Противоречия добровольчества и казачества

В феврале 1904 года, в поезде Сибирского экспресса, впервые столкнула судьба двух будущих контрреволюционных белых генералов, и одновременно соперников меж собой. На закате своей жизни, уже обдуманно и взвешенно, Антон Иванович Деникин так вспоминал эту встречу:

«От «Русского Инвалида» - официальной газеты военного министерства - ехал подъесаул П. Н. Краснов. Это было первое знакомство мое с человеком, который впоследствии играл большую роль в истории Русской Смуты как командир корпуса, направленного Керенским против большевиков на защиту Временного правительства, потом в качестве Донского атамана в первый период гражданской войны на Юге России; наконец — в эмиграции и в особенности в годы второй мировой войны как яркий представитель германофильского направления. Человек, с которым суждено мне было столкнуться впоследствии на путях противобольшевистской борьбы и государственного строительства.

Статьи Краснова были талантливы, но обладали одним свойством: каждый раз, когда жизненная правда приносилась в жертву «ведомственным» интересам и фантазии, Краснов, несколько конфузясь, прерывал на минуту чтение:

— Здесь, извините, господа, поэтический вымысел — для большего впечатления...

Этот элемент «поэтического вымысла», в ущерб правде, прошел затем красной нитью через всю жизнь Краснова — плодовитого писателя, написавшего десятки томов романов; прошел через сношения атамана с властью Юга России (1918-1919), через позднейшие повествования его о борьбе Дона и, что особенно трагично, через «вдохновенные» призывы его к казачеству — идти под знамена Гитлера».

Стоит заметить, что такой пристрастный источник, как воспоминания Деникина, не может объективно обрисовать сущность бывшего между Деникиным и Красновым конфликта, но изрядная доля правды в иронии Деникина все же есть. Об этом – далее.

Весной 1918 года, Добровольческая армия, возглавляемая ген. Деникиным, вернулась из своего легендарного 1-го Кубанского «Ледяного» похода, в составе около 5 тысяч бойцов, расположившись в станицах Мечетинская и Егорлыкская. К этому времени восставшие казаки, насытившись вдоволь «национализацией» казачьих земель от большевиков, прогоняют большевиков из Новочеркасска, - столицы Дона, - и Круг Спасения Дона выбирает ген. П.Н. Краснова Атаманом. Выбор этот был обусловлен во-первых, боевым опытом Краснова, бывшим на то время, «едва ли не старшим начальником из находившихся на Дону «казачьих» генералов», и во-вторых, его политической отстраненностью от двух конкурирующих за право главенства освободительного движения казачьих групп «степняков» и «заплавцев».

Таким образом, на сравнительно небольшом пространстве Российского Юга, от Кубани до Дона, кроме Добровольческой армии Деникина и Алексеева, появилась еще одна антибольшевицкая сила – донские казаки, с Атаманом Красновым во главе.

Краснов, как писал ген. А.Г. Шкуро, «страдал значительной манией величия», обладал рядом отрицательных для столь важной роли качеств, как крайнее властолюбие и честолюбие, применение своего писательского таланта не к месту и не ко времени, все же проявлял, по замечанию его апологета, «большую энергию», и «недюжинные административные способности и твердость воли». За короткое время ему удалось наладить мирную жизнь на территории Дона. «Многие, прибывавшие туда (на Дон) не только из Совдепии, но и с гетманской Украины отмечали порядок, царивший на донских станциях и городах».

Однако кроме внутреннего развития, перед Красновым стояла проблема развития внешнего.

Между тем, стоит отметить, что Добровольческое командование сразу начинает относиться предубежденно к Краснову: еще до явного «германофильства» Атамана, и даже до совещания в Мечетинской, 10 мая, ген. Алексеев пишет Милюкову «Личность Краснова сыграет отрицательную роль в судьбах Дона и в наших». Как известно, и Алексеев и Деникин с самого начала существования Добровольческой армии проводили принцип «союзной» ориентации на Антанту, и логического продолжения войны с Германией «до победного конца» – это было и в «Корниловской программе», и в воззвании от Штаба Добровольческой. Краснову же, как Атаману, пришлось столкнуться с непосредственным нахождением немцев на территории Дона – тем более некоторые станицы специально призывали на помощь против большевиков немецкие части. Таким образом, Краснов сразу же, руководствуясь объективной реальностью, и, вероятно, личными симпатиями, налаживает контакт с германским командованием. В своих мемуарах, Краснов довольно поэтично пишет о «деловом характере» своих отношений с германской делегацией, и о заявлении что «германцы никаких завоевательных целей не преследуют», и более того, что «немцы боятся казаков и что они действительно заинтересованы в помощи Дону». Учитывая «кабальные» торговые договоры Германии с Доном о поставке зерна в обмен на оружие, и учитывая как Германия уже высасывала ресурсы из вассальной «Украинской державы», естественно, что никакой речи о реальных равных отношениях между Доном и Германией идти не могло. В этом отношении самооправдания Краснова в эмиграции выглядят еще более наивными и жалкими. Об отношениях между Красновым и кайзером было известно и в Штабе Добровольческой армии, и на совещании 15 мая в станице Мечетинской разногласия сразу же стали явными. «Ориентационные» установки двух антибольшевицких лидеров стали краеугольным камнем в отношениях между Красновым и Деникиным. Так же разногласия возникли в вопросе о едином командовании и направлении действий Добровольческой армии. Краснов предложил подчинить Деникину донские армии с условием выдвижения добровольцев на Царицын, мотивируя это возможным выходом Добровольческой армии к Волге, где замечено «восстание крестьян», а так же «пушечный и снарядный заводы и громадные запасы всякого войскового имущества, не говоря уже о деньгах». Деникин отвергнул эту идею, во-первых, по причине вероятного соприкосновения с немецкими войсками, ибо не было гарантий что атаман не допустит их дальнейшего продвижения, во-вторых, по причине довольно неясных перспектив на царицынском фронте, и в-третьих, по причине что Добровольческая армия почти наполовину состояла из кубанцев, которые не пойдут за пределы своего края. Кроме того, объективно на Кубани намечался тот же подъем, который проявился недавно на Дону, и смел большевиков – было намного легче и продуктивнее освободить Кубань, получив в итоге и казачьи пополнения, и материальное продовольствие. В итоге, свидание генералов закончилось фактически ничем.

