Почему в фэнтези и RPG королевства добрые, а империи злые?

2.0.4 от 01.02.2026

Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir

Относительно жанра фэнтези существует распространённое заблуждение, будто он порождён англичанами. Это не совсем так, ведь ничуть не меньшим был вклад американцев, «братьев» Говардов: Роберта Говарда и Говарда Лавкрафта. Является, несмотря на звездолёты, фэнтези и франшиза Star Wars — ключевая мифологическая система в мышлении жителя США. Режиссёр второй части (пятого эпизода) И. Кершнер прямо так и заявил: «Не считаю их [ЗВ] научной фантастикой. Это сказка (fairy tale)».

Антураж первого же фильма — это хорошо знакомая картина, только «теперь в космосе»: простой деревенский Ваня, прекрасная принцесса и по совместительству demoiselle en détresse, нуждающаяся в спасении, злобный тиран со своей цитаделью зла, от которой герои не оставляют и камня на камне, и проч. Там же, собственно, можно увидеть и самую известную злую империю, а точнее даже «империю зла». Тогда как Альдераан (и, позднее, Набу) из того же сеттинга — королевство, и это во всём замечательное место. Не потому ли тут такое противопоставление, что в борьбе за независимость США боролись против Британской империи, а помогало им королевство Франция?

С другой стороны, в большинстве фэнтези в образе злой империи угадывается совсем другая: Римская. Впрочем, не забывают о неё и «Звёздные войны»: всё понятно уже по сосуществованию в одном государстве сената и императора, находящихся в противостоянии. Кроме того, замечает Б. Уорд-Перкинс (Ward-Perkins 2005: 176), не знающие промаха попадания stormtroopers даже частично смоделированы с римских преторианцев.

Можно предположить, что в фэнтези Рим, а с ним и любую империю, принято выводить в таком дурном свете из-за тех представлений, которые о нём бытовали в XIX и нач. XX в., а затем вновь со вт.п. XX в., который во многом совпал со временем наибольшего расцвета фэнтези. Как уже прежде рассматривалось, тогда классический взгляд на Античность как на утерянный рай и Золотой век, казалось, был преодолён и даже развёрнут на 180 градусов. Теперь факт распада и гибели Римской империи предлагалось видеть явлением преимущественно позитивным, а появление вместо неё средневековых королевств — ещё и «прогрессивным», что в целом отражает и среднее фэнтези.

Однако истоки искомой дихотомии восходят, по-видимому, туда же, куда и сам жанр фэнтези: к легендам о короле Артуре. Точнее, даже не им самим, а роману Т. Мэлори (XV в.) «Благородная повесть о короле Артуре и Луции императоре Римском», который преимущественно посвящён эпохальному противостоянию первого и последнего. Влияние этого произведения, являющегося тоже своего рода фэнтези, как минимум на Толкина общеизвестно, — а оттуда распространение уже выработанного тропа, учитывая общую ригидность жанра, его склонность бездумно следовать выработанному канону, проследить нетрудно.

Вот только откуда эту установку взял сам роман? Похоже, что он восходит к ещё одной истории происхождения, на этот раз — аж самих новоевропейских государств, чей генезис лишь немногим менее легендарен, нежели сам Артур. Согласно П. Видалю-Накэ (2001 [1981]: 371), зарождавшиеся средневековые нации «выбирали между двумя моделями верховной власти: римской императорской и еврейской царской», или «между Цезарем и Давидом», и, например, «[во] Франции и Испании выбор был сделан (за исключением непродолжительного каролингского периода) в пользу Израиля». Как он полагает, «вестготский король Вамба, возможно, был первым европейским государем, помазанным на трон в 672 г. по израильскому образцу».

Итак, король — «помазанник Божий», его власть дарована свыше, легитимизирована сверхъестественным образом. Тогда как у римлян даже в их поздние времена власть верховного властителя по-прежнему покоилась на вечном основании S.P.Q.R.: Сената и народа Рима. Они как бы делегировали императору часть своих полномочий, и формально страна никогда не переставала быть Res Publica.

