О ничтожности Средних веков и их «вечном возвращении»
Фюстель де Куланж, «Гражданская община древнего мира»
3.3.0 от 7.6.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
Изъяны фундамента. Слышали ли вы о критике источников? Множество легенд ходит об этой таинственной дисциплине, а тех немногих, кто в совершенстве её освоил, в определённых кругах почитают как кудесников, способных изменять само пространство и время, «взламывая» реальность. Ведь достаточно совсем немного переосмыслить, совершить небольшую очень ревизию в нашем восприятии «дел давно минувших дней», чтобы полностью преобразить происходящее сейчас и здесь. Прямо как путешественник во времени, одним движением производящий эффект бабочки.
На нашем восприятии былого во многом покоится то, что мы называем реальностью, и тот, кто отваживается сойти в тёмные глубины, дабы постичь архитектуру этого основания, способен принести неслыханные известия. Может оказаться, например, что его никакого и нет, и мы каким-то чудом висим прямо в воздухе, или что несущие конструкции мироздания выстроены буквально вчера, а не в великие додревние времена, как нас всегда учили, да ещё и не на века, но весьма хлипко.
Вот почему подобные упражнения неизменно вызывают у непосвящённого первобытный ужас, буквально вышибая всяческую опору из-под ног, помещая в подвешенное состояние. Однако истина заключается в том, что он в нём пребывал и без того, просто находился по этому поводу в сладостном неведении: прямо как в старых американских мультфильмах персонаж не падает в пропасть лишь до тех пор, пока не осознает того, что уже давно шагает по воздуху.
Такая деконструкция действительно стоит своего имени, ведь она буквально разбирает здание бытия по частям. Почему же так получается? Всё дело в намертво засевшей в среднем человеке убеждённости в том, что в наши дни интерпретация наукой реальности, как правило, достигла такого с ней сближения, что уже стала практически неотличимой от истины, — тем самым оставив немного места сомнению и пересмотру, а также столкновению мнений, в общем, всяческому релятивизму. Учитывая, насколько это представление далеко от истины, становится понятна и степень болезненности, сопровождающей его осознание.
Для сильных мира сего этой проблемы никогда не существовало. «Что есть, в конечном счёте, история? Басня, в которую все договорились поверить», — как-то заметил Наполеон своему конфиденту де Лас Казу («Мемориал Святой Елены»). Донесение истины до масс его не интересовало, но лишь эффективность скормленного им нарратива: вот и Иисус, как верил император французов, нужен лишь потому, поскольку «полезен государству».
И такой настой был им присущ уже в те времена, когда эта наука только-только родилась. Так, Солон, согласно Диогену Лаэрцию, вскоре после захвата этого острова афинянами, «чтобы стало ясно, что Саламин приобретен не только силою, но и по праву … раскопал там несколько могил и показал, что мертвые лежат в них … по афинскому обычаю … и надписи на них высечены с упоминанием демов, как водится у афинян» (D.L. I.47–8). Кроме того он (или Писистрат), возможно, вставил лишний стих в «Илиаду» с упоминанием афинян (Strab. IX.1.10; Il. II.557–8). И это во времена, когда наука ещё не знала институционализации — чего уж там говорить про новоевропейскую её версию, которая возрождалась по определению в подчинённом состоянии: сперва служила нуждам церкви, затем — национальных государств.
Как учат конформизму. Вовсе не случайно из среднего историка при изготовлении капитально выкорчёвывают всякое стремление к познанию, отучая от оригинального мышления, ведь единственная задача, для которой его видит институциональная машина, — это обслуживание государствообразующего мифа. В отечественных реалиях это особенно заметно по тому, что вступительный экзамен требует знания преимущественно нашей истории, и лишь по остаточному принципу — зарубежной. Похоже дело обстоит с грантами на исследования: удачи их получить в РФ для изучения той же Античности.