Принципиальные расхождения по основным вопросам между лидерами белых армий предрешили все их дальнейшие отношения. Однако если «ориентационный» вопрос, как показало время, оказался на стороне Деникина, то вопрос о направлении движения Добровольческой армии весьма и весьма неоднозначен. По оценке эмигрантского военного историка, проф. полк. А. А. Зайцова, течении месяца, когда Добровольческая армия «отдыхала» и пополнялась, на Волге это время белыми «были взяты Самара и Сызрань, Дутов возвратился из Тургайских степей, начала формироваться Сибирская армия и чехи пробивались и из Сибири и с Волги на Уфу». Сведения об этом не могли не дойти до Дона и Кубани. Стратегически, как отмечает тот же автор, «удар по Царицыну, резавший все тылы Северо-кавказской группы красных, предрешал ее дальнейшую судьбу. Уйти ей было некуда, и держаться на Северном Кавказе без снабжения, стиснутой между Доном и Добровольческой армией с севера и оккупированным германцами, турками и англичанами Закавказьем, она долго все равно не могла бы. Освобождение Кубани при этом достигалось само собою, как «побочный продукт» основной операции, удара по тылам Северо-Кавказской группы красных». Того же мнения придерживается и другой эмигрантский военный историк, проф. ген. Н. Н. Головин, который, к тому же, отмечает, что «в дополнение к своему стратегическому и экономическому значению Царицын приобрел летом 1918 года еще громадное морально-политическое значение», и отказавшись от направления на этот важный город, Добровольческая армия создала себе в будущем жесткий оплот красного сопротивления, который большевики именовали даже «красным Верденом». Интересна в этом контексте точка зрения ген. Болдырева, главы Восточного фронта на то время:

«Разрыв между фронтом Юга и Поволжья, — пишет генерал Болдырев, — был слишком велик. Надо было, прежде всего, сойтись поближе... В то время связь была возможна лишь через небольшие казачьи (уральские) отряды, занимавшие Гурьев (в устье р. Урала), затем через Каспий и Северный Кавказ... Более короткое направление для связи могло быть через Царицын, но оно не было надежным... При большем единстве, при отсутствии сепаратизма у южан, наиболее выгодным представлялось добиваться непосредственной боевой связи с южной Добровольческой армией, т. е. направляя все усилия и главный удар в юго-западном направлении, примерно на фронт Саратов — Царицын. При успехе операции в этом направлении получалась бы огромная, охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты. Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого Юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива». Таким образом, необходимость соединения видели и на Востоке.

Добровольческое командование, несомненно, потеряло бы кубанцев и сиюминутные людские притоки, но получило бы важную стратегическую артерию Волгу, прочную связь с образовавшимся Восточным фронтом, уральцами и оренбуржцами, и, вероятно, в перспективе тоже людские и материальные пополнения. Таким образом, Царицын, увы, стал тем стратегическим упущением Деникина, которые было принесено в жертву политике.

Однако, несмотря на личную неприязнь, ген. Деникину приходилось считаться с донским атаманом, поскольку Дон был для Добровольческой армии единственным источником снабжения продовольствием и оружием. Между тем, сношения Краснова с немцами становились заискивающими: в письмах Вильгельму II, донской атаман убеждал кайзера в своей преданности Германии, просил занять немецкими войсками Царицын и Воронеж, и утверждал, что говорит от лица «Доно-Кавказского союза», якобы объединявшего Донское, Кубанское, терское казачества, а так же горцев Кавказа и даже Грузию – хотя такого объединения не было даже на бумаге. Эти письма были известны Деникину, что еще более усиливало негативный настрой добровольческого командования к Донскому правительству. Одновременно с такого тона письмами кайзеру, Краснов направляет от Дона в Яссы миссию барона Майделя, с целью заверить Антанту в своей лояльности. Краснов так же всячески старался задержать присоединение к добровольцам отряда полк. Дроздовского, прибывшего из Ясс походным маршем на соединение с Добровольческой армией: по докладу самого командира отряда, атаман Краснов «публично, на параде перед строем, и более интимно в личных разговорах с Дроздовским», упрашивал его не покидать Новочеркасск, перейти на службу в Донскую армию под командование Краснова и «порочил Добровольческую армию и ее вождей». Помимо этого, почти сразу после своего избрания на Круге в мае, атаман Краснов немедленно изъял все донские казачьи части из подчинения Деникина, что расстроило некоторые части. В узком кругу, атаман высказывал намерение открыть часть Северного фронта, чтобы Добровольческая армия «убралась с территории ВВД (Всевеликого Войска Донского)», он так же открыто заявлял что Добровольческая армия «бесполезна для Донской области». Откровенно не радовали Краснова даже сообщения о победах Добровольческой армии во 2-м Кубанском походе. Вот что пишет по этому поводу Деникин в письме Алексееву:

«Правительство Всевеликого даже на телеграмму о взятии для них Великокняжеской нашли возможность ответить… просьбой бензина. Затем ряд будирующих телеграмм, чтобы в Новочеркасске полки не ставить. Задонские гарнизоны изъяты из моего подчинения и т.д., из прилагаемой копии телеграммы вы видите, что я с «самодержцем» достаточно сдержан». Более интересно другое письмо Алексееву от Деникина:

«Отношения с Доном не я создал. Относительно резкости и дерзости Краснов лжет: все сношения с ним делались в строго приличном тоне, вроде того, которое в копии я послал вам в предыдущем письме. Он же держит себя вызывающе. Недавно я получил его письма (от 28-го) на тему, что «Задонье стонет от поборов (?) Добров. Армии». Ясно, что он стремится спровоцировать разрыв, чтобы иметь нравственное оправдание своему отношение к Д. армии. Но это не удастся. С г-ном Красновым посчитается лично в свое время А. И. Деникин, а теперь командующий Добр. Армией сохраняет полную корректность с Доном».

Надо признать, что Деникин искренен, когда пишет что напряженность с атаманом не его рук дело. Действительно нагнетание напряженности в отношениях между двумя белыми генералами исходило от Краснова, который ко всему, необоснованно обвинял командование Добровольческой армии в поддержке оппозиции атаману внутри Дона – на то время у Деникина не было ни сил, ни средств на это, и к тому же, перед ним стояли совсем другие задачи. Ген. Деникин не разжигал и не усугублял конфликт, но, надо признаться, не пресекал действий своих подчиненных относительно противостояния между добровольцами и донцами. Командир Добровольческой дивизии В.З. Май-Маевский без объявления вины арестовал командира и офицеров 48-го Украинского Мариупольского полка. Краснов в резкой форме потребовал их немедленного освобождения, на что Май-Маевский в телеграмме пригрозил Краснову, что если тот не прекратит вмешательство в дела Добровольческой армии, то он «не остановится перед применением силы».

Кроме того, летом 1918 года, когда почти вся территория Дона была очищена от большевиков, атаман Краснов решил создать «русскую армию» для «общерусских целей», не без материальной и моральной помощи немецкого руководства - была организована так называемая Южная армия. Она укомплектовывалась нескрываемо реакционным и авантюристическим элементом, чины которого «применяли самые недопустимые приемы в смысле отношения к крестьянству». Эта «армия» «сильно помогла развалу казачества на Воронежском направлении» и заранее была обречена тем, что формировалась без согласия и связи с ген. Деникиным, была малочисленной и небоеспособной по существу. Кроме того, создав эту «армию», Краснов осложнял приток волонтеров в Добровольческую армию – что так же подливало масла в огонь.