Подписывайтесь на «Эллинистику» ВК, в Телеграм и в особенности на Бусти.

Согласно Ф. Шахермайру (1953), легко проследить контраст между греческим полисом, который был основан на принципе личных связей, и городами Востока, имевших территориальный базис. Идея вавилонян выражалась мыслью «люди области, которую занимает город Вавилон». Напротив, пишет Ж.-П. Вернан (Vernant 2006 [1983]: 466, 284), «для древних греков город не являлся простой местностью. Они говорили не об Афинах, но об οἱ Ἀθηναῖοι, афинянах». Аналогично мыслили и римляне.

Отсюда следует, что если популярная и в т.ч. императорская власть, восходя к римскому принципу, правит самим народом, который населяет территорию, то король-помазанник владеет землёй как вотчиной, а люди уже как бы прилагаются к ней. В конечном итоге даже СРИ, хоть и являлась, помимо того, что ni Saint ni Romain, также ni Empire, всё же в нач. XVI в. добавляет к названию такую характерную часть как «германской нации». Вот и Людовик XVI был королём Франции, но Наполеон I — императором французов.

Тут уже нетрудно понять причину, по которой фэнтези предпочитает королевство империи. Последняя жанру явно видится слишком повседневной, даже современной — что и неудивительно, ведь европейцы вернуться к античному уровню пытались намеренно, едва-едва (да и то не совсем) его добившись. Где тут экзотика, нечто чудесное, незнакомое, невиданное? Уже А. Сапковский замечал, что целевая аудитория фэнтези хочет читать о чём-то, далёком от привычной обрыдлости, ей присущ эскапизм и «тлеющее внутри желание сбежать от гнусной и пугающей действительности, от окружающей его бездуховности и бесчувствия … от „прогресса“» («Пируг, или нет золота в Серых Горах»).

Уорд-Перкинс подтверждает, что дело тут действительно в том, что массы «предпочитают читать о вещах, совершенно не подобных знакомым по собственному опыту» (2005: 179). Вот почему он отмечает нарастающее падение интереса к Античности с тех пор, как выяснилось, насколько эта эпоха была подобна нашему времени, и общество древних было ничуть не менее капиталистическим. Как он пишет, «способность римлян массово производить высококачественные товары и распространять удобства по всей стране очень уж напоминает наше собственное общество, с его буйным и ненасытным материализмом».

Вместо этого, продолжает историк, народонаселение предпочитает читать, например, о святых аскетах, живших в конце или после Римской империи, выгодно контрастирующих с «нашим временем … материалистичным и „порочным“». При этом подражать такому святому никто, понятно, не планирует: ведь только тогда «он смотрится весьма привлекательно, покуда мы наблюдаем его с подобающей дистанции» (Ibid.). То же касается и наступившей после империи эпохи королевств, Средних веков, реалии которой в большинстве случаев фэнтези и воспроизводит: о них любопытно читать, но кто всерьёз захотел бы в подобном сеттинге жить? Здесь вспоминается одна из самых первых критических заметок о Star Wars, сделанных в СССР, где, кроме прочего, были такие строки: «Массовый зритель охотно „клюет“ на подобные образчики „искусства“, чтобы потом, выйдя из зала, почувствовать, что за его пределами все-таки спокойнее».

Война, какой её вёл Рим, тоже не отвечает предпочтениям жанра. Слишком уж методологически она велась древними: не эффектно, а эффективно. Личному подвигу древние предпочитали натиск отрядов, слитых в единый кулак. Для пафосного превозмогания тут немного места. А вот римляне как враги — это совсем другое дело, ведь кто не любит, когда underdog в последний момент невиданным манёвром одолевает фаворита, одерживая то, что Толкин обозвал ευκαταστροφή? ЧПОК

От средневековых легенд фэнтези унаследовало почтение к редким образчикам высококачественных доспехов и оружия, и в ещё большей степени это верно для RPG, где за таковыми идёт самая настоящая охота. Чтобы это было интересно, артефактам следует быть ручной и штучной работой. Здесь вновь не подходят римляне, производившие для своих армий броню с промышленным размахом. Легионы, закованные в штампованную броню, тем самым представляют собой безликую силу, и потому тоже в фэнтези годятся только в роли врага.