Из принципа cui bono легко выводится мысль о том, что любое сомнение в официальной версии изложенных событий должно очень не нравиться любой власти. Поэтому вовсе неудивительны те сверхусилия, которые приложены для законченной маргинализации любой исторической ревизии. Вся подобная деятельность успешно предупреждена теми, кого одни называют «фолк-историками», а другие — «фриками», и почти все — «конспирологами». Их деятельность по созданию «интеллектуального шума», как полагают некоторые, неофициально поддерживается государством (впрочем, не обязательно тем, в котором они активны), и, весьма вероятно, для того и задумана, чтобы даже глубоко научные, давно уже общепринятые в среде серьёзных исследователей концепции, которые пока ещё не дошли до масс, воспринимались оными как распоследнее «мракобесие». ЧПОК
В том, что касается конкретно истории Античности, не помогает и до сих пор не спешащий выветриваться марксизм, который воспринимал её как некую внушающую ужас и отвращение «рабовладельческую формацию», которая была отсталой и упадочной, экономически целиком опиравшейся на грабежи и эксплуатацию, и просто дождаться не могла, когда же ей уже на смену придёт «прогрессивный» феодализм. Подобный облик эпохи сопровождался также набором характерных заблуждений, давно более или менее надёжно отвергнутых исторической наукой — а то и никогда ею не разделявшихся, существуя лишь в головах у широких масс. В их числе стоит упомянуть, пожалуй, только некоторые: например, восприятие гладиаторских боёв как страшного смертоубийства, в то время как в академической среде сейчас непросто будет найти тех, кто видит их так. ЧПОК
При этом существует немало мест в рунете, позиционирующих себя как места сбора поклонников исторической науки, где, услышав об отрицании этого или какого-либо ещё из числа таких установок, неизменно сыпали обвинениями в «фоменковстве», безумии и т.п. Не шли впрок ни обширный ссылочный аппарат на самых мастистых исследователей, ни выверенная аргументация, ни даже указания на общепринятость излагаемого в научной среде, — что говорит о вполне успешно проведённой диверсии против любого сомнения. ЧПОК
Всё настолько плохо, что доводилось встречать людей, которые полагают, будто историческую ревизию изобрёл лично небезызвестный Д. Е. Галковский… Кое-кто из любителей его творчества даже при случае спросил меня, имеет ли его теория «предела оптики» (согласно которой в иные эпохи историческая ткань становится, так сказать, куда менее проницаемой для ока, нежели в другие) хоть какое-то хождение в академических кругах. Когда же я ответил, что нечто похожее там (как мы увидим далее) — основной принцип (или, по крайней мере, заявлено таковым), собеседник был поражён до самой medulla ossium. И в то же время нельзя так уж сказать, что его кумир заново изобрёл велосипед, ведь этот подход стал откровением и для многих читателей Галковского, имеющих прямое отношение к профессиональной исторической деятельности. Но это уже вопрос затянувшегося падения уровня высшего образования… Так или иначе, ясно, что речь идёт не о борце с «официальной историей», но скорее том, кто довольно своеобразно применяет вполне легитимный метод этой науки. ЧПОК
С другой стороны, собственный подход Д. Е. не то что бы хоть сколько-нибудь научен, но скорее основан на некоем «здравом смысле», который вообще зачастую присущ человеку «по умолчанию». Ведь обыватель по самой природе своей весьма недоверчив, а если точнее, то он — великий скептик, что в отношении истории проявляется в убеждении, что там «давным-давно всё переписано» и «ничего за давностью лет знать нельзя». Более того, при знакомстве с очередным историческим экскурсом он зачастую стремится задать совершенно правильные, легитимные вопросы: «Откуда мы это знаем, кто написал и с какой целью?»
Однако школьное образование успешно маргинализирует подобное мышление, уча воспринимать историю сортом беллетристики — т.е. такого чтива, автор которого обладал абсолютным знанием о том, как происходило описываемое, поскольку являлся богом своего нарратива, сочинившим его от начала и до конца. Хотя, конечно, следует признать, что нередко так бывает и здесь… Но вообще-то, по уму, эта наука основывается на совсем иных принципах, и историк — это не пророк, которому являются откровения, но более всего напоминает детектива, расследующего преступление, где все свидетели — призраки, откровенничающие крайне нехотя.