Как позже писал о двуличной политике Краснова в «Очерках» ген. Деникин, опираясь на архивный материал, «немцам он говорил о своей и «Союза» преданности им и о совместной борьбе против держав Согласия и чехословаков. Союзникам – что «Дон никогда не отпадал от них и что германофильство вынужденное, для спасения себя и Добровольческой армии, которая ничего не смогла бы получить, если бы не самопожертвование Дона в смысле внешнего германофильства». Добровольцевзвал вместе с донскими казаками на север, на соединение с чехословаками. Донским казакам говорил, что за пределы войска они не пойдут. Наконец, большевикамписал о мире. Такая политика была или слишком хитрой, или слишком беспринципной».

Как пишет сам донской атаман, «разлад между Доном и Добровольческой армией начался» именно «с мелочей и пустяков, но вылился в тяжелые формы вследствие крайнего самолюбия Деникина», тем самым признавая, что был не столько «разлад между Доном и Добровольческой армией», сколько между ним самим, олицетворявшим Дон, и ген. Деникиным, олицетворявшим Добровольческую армию. Действительно, к проблеме «ориентации» и разному пониманию путей борьбы с большевиками присоединялись, как было указанно выше, мелкие недоразумения, усиливавшие и нагнетавшие вражду между двумя лидерами южнорусского Белого движения того периода. Донской атаман упорно не хотел быть даже оперативно подчиненным ген. Деникину, не желая видеть политическую и стратегическую целесообразность этого щага. Атаман относился к добровольцам как к «странствующим музыкантам», прибегал к чисто популистским и провокационным методам для дискредитации их (добровольцев) и лично генерала Деникина на заседаниях Круга, в прессе и в глазах держав Согласия. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, однако созданная Красновым практически «с нуля» Донская армия к зиме 1918/1919-го года начала разлагаться под давлением большевистской пропаганды и под ударами Красной армии сдавать позицию за позицией. Донской фронт был прорван в нескольких местах, начались нападки и критика штаба Донской армии.

Что не менее важно, к этому времени капитулировала кайзеровская Германия, оголив несколько участков фронта донцов против большевиков, и лишив Краснова необходимого продовольствия. Все это стало предвестником скорого конца донского атамана как политика. Краснов начинает сношения с Антантой, жалуясь что Деникин не хочет подчиниться ему, Краснову, на что представитель союзного командования ген. Бартело передал атаману следующее: «Нехорошо бросать упрек в сторону родственной нам армии. Вы на первых же порах затрудняете работу союзников своими раздорами. Донская армия многочисленнее Добровольческой? Но если бы у генерала Деникина был даже один солдат, то и тогда симпатии наши будут все-таки на его стороне: он был одним из немногих генералов, который при невероятно трудных условиях остался верен идее союза». В условиях все возрастающего влияния Антанты, поддерживающей ген. Деникина, на южнорусское антибольшевицкое движение, авторитет Краснова, по прежнему отказывающегося от объединения командования, стремительно падает.

8 января 1919 года, под давлением общественности и Антанты, атаман Краснов решается на переговоры с командованием Добровольческой армией относительно объединенного командования. Совещание это, по признанию обоих лидеров Белого движения, происходило в обстановке крайне нервозной: Деникин несколько раз прерывал совещание, но по просьбе Краснова – возобновлял. В итоге, появился Приказ №1, согласно которому, ген. Деникин «вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России». Это положило начало образованию Вооруженных Сил Юга России – военно-политическому государственному образованию, где Деникин де-юре становился диктатором, но де-факто, при образовании ВСЮР учитывалось что «конституция Войска Донского, Большим войсковым Кругом 15 сентября с. г. утвержденная, нарушена не будет. Достояние донских казаков, их земли и недра земельные, условия быта и службы донских армий затронуты не будут». Донская армия подчинялась главнокомандующему лишь оперативно. Позже, это «оперативное» подчинение немало повлияло на поражения ВСЮР осени 1919 года: «Начиная с 1919 года, - пишет Деникин, - все мои директивы требовали от Донской армии растяжки фронта и сосредоточения сильной группы к левому флангу. Это стремление разбивалось о пассивное сопротивление Донского командования, и Донской фронт представлял линию, наиболее сильную в центре». В результате конный корпус Буденного прорвал как раз стык левого фланга Донской, и правого фланга Добровольческой армий.

Правовые взаимоотношения между Деникиным и Доном, на самом деле, не были четко определены. В перспективе это дало немалую юридическую автономность Дону и Кубани. Во время относительной стабильности и благополучия на фронтах, взаимоотношения между Главным командованием и казачьими краями были вполне корректны, однако в дальнейшем, во время неудач и поражений, эта юридическая «неопределенность» создала больше проблем. Примечательно, что не смотря на политическую слабость Краснова, ген. Деникин не настаивал на его отстранении или отставке – он смотрит на атамана как на не слишком приятного человека, но не допускает влияния личных антипатий на свои взаимоотношения как Главнокомандующего.

В феврале 1919 года, на Большом войсковом Круге Дона, оппозиция требует отставки командующего Донской армией ген. Денисова и его начальника штаба ген. Полякова, на которых, грубо говоря, «сбросили всех собак» и в котором нашли «козла отпущения». Краснов, приняв нападки на Денисова, как претензии к себе лично, уходит в отставку, и Круг выбирает атаманом ген. А.П. Богаевского – «первопоходника» и сторонника Деникина. Сам же Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России, доселе не вмешивающийся в политику Круга, прибыл после отставки атамана, и произнес речь. Как пишет казачий очевидец, «подъем на Круге был неописуем, как и устроенные генералу Деникину овации». Это показывает, насколько велико было недовольство бывшим атаманов Красновым, и как велика была популярность Деникина.

Так закончилось противостояние атамана Краснова и ген. Деникина, противостояние, в котором победил тот, кто оказался более сдержанным и дальновидным, и сделал ставку на будущих победителей в Великой войне. Ирония их конфликта заключалась в том, что в то время как атаман Краснов имел в 6 раз больше войск, собственную территорию и выходы к Москве, ген. Деникин требовал подчинения донских казаков себе, аргументируя это общероссийскими интересами, хотя, по сути, на то время, Добровольческая армия, действующая в тылу Дона, в районе Северного Кавказа, являлась преимущественно региональной армией. Однако проявление неспособности пойти на компромисс провозглашающего автономные цели атамана Краснова во благо общего дела, немало затормозило продуктивное развитие Белого движения на Юге России.

Первый конфликт

Одним из первых заметных конфликтов между лидерами Белого движения был конфликт генералов Л. Г. Корнилова и М. В. Алексеева. Рассмотрение этого столкновения, интересно, прежде всего тем, что перед нами два Вождя антибольшевистского движения, стоявших у самых истоков Белой борьбы, чьи имена – синонимы Белого движения. Они первые подняли сначала словом, затем делом Белое знамя, на их авторитете сложилась в конце 1917 года Добровольческая армия, малая числом, но крепкая духом. Конфликт Алексеева и Корнилова так же интересен тем, что в случае окончательного расхождения путей между ними, Белого движения на Юге могло бы не быть вообще, что в последствии значительно бы усложнило зарождение очагов Белой борьбы на других фронтах. Прежде чем приступить к рассмотрению этого конфликта, пик которого пришелся на зиму 1918 года, когда Добровольческая армия вышла уже в своей легендарный Ледяной поход, стоит упомянуть о предыстории столкновения двух экс-Главковерхов. Первый случай относится к 2 марта 1917 года, сразу после «бескровной» февральской революции, М. В. Родзянко, - председатель образовавшегося Временный комитет Государственной думы, - телеграфировал лично Корнилову: «Временный комитет просит вас, во имя спасения родины, не отказать принять на себя должность главнокомандующего в Петрограде, и прибыть незамедлительно в Петроград.

