усвоение ими языка.

Конец моего бакалавриата ушел на то, чтобы дополнять научными знаниями более прикладное образование, которое я получала в университете. Я начала ездить в летние школы, знакомиться с учеными из разных областей и стран, в том числе с теми, кто занимается жестовыми языками за рубежом. И поступила в Школу лингвистики Вышки на магистерскую программу «Лингвистическая теория и описания языка».

Через год я уехала в Англию, получив стипендию на обучение в магистратуре и аспирантуре. Но этот год в Вышке был, наверное, лучшим в моей жизни. Несмотря на то что я потом сменила профиль (PhD у меня в области психологии и нейронауки), это была настоящая классная научная жизнь. Мы съездили на конференцию в Париж с докладом. Я в Вышку влюбилась, почувствовала себя как дома и знала, что вернусь.

Откуда у меня интерес к жестовому языку

Он появился еще в школьные годы. Я знала о глухих и слабослышащих людях и о школах глухих с детства. Школьная подруга моей сестры много лет работает в школе глухих, и она приходила к нам в гости с девочкой оттуда. У меня есть слабослышащие родственники, но они не говорят на жестовом языке. Они пользуются слуховыми аппаратами, разговаривают по телефону. Это, кстати, то, что многих слышащих может удивить. Вообще, про жизнь глухих и слабослышащих существует множество заблуждений. Однажды кто-то удивился в разговоре со мной, когда узнал, что глухие могут водить автомобиль.

В конце школы я узнала, что в Москве несколько коллективов глухих актеров. Хотела сходить на спектакль, но не сложилось. А уже после школы в день памяти Цоя, собираясь на Арбат петь со всеми песни «Кино», я увидела по телевизору новостной сюжет о том, как песни Цоя переводили на разные языки, в том числе жестовый. Еще там было видео из фильма Сергея Лобана «Пыль», где на титрах песня «Перемен» сопровождается жестовым пением. Так я узнала про искусство глухих, и именно это, наряду с курсами по жестовому языку, стало для меня точкой входа в сообщество.

Что я исследую

В рамках диссертации я исследовала, как языковые навыки связаны с развитием когнитивных функций — и на поведенческом уровне, и на уровне работы мозга. Также я исследовала организацию сетей в мозге глухих, в том числе языковой сети, и как она меняется под влиянием сенсорного опыта глухоты или языкового опыта. Есть статья (пока в формате препринта), где я первый автор, посвященная влиянию языковых навыков на формирование и работу сетей мозга при выполнении заданий на рабочую память. Мне кажется, эта статья наиболее точно отражает мои научные интересы.

Мы выяснили, что чем лучше у глухого человека языковые навыки, неважно, в языке какой модальности (аудиальной или визуальной), тем больше задействованы при выполнении задания зоны нейронной сети целевой активности и выше функциональная связность, то есть то, как разные зоны мозга внутри этой сети взаимодействуют друг с другом во время выполнения задания.

Это важный нейробиологический кирпичик в нашем понимании роли языковых навыков в формировании и работе мозга. Мы знаем, что у глухих детей из семей глухих, имеющих с рождения полноценный доступ к языку, нет задержки ни в языковом, ни в когнитивном развитии. Но не у всех глухих детей есть доступ к языку с детства, и не все говорят на жестовом языке, поэтому мы наблюдаем высокую вариативность в языковом опыте и когнитивных навыках. Изучением того, как знание языка (неважно, жестового или звучащего) ценно само по себе для развития, я планирую заниматься и дальше — всю жизнь.

Сейчас в Вышке у меня есть научно-учебная группа (НУГ) «Психо- и социолингвистические исследования языка глухих». В рамках психолингвистического направления мы планируем смотреть на языковое и когнитивное развитие глухих и слабослышащих детей в сравнении со слышащими, а также на то, какие факторы могут влиять на формирование этих навыков у глухих и слабослышащих детей.