Уже у Толкина созданное массово носят одни только орки, да и в другом мы у него наблюдаем взаимосвязь империи с промышленностью. И хотя Мордор так напрямую не называется, он империю всё же подразумевает — впрочем, против очередного заблуждения, вовсе не ту, которую Рейган в своё время обозвал «империей зла», не СССР, но всё ту же Британскую. Подобно тому, как Оруэлл изображал в своей бессмертной антиутопии вовсе не отечественный «совок», но схожие тенденции в своей собственной стране, так же поступал и Толкин, который крайне не одобрял изменений постиндустриального характера и вообще был луддитом, видящим идеалом «старую добрую Англию», выведенную в виде зелёной идиллии Шира. Можно даже сказать, что он противопоставляет хорошую Англию-королевство и дурную её же как империю, выводит στάσις: внутреннее противостояние.

Вот и у Сапковского империя, которая скорее злая, чем нет, хоть и проигрывает-таки союзу королевств в военном плане, затем всё же одолевает их экономически, тем самым производством массовых, качественных и недорогих товаров.

Королевства в плане внешней политики — это больше про личность правителя, и даже договоры в их случае заключаются не между странами, но владыками, при этом очень важны личные взаимоотношения последних. Если случается война, часто она оформлена как ссора властителей, которые как бы привели с собой на стычку очень много соратников. С экспансией у королевств всё так себе, а когда она всё же случается, то зачастую даже не нарушает границ: тогда устраивается, скажем, личная уния.

Итак, королевство «знает своё место», различает «своё» и «чужое» и на последнее претендует лишь изредка, в порядке как бы исключения. Империя же зачастую мыслит ровно противоположным образом: так, римляне полагали, что их государство вообще не должно знать конца, а его нынешние в любой момент времени границы — явление временное. Согласно Овидию, «земли народов других ограничены твердым пределом; Риму предельная грань та же, что миру дана» (Ov. Fasti II.683–4).

Вот и на TvTropes подмечают, что «центральная определяющая амбиция империи — это власть над миром (галактикой/Вселенной)», «она нацелена на покорение всех своих соседей и превращение через завоевание в единственную сверхдержаву» (The Empire https://tvtropes.org/pmwiki/pmwiki.php/Main/TheEmpire). В конечном итоге империя не приемлет соперников, альтернатив, полагая сам факт их существования временным недоразумением, медленно, но верно его прекращая.

Вот почему для империи характерна вечная война: по Плутарху, «в Риме Янусу воздвигнут храм с двумя дверями; храм этот называют вратами войны, ибо принято держать его отворенным, пока идет война, и закрывать во время мира. Последнее случалось весьма редко» (Plut. Num. 20), согласно собственным словам Октавиана, до его рождения — всего дважды (Suet. Aug. 13). Без конца воевала и Французская империя, а уж об успехах в этом начинании империи Российской достаточно говорит уже сам её размер. Одного этого качества достаточно, чтобы сделать империю неисправимым злом в наш век, когда принято всячески поносить то, что Гераклит называл «отцом и царём всех» (DK 22.53 = [Hippol.] Phil. IX.9.4) (правда, этим и ограничиваясь, собственно прекращать воевать никто не собирается).

Приобретённым землям короли не привыкли навязывать своего образа жизни, как правило, одаривая полной автономией. Они вообще не слишком-то централизованы, но страдают от пресловутой «феодальной раздробленности». Империя же к администрированию подчинённых территорий относится много серьёзнее, зачастую стараясь утвердить единообразие и истребить уникальность провинций. При этом она ещё может следовать одной из идей, которые в наши дни называют очередным ругательным словом «глобалистские».