Ни минуты не сомневаемся, что вы не откажетесь вступить в эту должность и тем оказать неоценимую услугу родине. № 159. Родзянко». Будучи направленной через голову Ставки, эта телеграмма вызвала осуждение в Могилеве. На телеграмме, проходившей через Ставку, имеется пометка «не отправлена», но в тот же день генерал Алексеев отдал свой приказ: «допускаю ко временному главнокомандованию войсками петроградского военного округа... генерал-лейтенанта Корнилова». Как отмечает генерал Деникин, этот случай был первым из ряда небольших трений, из-за которых «возникли впоследствии не совсем нормальные отношения между двумя крупными историческими деятелями». Насчет «не совсем нормальных», Деникин, скорее всего, преуменьшал, ибо как покажет дальнейшее исследование, спустя почти год Белое движение будет поставлено под угрозу из-за обострения конфликтной ситуации между Вождями Белого дела.

Второй подобный случай случился спустя два месяца: в последних числах апреля, военный министр Временного правительства А. И. Гучков, решил назначить на должность главнокомандующего Северным фронтом, освободившуюся после увольнения генерала Рузского, генерала Корнилова. Причем это назначение имело латентной целью держать наиболее жесткого генерала в непосредственной близости от Петрограда на случай волнений в Петроградском гарнизоне или выступления совдепа. Официально Гучков говорил о необходимости жесткой руки на самом распустившемся фронте. Однако все его попытки уговорить Верховного главнокомандующего Алексеева были тщетны – последний аргументировал свой отказ тем, что Корнилов не имеет достаточного стажа и опыта руководства крупными воинскими соединениями, тем более что были лучше знакомые с фронтом и более опытные начальники, претендовавшие на Северный фронт (имелся ввиду генерал А. М. Драгомиров).

«Ни разу еще Верховный главнокомандующий не был так непреклонен в сношениях с Петроградом» - отмечает Деникин. Учитывая, что всего месяц назад Корнилова через голову Алексеева назначили командующим Петроградским ВО, вряд ли можно уверенно говорить, что Алексеев не пустил Корнилова на столь важный пост только в силу его неопытности. Наверняка не последнюю роль в этой ситуации сыграло самолюбие Алексеева, решившего «отыграться» за мартовское назначение. Так или иначе, Главкомом Северным фронтом был назначен генерал А. М. Драгомиров, а Корнилов получил в командование VIII армию на Юго-Западном фронте. Нет оснований полагать, что этот случай не остался в памяти будущего «мятежного генерала», и не сказался на дальнейших отношениях с Алексеевым. Третий случай можно датировать последними числами августа 1917 года, непосредственно после Корниловского выступления. Как известно, после объявления генерала Корнилова «мятежником», А. Ф. Керенский самопровозгласил себя Верховным главнокомандующим, и должность начальника штаба была предложена М. В. Алексееву.

Не без колебаний принял Алексеев это предложение, прежде всего понимая, что только он сможет ликвидировать последствия выступления Корнилова менее болезненно для всех его участников. «Уговаривают меня принять должность начальника штаба при Верховном – Керенском… - делился Михаил Васильевич с офицером-единомышленником. – Если не соглашусь, будет назначен Черемисов… Вы понимаете что это значит? На другой же день корниловцев расстреляют!.. Мне противна предстоящая роль до глубины души, но что же делать?». Как отмечали современники, в своем решении Алексеев «проявил величайшее гражданское мужество и большую государственную мудрость», которая позволила ему отречься от искренних симпатий корниловскому вступлению, и занять должность во имя общего дела. Корнилов же, со свойственной ему прямотой и резкостью суждений, не разобравшись как следует в мотивах Алексеева, бросил своему преемнику, приехавшему в Ставку: «Вам трудно будет выйти с честью из положения. Вам придется идти по грани, которая отделят честного человека от бесчестного. Малейшая ваша уступка Керенскому – толкнет вас на бесчестный поступок».

Для столь категоричной фразы, как полагает современный историк Р.М. Абинякин, основываясь на обширные архивные данные, у Корнилова были веские причины: более чем неоднозначной была роль Алексеева (вероятно, претендовавшего на роль Диктатора) в дни Корниловского выступления. Это касается, прежде всего,дезинформации Корнилова относительно большевицкого выступлении в конце августа, подозрительного «молчания» офицерских организаций Петрограда во время Корниловского выступления, и более чем странного поведения командира направленного на Петроград 3-го корпуса генерала Крымова, который «неожиданно потерял всю решительность» после уверений Алексеева о стабильной обстановке в столице.

Вероятно, Корнилов знал, или узнал позже об этих действиях Алексеева, и, по признанию современника, «не мог никогда простить Алексееву его роли в деле его, Корнилова». Однако сложно переоценить миротворческую миссию генерала Алексеева в ликвидации Корниловского выступления, так как «Керенский не отказывался от мысли ликвидировать Ставку вооруженной силой. Он назначил полковника Верховского, особенно муссировавшего в это время среди солдат Московского гарнизона идею подавления силой «мятежа в Ставке», военным министром с производством «за отличия» в генералы. <…> этот новый генерал с усиленным рвением продолжал грузить в поезда эшелоны для усмирения Ставки и ареста генерала Корнилова». Кроме того, по пути в Могилев, Алексеев узнал о формировании еще нескольких вооруженных «карательных отрядов» для ареста Корнилова. Однако Алексеев не допустил чтобы подобные отряды доехали до Ставки, и прибыв в Могилев произвел как можно мягче «домашний арест» для Корнилова и его сподвижников. Как только Алексеев организовал должную охрану «корниловцев» Текинским конным полком, симпатизировавшим Корнилову, он покинул пост начальника штаба Керенского. Однако отношения между Алексеевым и Корниловым, находившимися в этом прискорбном действе на разных сторонах баррикад, были испорчены окончательно.

Эта предыстория конфликта, состоящего из ряда недоразумений, крайне важна для понимания дальнейшего развития витка напряженности между Корниловым и Алексеевым, который произойдет на Дону, в декабре 1917 года. «6-го декабря приехал Корнилов, с нетерпением ожидавшийся всеми; после первого свидания его с Алексеевым стало ясно, что совместная работа их, вследствие взаимного предубеждения друг против друга, будет очень нелегкой <…> приближенные вынесли впечатление, что «расстались они темнее тучи»». В том же тоне вспоминал о первых днях после прибытия Корнилова в Новочеркасск ген. А.С. Лукомский, начальник штаба экс-Главковерха: «Я застал генерала Корнилова в большом колебании. Формирование Добровольческой армии было уже начато генералом Алексеевым. По характерам генералы Алексеев и Корнилов мало подходили друг к другу». Долгое время в ходе свиданий Алексеева и Корнилова, последний настаивал на своем отъезде в Сибирь, где он намеревался «начать дело широко». По сути, сам Алексеев понимал, что обоим будет непросто «ужиться» вместе в столь ограниченном пространстве и неясных перспективах. Обсуждались возможности действий порознь Корнилова на Кубани а Алексеева на Дону, однако эти идеи были отвергнуты как несостоятельные.