Проблема в том, что многие ученые в мире, когда занимаются развитием глухих детей, фокусируются исключительно на их навыках в звучащем языке — насколько хорошо ребенок говорит голосом на звучащем языке, насколько хорошо слышит и понимает звучащую речь. Жестовый язык оценивать сложнее. Меньше инструментов, меньше стандартизированных тестов. И сейчас часть нашей задачи — понять, какие инструменты мы можем использовать для оценки языкового развития в жестовом языке у глухих детей в России.

А к социолингвистическому направлению НУГ относятся, например, исследования отношения к языку (звучащему и жестовому) среди носителей — как глухих, так и слышащих. Это не самая простая тема для изучения, особенно если хочется применить экспериментальные методы или выйти на неизученные группы носителей. Часто мы говорим с людьми, которые являются активными участниками сообщества глухих. Например, если мы хотим изучать опыт слышащих детей глухих родителей (CODA), то почти все наши информанты — это переводчики жестового языка. Большая часть переводчиков — это однозначно дети глухих родителей. Но есть и дети, которые не остаются в сообществе, и до них мы пока не добрались.

Нормально ли говорить «глухой»

Да. В сообществе глухих часто избегают слова «неслышащий» или формулировки «нарушение слуха». Говорят «глухой», «слабослышащий». Более того, если речь идет о культуре, о сообществе, о языковом меньшинстве, то говорят именно «сообщество глухих». Это устойчивое словосочетание.

В английском языке и языки, и национальности пишутся с большой буквы. По аналогии с большой буквы стали писать и слово «глухой» — Deaf, имея в виду человека, который себя определяет как принадлежащего к сообществу глухих, носителя культуры, языка. А когда «глухой» пишется с маленькой буквы, речь идет именно о состоянии слуха, о диагнозе, и это уже гораздо более широкое понятие.

О стереотипах, связанных с жестовым языком

Всего лишь 5–10% глухих детей усваивают жестовый язык с детства естественным образом — от своих глухих родителей. 90% глухих детей — это дети с разнообразным языковым опытом, потому что они рождаются в семьях слышащих. Кто-то получит кохлеарный имплант в раннем возрасте, и родители выберут исключительно устный метод обучения ребенка. Кто-то будет полагаться на слуховые аппараты и так называемую «реабилитацию слуха», тоже подразумевающую работу в аудиальной модальности. Система в первую очередь направляет их в сторону реабилитации слуха, а не изучения жестового языка.

Это отчасти повлияло на мое становление как ученого. Дело в том, что даже среди специалистов, которые постоянно работают с глухими детьми, распространена точка зрения, что жестовый язык мешает развитию устной речи. Когда они не могут доказать, что он мешает развитию (потому что таких данных нет), они будут говорить о том, что, если дать возможность глухому ребенку говорить на жестовом языке, он не захочет заниматься и говорить на звучащем, поскольку для него это неудобно и некомфортно.

Я часто видела, как в этом вопросе сталкиваются специалисты, эксперты, практики, которые находятся по разные стороны баррикад. Мне кажется, что единственный справедливый способ решить эту проблему — научный.

Большая часть моей работы нацелена на понимание того, как раннее языковое развитие влияет на развитие не специфически языкового мышления и развитие мозга. Как такие вещи, как визуальная рабочая память или переключение внимания, могут зависеть от того, сколько языка было доступно ребенку при развитии.

Исследования регулярно показывают, что те самые 10% глухих детей из семей глухих, родители которых говорят с ними на жестовом языке, в плане когнитивного развития не отличаются от слышащих детей из семей слышащих. На уровне популяции глухие дети по тестам показывают результаты ниже, потому что остальным 90% язык мог быть доступен в гораздо меньшей степени с рождения. Ведь ни имплант, ни слуховой аппарат не замещают естественного слуха.

О чем я мечтаю

О создании междисциплинарного центра изучения глухоты. Очевидно, что эти вопросы надо рассматривать в комплексе. В центре, где я проходила стажировку, работают самые разные специалисты: когнитивные нейроученые, психологи, лингвисты, психолингвисты, социолингвисты и так далее. Мне кажется, что такое сочетание дисциплин и подходов необходимо для изучения тем, которыми я занимаюсь: развитие языка и мышления, формирование различных навыков у глухих людей.