Так, римский manifest destiny заключался в романизации варваров, иначе говоря, их тотальной ассимиляции. Преобразуя встречные народы по своему образу и подобию, древние следовали принципу из «Апокалипсиса сегодня»: «Мы здесь для того, чтобы помогать вьетнамцам, потому что в каждом узкоглазом сидит американец, который хочет выбраться наружу». Французская же империя, в свою очередь, несла миру идеалы революции.

Однако фэнтези ближе «средневековый застой», а утверждение империей единообразия, навязывание ею неких общих идеалов, угрожает одному из ключевых качеств жанра — контрастности. Ведь путешествуя по произвольному миру фэнтези или RPG, мы, как правило, встречаем очень непохожие друг на друга народы, часто ещё и нечеловеческие, и их экзотические культуры. Всему этому изобилию унификация грозит смертью («к счастью», распад империи снова запускает самобытность в отделяющихся провинциях, стремительно обращающихся в те самые королевства). Тем самым империя враждебна уже самому сеттингу фэнтези, ей противостоит сама структура местного мироздания на онтологическом уровне.

Но это ещё не всё, можно посмотреть и того глубже. Тогда окажется, что неприязнь к империям есть, кроме прочего, следствие явления, при котором обидчик очерняет жертву, пытаясь оправдать своё злодеяние. Этим злодеем оказывается Католическая церковь, которая на заре своего существования, постепенно расширяя влияние любой ценой, совершенно выела изнутри Западную Римскую империю, подобно тому, как жемчужная рыбка привыкла поступать с морским огурцом. В конечном итоге от империи не осталось ничего, а в бывшей столице воцарился тот самый папа, приняв титул, который прежде носил главный римский жрец.

Вернее, почти ничего: исключением стал всё тот же «глобализм», который, напротив, стал важным приобретением в арсенале идей Папского государства. Ведь это только в наши дни условный «правый» христианин что у нас, что на Западе, скорее всего противится пресловутым «глобалистским тенденциям», превознося «право на самоопределение» — тогда как прежде заявленной целью этой религии было не останавливаться, покуда не будет крещён вообще весь мир. (Похожим образом, к слову, желание большевиков начать «мировой пожар революции», чтобы случилась «земшарная республика советов» со временем схлопнулось до намерения строить «социализм в отдельно взятой стране». В итоге в наши дни национал-сталинист считается чуть ли не консервативным мировоззрением.)

C точки зрения папы устройство христианского мира не подразумевало подлинной суверенности кого-либо, кроме самого понтифика, все прочие полагались ему подчинёнными или же временными недоразумениями. Что-то напоминает? Ну разумеется…

Согласно преп. Дж. Фиггису (1923), «в Средние века Церковь была не одним из государств (a State), но единственным настоящим государством (the State)», «т.к. альтернативное общество не признавалось», а «гражданские власти были не более чем полицейским отделением церкви». «Последняя унаследовала от Римской империи теорию об абсолютной и универсальной юрисдикции высшей власти и развила в доктрину plenitudo potestatis папы Римского, который являлся верховным вершителем закона, источником благочестия, включая королевское … и единственным земным источником легитимной власти … высшим „судьёй и властителем“ народов, блюстителем международного права» (North et al. 2009: 61).

Таким образом, власть королей как минимум de jure являлась как бы лишь инструментом, внешним органом папского Престола, причём последний очень старался, чтобы так было и de facto. Империю же он не без оснований видел конкурентом, ведь каждая из них так или иначе пыталась стать эпигоном Рима со свойственным ему modus operandi — тем самым, который папа любовно припас для себя одного.

В первую очередь ненависть понтификата была направлена на ту часть империи, которую Церкви угробить не удалось — Восточную, известную также как Византия. Как уверен П. Браун (Brown 1971: 148), когда в 517 г. император ВРИ Анастасий принял делегацию из Рима, стало понятно, что «католическая Церковь на Западе … стала чем-то вроде колонизаторской силы на неразвитых территориях, считая себя обязанной распространять свои взгляды, силой, если придётся, в упорствующим в заблуждениях „мире“». Ничего этого нельзя было сказать о Византии, в чём и состояла претензия легатов, заявивших Анастасию, «что он должен утверждать католическую веру в своих провинциях с решительностью крестоносца». Анастасий же отвечал, что «не станет топить в крови улицы своих городов, чтобы навязать мировоззрение одной группы жителей другим», не собирается «объявлять вне закона половину империи».