Кроме того, прибывшие из Москвы политические и финансовые деятели настаивали на том, чтобы оба генерала действовали на Юге, угрожая отказом в моральной и материальной помощи. Тогда же состоялось первое крупное совещание московских политических деятелей и генералитета. Основной вопрос данного совещания сводился к определению ролей двух лидеров: руководителя «Алексеевской организации» (в будущем принявшей наименование Добровольческой армии) М.В. Алексеева и вождя «Корниловского движения» Л.Г. Корнилова. Как отмечал Деникин, при уходе Алексеева армия раскололась бы, при уходе Корнилова – развалилась. Ни то, ни другое новорожденному организму Белого движения не было нужно. Однако обоим генералам «в узких рамках только что начинавшегося дела было, очевидно, слишком тесно». В ходе совещания «произошла тяжелая сцена; Корнилов требовал полной власти над армией, не считая возможным иначе управлять ею и заявив, что в противном случае он оставит Дон и переедет в Сибирь; Алексееву, по-видимому, трудно было отказаться от прямого участия в деле, созданном его руками». Однако вскоре был достигнут компромисс, суть которого была в передаче Корнилову военной, а Алексееву гражданской власти. Ставя интересы дела выше честолюбия, Алексеев уступил Корнилову при перераспределении власти. Однако впереди обоих ждал очередной скандал. «Некто капитан Капелька, - рассказывает Деникин, - состоявший при штабе Алексеева, со слов Добрынского доложил Алексееву о предстоящем «перевороте»: с переездом в Ростов генерал Корнилов должен был свергнуть триумвират и объявить себя диктатором; сделаны якобы уже назначения до «московского генерал-губернатора» включительно.

Невзирая на мутный источник этих сведений, генерал Алексеев, предубежденный в отношении Корнилова, не переговорив с кем-либо из нас, собрал членов Совета и старших генералов и пригласил генерала Корнилова для объяснений. Корнилов, взбешенный подобным обвинением и инсценировкой «судилища», ответил резким словом и удалился. На другой день московская делегация получила письма с отказом от участия в организации обоих генералов — Алексеева и Корнилова. Опять пришлось уговаривать: Алексеева — мне лично, Корнилова — вместе с Калединым». Таким образом видно, что и сам Антон Иванович, обрисовывая первоначальные «мелкие личные трения»[15]генералов Алексеева и Корнилова после февральского переворота, постепенно приходит к выводу, что на Дону, во время зарождения самого Белого движения, «не совсем нормальные отношения» их переросли в определенное предубеждение одного против другого. Интересная ремарка ко всему сказанному – кабинеты Корнилова и Алексеева в особняке Парамонова находились по соседству, но оба избегали личного общения, предпочитая сноситься между собой записками или через адъютантов. Пик конфликта основателей Белого дела приходится на февраль 1918 года. Перед армией, остановившейся в станице Ольгинской, стоял вопрос о выборе направления движения: или в Сальские степи (район «зимовников), или на Кубань.

Донской генерал А.П. Богаевский, командовавший в то время в Добровольческой армии бригадой, вспоминает: «Корнилов принял это решение (о выдвижении в степи) без ведома генерала Алексеева. Последний, узнав об этом, настоял на том, чтобы был собран военный совет старших начальников для дальнейшего обсуждения этого вопроса». Отдельно стоит упомянуть о переписке между Алексеевым и Корниловым, когда активно шло обсуждение вопроса о направлении Добровольческой армии. Первое письмо Алексеев пишет Корнилову 12 февраля: в нем он акцентирует внимание на том, что выбор направления движения армии выходит из чисто военной плоскости, и что необходимо всестороннее обсуждение данного вопроса. После колебаний Корнилова связанных с приездом отряда Попова, Алексеев вновь пишет письмо Корнилову, в котором настаивает на выборе кубанского направления, приводя веские аргументы, и отмечая, что он, Алексеев, стоявший у истоков Добровольческой армии, лучше знает взволнованное настроение добровольцев, и их желание идти на Кубань.

В ответом письме Корнилов резко замечает что «толки и предрассуды, волнующие массы» добровольцев, исходят, по его сведениям, от «членов политического отдела, настроение которых далеко не спокойное», и что Алексееву нужно «принять в этом отношении меры»(прим.: Отдел находился в подчинении Алексееву). Так же Корнилов дает понять Алексееву что вопрос о движении добровольцев «будет решен по результатам разведки», из чего можно сделать вывод, чтоая что давление со стороны Алексеева не повлияет на принятие решения Корнилова. «Единственная цель нашего движения на Кубань, - пишет Корнилов, - предоставить возможность её (Добровольческой армии) составу разойтись», и «при существующей организации управления Добровольческой армии при постоянном вмешательстве политического отдела в вопросы не принадлежащие его ведению <…>, по выходе на Кубань, я немедленно слагаю с себя командование Добровольческой армией и совершенно прекращаю свои отношения к организации».

Как видно, Корнилов всерьез грозит своим уходом из Белого движения. При этом, решение о своем вероятном уходе он сообщает некоторым членам Совета. Алексеев пишет ответное письмо, как видно по почерку и частым помаркам и зачеркиваниям,[20]письмо пишется довольно нервно. В нем он обрисовывает ситуацию с политическим отделом, в котором, по его словам, 30 человек младшего звена, которые «никакого влияния на общее настроение войсковых частей иметь не могут». Так же Алексеев замечает, что политический отдел «не мог вмешиваться и не вмешивался» в военные вопросы. «Речь идет не о вмешательстве отдела, - пишет Алексеев, - а о моих двух личных письмах к Вам. На эти письма я не только имею право, но и при известных обстоятельствах, я обязан их писать, ибо считаю себя <…> ответственным за судьбу тех, которые шли в армию только по моему призыву». Алексеев отмечает, что лишь обстановка покажет, что будет с Добровольческой армией, и что заявление Корнилова о его возможном уходе «не подняло, конечно, общего настроения в тяжелую минуту».

Нужно остановиться на вопросе о выборе направления Добровольческой армии, ибо от решения этого вопроса, зависел дальнейший вектор развития истории южнорусского Белого движения Примечательна двусмысленная эпитафия погибшему главкому составленная Алексеевым. Ощущение критики между строк, возникает при упоминании «всех дел покойного»: «бегства из неприятельского плена, августовское выступление, Быхов и выход из него, вступление в ряды Добровольческой армии и славное командование ею».