Об Анне Комаровой и Татьяне Давиденко

Если бы в 17 лет я не встретила Анну Комарову и Татьяну Давиденко, моя судьба могла бы сложиться иначе. Анна Анатольевна тогда была директором Центра образования глухих и жестового языка имени Галины Зайцевой, а Татьяна Давиденко — заместителем, но по факту они всегда работали как единое целое. Я часто рассказываю историю нашего знакомства. Сначала я пошла учиться в другое место, где преподавали не естественный русский жестовый язык, а калькирующую жестовую речь — искусственную систему общения, в которой жест подбирается под каждое слово из предложения на звучащем языке.

Но у меня так горели глаза, что Анна Анатольевна в меня поверила, и меня взяли на курсы. И потом, годы спустя, Татьяна Пантелеевна приводила в пример мой кейс как успешный случай переучивания. При этом я считаю, что роль моей мотивации была гораздо меньше, чем вклад Татьяны Пантелеевны. Помню, как бывший президент Всемирной федерации глухих Маркку Йокинен, очень уважаемый человек в мировом сообществе глухих и, наверное, мой кумир в какой-то степени, говорил о том, что таких преподавателей жестового языка в мире практически нет.

Так получилось, что обе мои наставницы ушли из жизни в тот период, когда я жила не в России. И это было огромной потерей, но и стало большой мотивацией вернуться и продолжать их дело здесь. Я и образование получала специально для этого.

Когда я уезжала, у меня не было в планах оставаться в эмиграции. Я хотела где-то поучиться, чтобы вернуться и принести сюда этот опыт. Мои наставницы были ближе либо к лингвистике, либо к образовательной политике, а мне хотелось поработать с психологами и нейроучеными. На мой взгляд, основная проблема изучения языкового опыта глухих и слабослышащих в России как раз в том, что этим не занимаются люди с психологическим образованием. Лингвистические исследования русского жестового языка есть, а вот исследований развития языка и когнитивных навыков среди детей или взрослых практически нет. Конечно, могло сложиться иначе, были мысли о том, чтобы задержаться в Англии. Но мне кажется, что моя мечта о создании междисциплинарного центра имеет для меня смысл только здесь.

Чем я горжусь

Когда я училась и работала в Англии, мы сделали совместный проект с Музеем современного искусства «Гараж». Это открытая база данных лексической вариативности в русском жестовом языке. Глухие информанты онлайн заполняли анкету, в которой они предоставляли информацию о себе: в каком городе они жили пять и более лет, где они живут сейчас, где они родились, в какой школе учились, родители у них глухие или слышащие, с какого возраста они учили жестовый язык и так далее. А также показывали свои жесты и те жесты, которые они видели где-то, но не используют сами, для определенных понятий (числа, цвета и многое другое).

Как известно, в британском жестовом языке есть 17 жестов для обозначения фиолетового цвета. Мы выяснили, что в русском жестовом языке тоже огромное количество вариантов для определенных жестов. Необязательно речь идет о региональной вариативности, по-разному могут разговаривать и разные поколения, но мы пока только на пути к пониманию того, как эти факторы влияют на вариативность именно в русском жестовом языке. Автором и менеджером этого проекта была Людмила Лучкова из «Гаража», а мы работали там как ученые-лингвисты. Мы сделали лабораторию, провели лекции и семинары для членов сообщества и для лингвистов.

Это был классный пример того, что называется community-engaged practice (практика вовлечения сообщества), как мне кажется: мы дали глухим носителям жестового языка доступ к базе и попросили их самих сформулировать исследовательские вопросы и гипотезы, основываясь на их опыте. Я хорошо помню, как слабослышащий журналист после наших лекций сказал: «Не думал о том, что русский жестовый язык такой разнообразный». Было ценно увидеть, что кто-то благодаря нашему продукту по-настоящему увидел и оценил разнообразие РЖЯ.