Здесь стало хорошо видно, продолжает Браун, что «средневековая Западная Европа была подчинена идее воинствующей Церкви; Византия, стабильная и единая империя, несмотря на известные там проблемы, будучи опытной и искушённой в политике консенсуса, полагалась идеалом „церковного мира“». Под конец император обратился к папе со словами: «Вы можете бороться со мной, можете оскорблять меня, но не можете повелевать мной» (Ibid.). Он не мог придумать оскорбления более страшного, и о дружбе пришлось забыть. Византии этого уже никогда не забыли: вот и в RPG Dragon Age дурная империя срисована как раз с неё.

Кроме того, теперь империи можно было поставить в вину ещё и безбожность, недостаток религиозного рвения. Как уже было замечено, это в наши дни христианство легко связать с национализмом, все эти «русский — значит православный», а также понятие WASP, основа США. Тогда как прежде такого единства не было, и склонность империи предпочитать нацию религии не находила у папства понимания.

Позднее отношения наладились, когда император Юстиниан вознамерился вернуть Апеннинский полуостров в состав империи, и «византийские войска оставались в Италии столетиями, защищая интересы католической Церкви. В глазах Запада ВРИ существовала для осуществления военной протекции папства». Вот почему именно он, а не Октавиан, сообщает Браун, «был ролевой моделью для возрождённой Римской империи Карла Великого. Юстиниан стал прямым … предшественником идеи „Христианского содружества», Священной Римской империи, которая всегда должна существовать в Западной Европе, чтобы служить интересам папства и обеспечивать свободы католической Церкви» (Ibid. 135).

Так благодаря Юстиниану папа решил, что при верном подходе империя всё же может, подобно королевствам, стать продолжением его воли. Вот почему он признал Карла Великого императором в 800 г., надеясь, что новообразованная СРИ будет во всём от него зависеть; как пишут Д. Норт и его коллеги (North et al. 2009: 60), даже «каролингское … возрождение было … сконцентрированным почти исключительно внутри церкви и её структуры».

Но прошли века, и СРИ тоже стала соперничать с папством, иногда даже свергая понтификов и назначая своих, а затем и вовсе, как считается, сошлась со святым Престолом в XI–XII вв. в т.н. «борьбе за инвеституру», в ходе которой императоры назначали папам альтернативу, т.н. «антипап», а викарии Христа в ответ обидчиков экскоммуницировали, отлучали от церкви. В результате же этой схватки оказались бесповоротно подорваны власть и авторитет как папства, так и СРИ.

Впрочем, для нас важно другое: по всей видимости, именно тогда папы окончательно убедились, что с империями им не стоит иметь дела. Это, пожалуй, последняя причина, по которой фэнтези, так или иначе пытаясь воспроизвести средневековое восприятие реальности, привычно рисует империю великим злом и страшной угрозой.

Библиография

Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.

B. Ward-Perkins, The Fall of Rome: And the End of Civilization, Oxford University Press, 2006

P. Brown, The World of Late Antiquity, London: Thames and Hudson, 1971

D. C. North, J. J. Wallis, and B. R. Weingast, Violence and Social Orders, Cambridge University Press, 2009

Е. А. Косминский, Историография средних веков, Издательство МГУ, 1963

О. Л. Вайнштейн, Историография средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала средних веков до наших дней, М., Л.: Госсоцэконизд, 1940

J.-P. Vernant, Myth and Thought among the Greeks, Zone Books, NY, 2006 [1983]

TvTropes, “The Empire” https://tvtropes.org/pmwiki/pmwiki.php/Main/TheEmpire

П. Видаль-Накэ, Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире, М.: Ладомир, 2001 [1981]