Интервью с режиссёром действ спектакля-променада «Сутра золотого света»

Сегодня знакомимся с творческой командой спектакля-променада «Сутра золотого света»! В экспериментальной мастерской Яны Марковны Туминой вместе учатся актёры, режиссёры, художники-сценографы, художники-технологи и театровед. От замысла до воплощения и премьеры, о творческом процессе рассказывает режиссёр действ «Оазис» и «Человек» Елизавета Анисимова. Беседу вела Валентина Будаева.

Валентина Будаева: Лиза, расскажи, почему ты выбрала зал «Пенджикента» для действа «Человек»?

Елизавета Анисимова: У нас не было такой истории, когда режиссеры сразу выбирали залы, в которых будут придумывать действо. Когда композиция всего будущего спектакля только сочинялась, у режиссеров была встреча, на которой мы пытались понять, что может происходить в том или ином зале.

Зал «Пенджикент» изначально привлек мое внимание, в нем у меня возник четкий образ. Мне показалось, что этот зал должен быть про человека. Эта концепция сохранилась и в спектакле. В зале «Пенджикента» только один человек, его одинокий голос и мы.

В. Б.: Экспозиция, фрески, представленные в зале, были подтверждением, вдохновением к твоей идее?

Е. А.: Да, 341-ый зал – маленький сам по себе, по-моему, он даже самый маленький во всей галерее. И в нем центральная фреска – это большое изображение человека, воина. Все остальные фрески тоже, так или иначе связаны с войной, сражениями, каким-то оружием. Поэтому хотелось в контрапункт этому увидеть в зале одного хрупкого, незащищенного человека.

В. Б.: В действе «Человек» участвует приглашенный артист – Игорь Никитин, студент фонда «Антон тут рядом». Расскажи, как работать с артистом с другими возможностями?

Е. А.: Это очень интересно. Я училась быть более точной в работе с ним, формулировать задачи максимально ясно, в первую очередь для себя самой. Я решила действовать по трем принципам: правила игры, точность и честность. Могу расшифровать их немного.

Правила игры – это очень просто, они помогают сохранить спокойствие в общении с человеком, в коллективной работе. Мы начали наш процесс репетиций с диалога, в котором проговорили, что для нас обоих этот проект важен, мы заодно, и мы оба одинаково хотим, чтобы этот проект получился. После мы вдвоем придумали правила для эффективной работы, например, одно из них, что у нас не будет понятия «ошибок», потому что каждый из нас вкладывается в совместный процесс по максимуму. Или у нас появилась другая договоренность, что перед каждой репетицией, я говорю, как она будет происходить: мы идем прогоном, или пробуем, но я могу останавливать. И если это мы обсудили до репетиции, то каждый раз, когда я останавливаю Игоря, он и я спокойны. Игорь не думает, что совершил ошибку, не боится, что чего-то не получилось, забыл и так далее, потому что мы заранее говорили о том, как будет выстроен процесс. Потом правила игры появлялись и позже, когда мы понимали нюансы работы друг с другом.

В. Б.: Как возникло стихотворение «И это снилось мне, и это снится мне…» А. Тарковского, которое читает Игорь Никитин? Когда оно было найдено?

Е. А.: Сначала была идея, чтобы в зале звучали философские тексты, но когда возник образ человека, смотрящего на фрески, на разрушенный, ушедший мир, стало ясно, что нужен лирический текст. Почему-то в голове как автор сразу возник Арсений Тарковский, обычно я очень долго ищу тексты, но тут одним из первых нахожу это стихотворение, перечитываю его, показываю Яне Марковне. Оно было ею сразу принято. И текст с тех пор не менялся. Стихотворение было точно найдено.

В. Б.: О чем это стихотворение для тебя?

Е. А.: Да, лирика – такой определенный язык образов, который воздействует не только на сознательную часть мозга, но и на подсознание. Поэтому, да, стоит говорить, что значит для тебя или для меня это стихотворение. Для меня, особенно в этом проекте, «И это снилось мне, и это снится мне…» про надежду или даже про веру в то, что мир будет другим. Про человека, который заглянул туда, куда, наверное, всем бы хотелось заглянуть однажды.

В. Б.: Лиза, еще ты режиссер действа «Оазис». Сложно ли быть режиссером сразу двух действ?

Е. А.: Если думать о сложностях, то тогда легко застопориться…Когда оперируешь сложностью в работе, это про страх. Любую сложность, как и любую проблему, можно перевести в возможность. В возможность научиться здесь и сейчас решить эту проблему или работать с новым для себя опытом. По сути, сложностью мы называем новый опыт.