О науке

Поэтому мне и подошла научная карьера. В юности, особенно когда я работала переводчиком жестового языка или участвовала в первых конференциях, я была свидетелем многих споров, основанных на опыте, личном мнении, аргументах, которые могут звучать убедительно, но при этом я никогда не чувствовала, что этого подкрепления достаточно. Сейчас, находясь в академической среде, обладая научными фактами, я ощущаю себя гораздо увереннее.

Наука помогает информировать в том числе практическую деятельность. Для меня важно, что только ученые могут корректно разрешить некоторые вопросы.

Научный процесс лаконичный, он красив своей логикой. Гипотезы вытекают из объема знаний, который у нас есть. Чем дальше мы продвигаемся, тем стройнее становится картинка нашего понимания определенных явлений.

Мы как ученые очень многого не знаем, но мы умеем отвечать на конкретные вопросы. Я ценю ощущения, которые мне дает наука. Когда кусочек пазла встает на место и я могу показать его другим людям, это приносит мне чувство удовлетворения. Оно никогда не длится долго, а иногда не приходит и после завершения работы, потому что путь приобретения научного знания бесконечен, но мне нравится логичность этого пути.

Как устроен мой обычный день

Если честно, я не из тех, кому помогает слишком четкая организация дня. Мне нравится, что научная деятельность дает возможность в течение дня позаниматься совершенно разными вещами.

Бюрократические задачи удобнее перемешивать с чем-то еще, а приятное я оставляю на потом. Так что, придя на работу, я сначала отвечу на письма, займусь управленческими делами, а после обеда с коллегами во второй половине дня могу сесть за статью или работу с данными.

Лето мы с научно-учебной группой посвятим сбору данных по основному проекту моего постдока. Он о том, как происходит языковая обработка в мозге у глухих детей (пока что при назывании объектов на русском языке) и как это соотносится с их языковым опытом и навыками. Запланирована батарея тестов, для которой мы будем использовать современную технологию fNIRS (спектроскопия в ближнем инфракрасном излучении). У нас будет и группа слышащих детей, и мы будем смотреть на то, как в разном возрасте разные полушария задействованы при обработке звучащего языка при прослушивании. В будущем я хочу дополнить эти данные, проведя эксперимент на жестовом языке. Применение новых технологий, таких как fNIRS, дает нам возможность изучать не только восприятие жестового языка в мозге, но и порождение, а также взаимодействие говорящих, что очень ценно. Теперь мы, например, сможем изучать порождение и восприятие жестов слепоглухими, которые говорят на тактильной форме жестового языка.

А по проекту научно-учебной группы мы хотим экспериментальным методом посмотреть на то, как люди относятся к русскому жестовому языку и к калькирующей жестовой речи.

С кем бы я хотела встретиться

Мне безумно повезло. С ученым, с которым я хотела бы встретиться, я не просто встретилась. Я с ней и поработала, и погостила у нее дома, причем не раз. И до сих пор задаю вопросы по почте, а сейчас планирую встретиться с ней в свой отпуск.

Это Бенси Уолл — профессор, академик, всемирно известная исследовательница глухоты и жестового языка. По-настоящему междисциплинарный специалист и ученый с большой буквы. Человек-энциклопедия. В нашей области она знает ответы на все вопросы, так как участвовала в огромном количестве проектов, — например, о том, какие особенности у глухих людей с афазией или как проявляется в жестовом языке тот или иной синдром у глухого ребенка.

Бенси задействована во всем, что происходит в научной среде и в жизни британского сообщества глухих. В том числе во многом благодаря ее работе и работе ее глухих коллег в Великобритании у глухих (и слышащих) сейчас есть возможность сдавать в школе экзамен по жестовому языку, что-то вроде ОГЭ. Мы с ней познакомились, когда она приехала с лекцией к нам в университет, мне тогда не было еще двадцати. Она работала директором Центра изучения глухоты, познания и языка, а сейчас на пенсии, но по-прежнему много работает.