С.В. Карпенко пишет по этому поводу: «Бегство из неприятельского плена можно считать геройством лишь забыв об окружении его (Корнилова) 48-й дивизии в Карпатах в апреле 1915 г. и тысячах ее чинов, обреченных на смерть и плен. «Августовское выступление» против Керенского, непродуманное и неподготовленное, закончилось провалом, причем немало было таких, кто, подобно генералу Крымову, именно Корнилова считали главным виновником этого провала. «Выход» из Быхова стал началом крайне неудачного похода на Дон во главе с Текинским полком, закончившимся его разгромом. «Вступление в ряды» напоминало, что не Корнилов стоял у истоков формирования Добровольческой армии. «Славное командование» ставилось под сомнение ходом и результатом Екатеринодарской операции». Возможно, такая двусмысленность эпитафии Корнилову была вызвана те, что фигура его, заслонила собой самого Алексеева, поставив последнего на вторую роль, «в тень». На последующие годы, Корнилов стал для каждого «первопоходника» иконой и святыней, а и критика его действий негласно считалась среди добровольцев святотатством. Многие мемуаристы белой эмиграции не подвергали сомнению детальность вождя, даже Деникин в своих «Очерках» нередко уходит от оценок некоторых действий Корнилова во время Екатеринодарской операции.

Дабы завершить портреты двух начинателей Белого дела, стоит добавить к уже упоминавшимся выше высказываниям Деникина и Лукомского, стоявшим очень близко к обоим вождям, воспоминания других современников, «Генерал Алексеев, - пишет П.Н. Милюков, - мудрый старец, крайне осторожный и осмотрительный в своих планах, глубокий знаток военного дела, что не мешало ему обладать исключительной для военного человека широтой кругозора в политических вопросах, либерально настроенный, был как бы предуказанным вождем всего движения. Он прекрасно понимал, что военная борьба с большевиками должна опереться на широкий фронт политических партий, чтобы найти поддержку в населении <…> Совершенной противоположностью во всех отношениях был Корнилов. Он был прежде всего солдат, храбрый рубака, способный воодушевлять личным примером армию во время боя, бесстрашный в замыслах, решительный и настойчивый в выполнении их. Но его интеллектуальная сторона далеко не стояла на высоте его воли… Политический кругозор Корнилова был крайне узок».

Генерал Н.Н. Головин очень чутко по-военному обрисовывает несхожесть двух вождей:«Корнилов, это генерал-тактик, знающий, что победа небольших войсковых соединений не может быть достигнута без риска; лично безумно храбрый, он любит этот риск и предпочитает порыв терпеливому расчету. Генерал Алексеев – это генерал-стратег, знающий, что в высшей стратегии не должно быть элемента риска, а что все должно быть основано на точном и холодном расчете; он знает так же, что за просчет в области стратегии платят неизмерно большие круги лиц, чем за просчет в тактике; он знает, что в области стратегии часто требуется прервать бой и отступить, для того чтобы подготовить новый бой, создав тактике наиболее благоприятные для победы условия. Судьбе угодно было, чтобы в скором времени оба эти генерала одновременно стали во главе Добровольческой армии».

Наконец, по-своему прямолинейно оценивали вождей Добровольческой армии рядовые офицеры: «Старый Верховный Главнокомандующий российской армии производил огромное впечатление УМОМ (выделено в источнике), своим обращением, дружеской непринужденностью». В то же время о Корнилове рядовые добровольцы пишут несколько иные слова, характеризуя его как «легендарного вождя, с именем которого было связано столько событий», в присутствии которого «все человеческое, обыденное, отходит на второй план», и в бойцов «вливаются свежие силы и бодрость». Современный историк, В.Ж. Цветков, характеризует отношения между Корниловым и Алексеевым как «взаимно непереносимые друг друга»: Корнилов не мог простить Алексееву «его роли в августовские дни», считал, что «Алексеев во многом виноват в наших неудачах во время войны, и смотрел на него с тем оттенком презрительности, с каким боевые генералы смотрят на кабинетных стратегов».

Алексеев же, как и раньше, «находил Корнилова опасным сумасбродом, человеком неуравновешенным и непригодным на первые роли», «сердце льва, но голова барана». К тому же они по-разному понимали методы борьбы с большевизмом, и эта разница вызвала своеобразное разделение участников южнорусского Белого движения на «корниловцев» и «алексеевцев». История конфликта «отцов» Добровольческой армии примечательна для историка того буйного периода тем, что наглядным примером показывает, что только мужество и воля могут заставить пренебречь личными интересами и антипатиями двух больших политических и военных деятелей, чтобы действовать во имя общего дела, общей цели. Два абсолютно непохожих друг на друга по характеру и темпераменту вождя Белого движения, столкнувшись в межличностном конфликте, все же находят терпение и силы для совместной работы во благо России.

Кризис лидерства во ВСЮР в 1919 году: борьба за власть П. Н. Врангеля и А. И. Деникина

Если случаи конфликтов между ген. Корниловым и Алексеевым, Деникиным и Красновым были скорее конфликтами между руководителями, вождями и лидерами, то случай, который я буду рассматривать в этой подглаве, не относится к таковым.

Феномен «добровольчества», появившийся в конце 1917 года, и развивавшийся активно в 1918 году, сильно повлиял на чинопочитание в среде офицерства и генералитета Белых армий, что создало почву для соперничества между военачальниками как за лучшие «позиции», так за звания и должности. И, несмотря на то, что ген. Деникин старался строить Добровольческую армию отчасти «по образу и подобию» старой русской армии, это все же была иная армия – армия на которую наложила отпечаток революция. В стане красных так же существовало соперничество между военачальниками, однако большевики не отличались гуманностью ни к врагам, ни к себе, и эксцессы, когда один лидер мог подрывать авторитет другого, решались, как правило, расстрелом менее лояльного большевикам. У белых же подобные меры заменяли отставками под разными предлогами, и без них. К одному из самых ярких таких примеров относится конфликт между Деникиным и Врангелем, датируемый 1919 годом.

Для начала можно привести оценки и описания современников обоих генералов.

«Врангель – честолюбив, властолюбив, хитер и в душе предатель, но самый умник из оставшихся генералов», - писал о нем один из самых известных героев Белого движения Я.А. Слащов. Несомненно, его взгляд субъективен, учитывая как сложились его с бароном отношения, однако схожую точку зрения отмечают и другие.

«…крайне честолюбив… ради своей выгоды готов потопить кого угодно; не терпит подчиненных с умом и сильным характером; не держит своего слова; ставит свой интерес выше всякой идеи» - писал о бароне полковник Э. Гильбих.

Таких же взглядов придерживался и ген. Мильковский, описывая барона:

«Достаточно умный, честолюбивый, себялюбивый и страдающий манией величия.… В выборе помощников не терпит людей с собственным мнением. Большой интриган».

Надо сказать, что огромное честолюбие и склонность к интриганству отмечали почти все, кто знал барона. Сам Врангель, будучи тяжелобольным тифом, в январе 1919-го года, считал свою болезнь Божьим наказанием «за свое честолюбие».