А в создании спектакля в Эрмитаже все было новым опытом, и можно было все назвать сложностью или проблемой. Если перевести возникающие вопросы в зону не сложности, а интереса: мне интересно, как это решить; мне интересно, как с этим работать, тогда совершенно иначе строится репетиционный процесс.

В. Б.: Были моменты, когда репетиционный процесс действа «Человек» поддерживал, менял репетиции действа «Оазис»? Или, когда происходили открытия в «Оазисе», они влияли на действо «Человек» тоже?

Е. А.: Да, но это не про образную часть, а про опять же работу с коммуникацией. Три принципа, которые я выработала с Игорем – правила игры, точность и честность – они подкрепились в зале «Оазис».

Интересно получилось, что в двух моих залах происходят две моноистории. В зале «Пенджикента» участвует человек с особенностями, а в зале «Турфанского оазиса» – это Го Жуйхань, актриса-китаянка, которая знает русский язык, но, конечно, не как носитель. Это тоже можно назвать сложностью, а можно назвать интересом. Как взаимодействовать с таким человеком? Как быть максимально точным и понятным для нее именно? Мне кажется, у нас действительно очень хороший коннект получился и с Игорем, и с Жуйхань. В этом я очень благодарна проекту.

В. Б.: Как возник образ одинокой героини, идущей по пути из крафта к фреске?

Е. А.: Было много вариаций того, что может быть в зале «Турфанского оазиса». Мы даже шутили иногда, что этот зал проклят, потому что он менял свою концепцию миллиард раз еще на этапе придумывания. Но в итоге мы попробовали взглянуть на зал целиком и найти прилагательные, какой он. И он оказался нежным, хрупким, очень женственным.

Исходя из этого, наша первая идея заключалась в том, что действовать должен был мужчина, тоже с крафтом. Крафт – фактура, которая возникла тоже от зала, мы думали, какой материал подходит сюда, и крафт идеально подошел, как нам кажется. Так вот, должен был действовать мужчина, а Жуйхань должна была буквально пройти мимо. И постепенно, отказываясь от всего лишнего, мы поняли, что Жуйхань – та самая главная героиня, которая изображена на центральной фреске этого зала «Знатная монголка в высоком головном уборе бока». Так, мы решили оставить только актрису, человека и неживое, эту фреску, которой много-много лет.

В. Б.: Каково это сочинять спектакль в музее? Какие случились открытия, какие появились возможности?

Е. А.: В работе с музеем возникло много ограничений, с которыми мы в начале столкнулись. И, как я сказала раньше, ограничения можно и нужно переводить в возможности.

Мы находимся в пространстве музея и должны понимать, что не можем здесь развернуть театр такой, какой он есть на сцене. У нас нет возможности привезти столько оборудования, выставить профессиональный свет, но в этом и есть суть. Мы не в театре. Тогда мы начали думать: «Что нам дает музей для того, чтобы театр проявился? Или что может дать театр, чтобы проявился музей?». И у нас случился коннект. Мы поняли, и не раз об этом говорили, что нам важно сохранить музейность музея, не сделать просто театр. В этом плане правила, порядок работы музея стал для нас не ограничением, а реальностью, в которой мы существуем, как, например, нельзя ходить по воздуху. То же самое в музее: нельзя трогать фрески, хотя это, конечно, само собой разумеющееся. Поэтому такие ограничения, которые уж совсем не превратить в полезности, просто стали правилами, а все остальное стало пространством, с которым мы существуем, говорим, которое оживляем.

В. Б.: Премьера спектакля-променада состоялась месяц назад. Какие есть эмоции, чувства от встречи со зрителем?

Е. А.: В этом проекте я не задействована как актриса, поэтому у меня была возможность видеть прогоны, видеть, как из отдельных действ возникала цельная история. На втором показе для зрителя я вдруг действительно увидела спектакль. Все действа срослись, соединились, у нас получилось этого добиться. В тот день было ясно, что спектакль сложился, это было видно по реакции зрителей, когда мы зашли в последний зал, я видела людей в слезах, и при этом там был юмор. Они смеялись и плакали одновременно, чувствоваласьблагодарность зрителей за то, что они провели этот вечер с нами. И мы благодарны их открытости нам.

Больше интервью, фото- и видеоматериалов о закулисье, публикаций-знакомств с миром искусства буддизма – в группе «Чудесный источник. Сутра золотого света», а также на сайте проекта: https://lab.hermitagemuseum.org/