Бывает ли у меня выгорание

Наверное, оно у всех бывает. Я только в последнее время учусь соблюдать work-life balance. Раньше, совсем давно, у меня и весь досуг мог быть связан с сообществом глухих, а в Англии много времени я проводила в кампусе. Но сейчас я стала устраивать себе разгрузочные дни, когда я занимаюсь другими делами, общаюсь с семьей. Раньше меня не выматывал сумасшедший ритм жизни. А сейчас стал немножко выматывать, и у меня появились ритуалы, которых много лет не было. Съездить к папе, посмотреть футбол с ним и с братом, поесть мамалыги.

Чем я увлекаюсь помимо науки

Я большой фанат музыки. Мое последнее увлечение, появившееся благодаря жизни в Англии, — нью-джаз и экспериментальная музыка. В Москве есть регулярно выступающие коллективы, которые мне очень нравятся: «Бром», Index III, illo.trio. Но при этом я ценю разные жанры. Могу сходить на фестиваль инди-музыки или в бар «Шляпа» на джазовый джем. В последнее время заинтересовалась фанком. Рэп мне тоже может понравиться.

Недавно я еще решила сходить на вокал. Попросила разбирать со мной песни Джеффа Бакли. Он мне очень нравится, как и Тим Бакли, его отец. Но в основном я слушаю инструментальную музыку. Чем старше, тем дальше ухожу от музыки с вокалом. Хоть и выросла на Radiohead.

Что последнее я читала

На моем прикроватном столике может лежать пять книжек, и я буду не очень последовательно их читать. Сейчас, после переезда в Россию, у меня период возвращения к истокам, и я перечитываю что-то типа «Что делать?» Чернышевского. И в то же время могу почитать что-нибудь из привезенного мной из Англии. Например, книжку британского рэпера Акала “Natives: Race and Class in the Ruins of Empire”. У него мама — шотландка из рабочей семьи, а отец — из эмигрантов, Black Caribbean. Книжка про его опыт на пересечении класса и расы. Меня интересуют такие вещи. Возможно, это перекликается с моей работой, так как глухие — представители миноритарного сообщества, и с опытом моей семьи: мой папа — грузин из Абхазии.

Совет молодым ученым

Мне кажется, всегда хорошо смотрится последовательность в карьере. И мне очень помогло по жизни, что я всегда была увлечена одной темой. Мой путь со стороны выглядит понятным, логичным. Я всегда занималась глухотой и жестовым языком. Заводила связи, знакомилась с учеными, через них еще с кем-то в этой области. Сейчас мне 31 год, и я чувствую, что я полностью интегрирована в это научное сообщество. Не знаю, совет ли это или просто наблюдение за своей жизнью.

Еще важно внимательно выбирать своего научного руководителя. Тестировать его отчасти тоже, встретиться с ним, выпить чаю, поговорить, чтобы понять, сможете ли вы с этим человеком тесно взаимодействовать на протяжении нескольких лет. И если у вас будет сложный период, то он не приведет к кризису, когда придется менять руководителя.

Любимое место в Москве

Любимые районы менялись. Я с детства много времени проводила в центре. Из моего родного Перово в центр меня начали отпускать в 12–13 лет. Сначала на «Третьяковскую», и я могла догулять до Болотной. Потом стали отпускать чуть дальше, и я тусовалась на Китай-городе. Затем мне долго нравилась Красная Пресня: там жила подружка, и я ездила к ней в гости. Когда я училась в Институте журналистики, любила гулять по Никитской и Бронным.

Еще у меня теплые чувства к району Новодевичьего — пруд, парк. Для меня это немножко место силы. Если у меня плохое настроение, я могу туда съездить. На качелях покачаться — успокаивает. Еще Кусково, потому что выросла рядом, туда и все мои родные с детства ходили. Помню семейные прогулки, мы там катались на роликах, фотографировались зимой на свадьбе сестры. Но вообще я люблю Москву всю целиком.

Валерия Виноградова окончила бакалавриат Московского государственного лингвистического университета по специальности «лингвистика» и магистратуру Университета Восточной Англии. Защитила PhD в области психологии в Университете Восточной Англии. Постдок в Центре языка и мозга НИУ ВШЭ.