«… генерал Деникин производил впечатление вдумчивого, твердого, кряжистого, чисто русского человека. Он имел репутацию честного солдата, храброго, способного и обладающего большой военной эрудицией начальника», - описывал Врангель свои впечатления от встречи с Деникиным. Надо отметить должную объективность оценки барона – в том же духе высказывались и другие люди, знавшие Главкома ВСЮР:

«Говорят, что по первому впечатлению можно судить о призвании человека. В генерале Деникине я увидел не Наполеона, не героя, не вождя. Но просто честного человека, одного из тех «добрых» русских людей, которые, если верить Ключевскому, вывели Россию из Смутного времени…»[5], - писал проф. К.Н. Соколов.

Проф. Н.Н Алексеев был схожего мнения:

«Бывают люди, с которыми достаточно поговорить несколько слов, чтобы определить внутреннее существо их характера. Вот с таким твёрдым убеждением о характере главнокомандующего вышли мы тогда от него. Это был хороший русский человек, застенчивый, скромный, без славолюбия и гордости – качества, которые, может быть, и не нужны были в то смутное время, в которое ему приходилось действовать»[6].

Генерал Б.А. Штейфон проницательно писал о лидерах Белого Юга:

«По складу ума, характера и по своим мировоззрениям А. И. Деникин и П.Н. Врангель были людьми совершенно различными. И судьбе было угодно, чтобы столь разные натуры усвоили, каждый вполне самостоятельно, одно и то же убеждение. Генерал Деникин и генерал Врангель заподозрили друг друга в том, что их расхождения… объясняются не идейными соображениями, а исключительно личными мотивами. Это трагическое, но вполне добросовестное заблуждение повлекло за собою много печальных и тяжелых последствий»[7].

Любопытно сравнение уже упоминавшегося выше Н.Н. Алексеева:

«Первое впечатление, определявшее внешнюю разницу двух этих людей, формулируется у меня в военном противопоставлении: инфантерия — кавалерия. У генерала Деникина не было ни внешнего блеска, ни светских манер, но в то же время была в нем какая-то глубокая почвенная сила. Врангель был красив, статен, а главное — отмечал его действительный, не напускной лоск обращения. Внешне он был человеком, который мог очаровать, но я не заметил в нем черт, изобличающих гипнотизирующее излучение власти»[8].

Действительно: два совершенно разных типа лидера. Один лидер, пользуясь классификацией Макса Вебера, традиционно-бюрократический –Деникин. Человек, который всю свою жизнь тянул солдатскую лямку, который армию воспринимал как единственный смысл своей жизни и военную службу воспринимал именно как служение, а не как способ делать карьеру. Он был скуповат на похвалу, угловат, прочно придерживался традиционной морали, хранил узы дружбы и товарищества и был, по сути, романтиком-идеалистом, желающим перенести взгляды своего внутреннего мира на действительность. И с другой стороны Врангель – лидер харизматический. Яркая, незаурядная личность, с биографией, которая показывает взлеты и падения. Карьера, которую он начинал как горный инженер, резко и зигзагообразно меняется: он переходит на службу в кавалергардский полк, затем в казачий и так далее. То есть, человек, который постоянно искал возможность прославиться, возможность выделиться, возможность стать тем самым командиром, лидером. Врангель был настоящим светским львом, привыкшим к власти и повиновению; лощеным циником, который мог ради своей цели перешагнуть через дружбу и прошлые заслуги; безусловно, способный дипломат, он был более гибким в вопросах внутренней и внешней политики, чем Деникин. Безусловно, в условиях Гражданской войны люди с такими противоположными характерами, диаметрально противоположными взглядами на жизнь, не могли не вступить в конфликт.

Однако до поры до времени, пока руководимые Деникиным армии продвигались с лета-осени 1919-го года все дальше, все нелады с бароном имели пассивный характер. Открыто они начали проявляться лишь к зиме 1919-го, когда «полководческая удача» от Главкома отвернулась, и можно было, явно и не скрывая, обвинять его и его Штаб во всех неудачах, выставляя как «спасителя положения» Врангеля, еще с весны 1919-го вступившего в разногласия со Ставкой в оперативно-стратегическом плане…

Зарождение и развитие конфликта.

С рапорта от 4 апреля 1919-го года и далее, начались нападки Врангеля на Ставку и Штаб Деникина. В своем рапорте барон указывал на ошибочность Харьковского направления, предлагая вместо него Царицынское, где находилась его Кавказская армия. Врангель отмечал, что необходимо соединение с войсками Колчака. Однако барон не учитывал конкретных фронтовых условий весны 1919-го – когда ВСЮР реально смогли наступать на Царицын, Красная Армия уже гнала армии Колчака к Уфе. И вообще соединение, если бы оно произошло, могло бы дать лишь моральное удовлетворение, т.к. театр военных действий опирался бы тогда на безлюдные приволжские степи, где не было ни развитых коммуникаций, ни крупных городов, ни продовольственной базы для снабжения войск. Как бы то ни было, предложение Врангеля было отвергнуто, а сам барон, затаив обиду и постоянно «атакуя» Ставку упреками то по продовольственной, то по материально-людской части, выжидал времени, когда можно было бы придать огласке уже и без того известные его расхождения с Деникиным. Весной же Врангель имел первые встречи с А.В. Кривошеиным – будущим премьер-министром его правительства, бывшим сотрудником Столыпина по аграрной реформе. Кривошеин, по словам Врангеля, так же был недоволен «ошибочной стратегией главного командования» и видел «в принятом генералом Деникиным решении причины внутреннего, личного характера». Здесь примечательны два момента. Первый заключался в том, что Кривошеин, человек сугубо штатский, всячески поддерживал идею Врангеля о правильности его, Врангеля, стратегии на соединение с Колчаком. Второй момент объясняет первый: Кривошеин рассчитывал на участие в работе Особого Совещания, - правительства Белого Юга, - но, будучи человеком крайне правых взглядов, «пробиться» туда не смог, и, затаив обиду на слишком «либерального» по его мнению Деникина, решил привлекать в свою союзники популярных генералов. Таковым был Врангель, кроме всего прочего, имевший такие же монархические взгляды, как и Кривошеин, входящий в правую политическую организацию «Совет Объединения».

После взятия 18 июня Кавказской Армией ген. Врангеля Царицына, слывшего неприступным «красным Верденом», все газеты Белого Юга превозносили барона как «героя Царицына», его фотографии развешивались на всех столбах, в его честь один из офицеров сочинил даже гимн. «Уже под Царицыном он доказывал, что Деникин никуда не годится, и тогда еще нанятые им люди и газеты рекламировали его на всех перекрестках, выдумывая несуществующие доблести и заставляя толпу невольно этому верить», - писал Слащов. Популярность Врангеля растет и в среде тылового офицерства, и фронтового. Примечательно, что уже тогда, летом, молодой Э.А. Гиацинтов, командовавший группой конных разведчиков Марковского эскадрона, приписывал уход корпуса Мамантова от направления Москвы в его знаменитом рейде работе «красных ставленников в окружении генерала Деникина», и в заключение добавлял: «Не то было бы, если бы вместо Деникина в это время командовал нашей армией генерал Врангель».

