Sub specie aeternitatis. С точки зрения вечности
…Многообразие таланта - это скорее тяжкий груз, чем Божье благословение, именно так оно и было в жизни Рахманинова. Ему всегда сопутствовал успех, независимо от того, играл ли он на рояле, дирижировал или сочинял.
Несмотря на активную дирижерскую и исполнительскую деятельность, Рахманинов находил время для сочинения даже во время Первой Мировой войны.
Зимой 1915 года он написал «Всенощную», которая немедленно поставила его в первые ряды русских духовных композиторов. Рахманинов думал, что во «Всенощной» ему удалось наконец добиться единства между мелодиями «Обихода» и западным контрапунктом - мечта, которую задолго до него вынашивал М. Глинка.
«Всенощное бдение» op.37 - шедевр, равный которому трудно найти в русской церковной музыке.
Сам Рахманинов говорит:
«Я сочинил «Всенощное бдение» очень быстро: оно было закончено меньше
чем за две недели. Еще в детстве меня пленили великолепные мелодии «Обихода». Я всегда чувствовал, что их особый характер требует хоровой обработки, и надеялся, что мне удастся достичь этого во «Всенощной». Не стану отрицать, что первое исполнение «Всенощной» (10/23 марта 1915г.) Московским синодальным хором подарило мне счастливый час удовлетворения. Этот хор, который пел в московском кафедральном соборе, обычно давал свои редкие концерты в сравнительно небольшом зале Синодального училища. [Сочинение вызвало настолько сильный интерес со стороны московских любителей музыки, что его пришлось повторить пять раз перед переполненным залом. Это была сенсация, привлекшая внимание даже среди огромных потрясений войны. Успеху немало содействовало великолепное исполнение его Синодальным хором. - Примеч. О. фон Риземана.]
«Всенощное бдение» - это во многих отношениях трудное произведение: оно предъявляет огромные требования к голосовым возможностям и вокальной технике исполнителей. Однако великолепные певцы Синодального хора осуществили все мои намерения и временами даже превзошли ту идеальную звуковую картину, которая жила в моем воображении во время сочинения. В то время Синодальным училищем руководил композитор, создатель духовной музыки А. Кастальский. Красивое здание училища на Никитской было хорошо известно всей Москве. Колористическое и звуковое богатство, которые отличали произведения Кастальского, дают право назвать его «Римским-Корсаковым хоровой музыки».
Его произведения и беседы с ним многому научили меня. Дирижером, или, точнее говоря, регентом, Синодального хора был Н.М. Данилин. Подобно Кастальскому, Данилин тоже учился в Синодальном училище и в качестве его воспитанника был певчим знаменитого хора, которым впоследствии управлял с несравненной изысканностью ритмического и динамического ощущения. Я сыграл «Всенощную» Кастальскому и Данилину на рояле, сочинение им очень понравилось, и они сразу же попросили моего разрешения на его исполнение; я с радостью принял это предложение.
В этом сочинении я больше всего любил один кусок - почти так же, как «Колокола», - «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко» (Евангелие от Луки, глава 2, стих 29). Я бы хотел, чтобы его исполнили на моих похоронах. В конце там есть место, которое поют басы, - гамма, спускающаяся вниз до нижнего си-бемоль в медленном pianissimo. Когда я сыграл это место, Данилин, покачав головой, сказал:
-Где на свете вы отыщете такие басы? Они встречаются так же редко, как
спаржа на Рождество.
Тем не менее ему удалось отыскать их. Я знал голоса моих крестьян и был совершенно уверен, что к русским басам могу предьявлять любые требования! Публика всегда затаив дыхание слушала, как хор «спускается» вниз.
Особенно меня обрадовало, что «Всенощная» понравилась моему учителю Танееву - ведь он был очень злой на язык критик, в особенности, когда дело касалось контрапункта.
Его оценка, высказанная в почти восторженных выражениях, оказалась последней похвалой, которую я услышал из его уст, потому что, несмотря на совершенно цветущий вид, он в пятьдесят лет неожиданно скончался от осложнения после сильной простуды, которую, как говорили, подхватил на похоронах Скрябина».
В результате песнопения a-cappella «инструментованы» самым искусным образом и с поразительным обаянием. В то же время они строго сохраняют суровый дух русского церковного пения.
Прежде всего, мы находим здесь натуральную гармонизацию кантилены, сохраненную в древних церковных ключах (знаниями и мастерством на этой ниве Рахманинов обязан величайшему знатоку этой темной области средневековой музыкальной истории Степану Смоленскому, с которым он жадно изучал древнерусские крюки - нотацию вроде невменного письма), кроме того, присутствует специфическая динамика русского песнопения с его внезапными нарастаниями и diminuendo, едва слышными pianissimo и сильными акцентами. Наконец, мы обнаруживаем совершенное целомудрие и строгость фразировки, поразительно подходящие к бесстрастным голосам мальчиков из хора, трогательную простоту и чистоту звука и абсолютно безоговорочное подчинение стилю, который не допускает вторжения хоть одной сладкозвучной гармонии. К этому следует прибавить свободный и асимметричный ритм, подчиняющийся исключительно естественному ритму текста, а не временным границам.
Из книги О.фон Риземана «Воспоминания о Рахманинове»