На молодого, удачливого генерала обратили внимание «союзники», наградив его орденом Святых Михаила и Георгия.

Тогда же Врангель излагает Деникину план по созданию конной группировки под его, Врангелем, руководством, для нанесения удара по кратчайшему направлению на Москву – что противоречило его весеннему рапорту о преимуществах Царицынского направления над Московским. Деникин посчитал предложение барона желанием «первым войти в Москву», отклонив его так же по той причине, что создав такую конную группировку за счет Кавказской Армии, можно было опасаться контрудара красных на Царицын, которые стягивали туда в это время все новые и новые силы. Кроме того, Главком уже давно вынашивал свой оперативно-стратегический план, который был оглашен через 2 дня. Это была знаменитая «Московская директива», провозглашающая начало похода на Москву. Сам Врангель оценивал ее как «смертный приговор армиям Юга России».

О негативной оценке Врангеля «директивы» Главнокомандующего знали многие:

«Ну и ругал же Врангель Романовского и Деникина за так называемую московскую директиву от 20 июня».

Однако сложно согласиться с мнением барона, т. к. в ходе наступления на Москву Вооруженными Силами Юга России были освобождены огромные территории, которые стали главной продовольственной базой для всего Белого Юга, увеличив численно Белые Армии на Юге в 3 раза. Так или иначе, главной действующей силой отныне стала Добровольческая Армия, а Кавказская выполняла второстепенную роль, что, несомненно, уязвило Врангеля.

Барон продолжал засылать Ставку своими претензиями.

«Не проходило дня, чтобы от генерала Врангеля Ставка или я не получали телеграмм нервных, требовательных, резких, временами оскорбительных», - писал позже Деникин. Что не безынтересно, о нападках Врангеля на Ставку знали не только в высшем командовании, но и в среде рядового офицерства. Вот что говорит полковник Щербинский в своем разговоре с генералом Махровым:

«Генерал Врангель чрезвычайно честолюбив, и не стесняется адресовать свои условия, а то и поучения начальнику штаба генералу Романовскому, а бывает, и самому Главнокомандующему. Я всегда удивляюсь долготерпению Деникина».

Осень 1919-го стала апогеем успехов ВСЮР, и началом их конца. В ноябре, когда Добровольческая армия начала тесниться ударами противника, Ставка разрабатывает план контрудара, считая, что неудачи лишь временны. Для этого привлекаются свободные конные полки, которые должны были составить противовес конармии Буденного, едва ли не одной из главных причин быстрого отката Белых Армий к югу. Руководствуясь тем, что Врангель опытный кавалерийский начальник, Деникин назначает его командующим Добровольческой армией. По воспоминаниям главы Отдела пропаганды проф. К.Н. Соколова, в данном назначении была заинтересованы и штабные офицеры: «Штабная молодежь видела в этом назначении большую свою победу над «высшими сферами». Они добивались этого назначения целый месяц». Несомненно, что это назначение встречало положительные отклики в «Совете Объединения» - Врангель продолжал встречаться с Кривошеиным, который «никак не сочувствовал политике Главнокомандующего». И барон вполне разделял эту точку зрения, считая что Деникин «боится самостоятельных, сильных людей» (то бишь – его самого). Однако в приведенных выше характеристиках генералов Мильковского и Гильбиха мы видим, что и сам Врангель «в выборе помощников не терпит людей с собственным мнением».

В своих воспоминаниях Деникин отмечал, что Врангель сильно недолюбливал Начальника Штаба Ставки И. П. Романовского – ближайшего друга и советника Главкома. Надо сказать, что по тем или иным причинам, Романовского недолюбливали многие, что вылилось в конце-концов в его трагическое убийство. Многие, в том числе и Врангель, считали что Романовский оказывает слишком сильное влияние на Деникина, чуть ли не управляет Главкомом. Однако эти это было явным преувеличением. К тому же тот же ген. Мильковский писал о Врангеле: «Твердости нет. Начальник штаба и начальник контрразведки имеют на него влияние». Если насчет «твердости» можно поспорить, то насчет того, что ген. Шатилов, – вечный Начальник Штаба Врангеля, его приближенный и единомышленник, - оказывал сильное влияние на Врангеля, спорить не приходится. Более того, служивший в Кавказской армии генерал Махров отмечал, что взаимоотношения Врангеля и Шатилова доходят до состояния «фаворитизма», говоря о последнем, что он «не лишен был способностей, но отличительной чертой его было тщеславие».

«Новое назначение генерала Врангеля внесло много осложнений в атмосферу внутреннего разлада», - писал Деникин. И правда, почти сразу после назначения, генерал Врангель направил в Ставку свой рапорт от 9 декабря, в котором обрисовывал все наследство от ген. Май-Маевского, критиковал Ставку в «пренебрежении основных принципов военного искусства» в прошлом и настоящем, и преимущества его, Врангеля, идей и планов. Довольно дерзким поступком со стороны барона было то, что он «для воздействия на генерала Деникина со стороны ближайших помощников», отослал копии рапорта генералам Романовскому и Лукомскому и пересказал его содержание Савичу – члену Особого Совещания. С точки зрения военной морали и дисциплины, этот поступок Врангеля, будь даже из благих намерений, вне всяких сомнений аморален и бестактен. Этот рапорт вышел за рамки тех лиц, которым была передана копия, и частично стал известен в военной среде на фронте и тылу, что, несомненно, только прибавило барону известности и популярности. Однако спасти положение Добровольческой армии он уже не мог – слишком велико было превосходство противника и слишком обескровлены части армии.

И отходя все южнее и южнее, Врангель опять вступил в спор с Главкомом по оперативно-стратегической части, настаивая, что армию нужно отводить на запад, в Крым, а не на восток в направлении Ростова. Несмотря на военную целесообразность, подобный отход был морально недопустим по отношению к казачеству. Предложение Врангеля было отклонено, и это стало еще одной трещиной в отношениях между терявшим авторитет Деникиным и приобретавшим популярность Врангелем, неминуемо ведущей к конфликту. Затем последовал еще один рапорт от 11 декабря, с которым Врангель так же ознакомил старших начальников.

Тем же днем он имел встречу с командующим Донской армией ген. Сидориным, которому зачитав свои рапорты, высказал жесткую критику стратегии Ставки. Барон собирался без разрешения главнокомандующего собрать совещание командующих армиями, что было бы прямым нарушением воинской дисциплины. И Деникин, «оставляя в стороне вопрос о внутренних побуждениях» барона, указал командующим на недопустимость такого образа действий. Так же оступился от советов Деникина барон, удалив от армии генералов Шкуро и Мамантова, которых он (правда, не без оснований) считал виновниками развала белой конницы, но которые пользовались большой популярностью в казачьей среде. Этим действием Врангель внес еще большее расстройство в возглавляемые этими генералами конные части.

Статья орловского историка Алексея Валерьевича Казначеева из работы "Борьба за власть в высшем командовании Добровольческой армии и ВСЮР в 1917-1920 гг.»