Диалектика концепции и реальности. «История устарела? Появилась новая?» — довелось мне услышать как-то на полном серьёзе, когда я указал на то, что концепция, которой оперировал собеседник, уже не считается актуальной. Ему явно казалось, что «история» — это некий набор раз и навсегда утверждённых представлений, отрицающий саму возможность какой-либо иной трактовки.
Вот и оппонент, с которым я несколько лет назад вёл публичный спор, в ответ на аналогичное замечание спросил поразительное: «Кто опровергнут, Гесиод?», — так же воображая, что доступная ему интерпретация автора является в то же время единственно возможной, а само допущение ей альтернативы приравнивается к сокрушению самого поэта. Концепция здесь полностью отождествляется с реальностью, и сомнение в ней воспринимается гибелью мира.
По этим примерам хорошо видно, что в народе вообще принято «написанному — верить», приравнивая акт чтения к майевтике (μαιευτική), платоновскому припоминанию неоспоримой и объективной истины, прибывшей напрямую из занебесной области (Pl. Tht. 148e–151d). Поразительно, но, как и предупреждал Ницше, «все еще есть такие безобидные самосозерцатели, которые думают, что существуют „непосредственные достоверности“», а «познаванию дается возможность схватить свой предмет в чистом и обнаженном виде, как „вещь саму по себе“, и ни со стороны субъекта, ни со стороны объекта нет места фальши» («По ту сторону добра и зла» 16).
Сама возможность разночтений и иных интерпретаций в глазах глубинария убивает всякий авторитет: по его убеждению, если учёные «опять никак не могут определиться», значит, никакой истины тут нет по определению. Ницше оптимистично относил такой настрой к прошлому: «Некогда считали изменение, смену, вообще становление доказательством кажимости, признаком того, что должно быть нечто вводящее нас в заблуждение» («Сумерки богов», «Разум» 5).
Вновь замечу, что за вышеописанное восприятие лишь в последнюю очередь следует винить самого носителя, ведь оно им не выбрано, но насильно навязано с ранних лет. В школе его научили воспринимать историю чем-то вроде запоминания нарратива, а потом знакомого с уроков литературы изложения своими словами: вот и вся наука. Как следствие, содержимое учебника он полагает божественным откровением, а сам, таким образом, является чем-то вроде хафиза.
Этот предмет — единственный, сам принцип обучения которому фундаментально изменяется, если им далее решают заниматься профессионально. Все другие науки уже в школе даются (или хотя бы пытаются дать) на совершенно ином уровне: идёт обучение методам, принципам. Но не здесь; вновь вспоминая сравнение с детективом, предлагаю представить курс криминалистики, где вообще не учат тому, как именно расследуются преступления. Всё, что бы там давалось, — это результат, краткое изложение уже раскрытых дел, при этом рассказ о том, как именно велось следствие, процесс обретения вещдоков и такое явление как критика улик, оставались бы за кадром. Предлагаю представить чтение книги этого жанра, где бы вам просто сообщалось по итогу, что преступление совершил такой-то и вот так (и ещё, может быть, почему, но реже), а вот почему мы так считаем, уже не существенно, надо просто верить. Абсурд? Но ведь это и есть то, что в школе выдают за «изучение истории», а в иных местах — за её «популяризацию»…
Разумеется, делается так не случайно: ведь умение работать с историей, понимать, что там к чему, отделять зёрна от плевел для среднего человека даже нежелательно. Подразумевается, что оно вам и не надо, ведь нанятые государством профессионалы уже всё, что надо, надумали, вам же остаётся продукт их жизнедеятельности лишь без особой сопутствующей рефлексии потреблять. В идеале системе бы хотелось здесь своей полной монополии, и тогда бы действительно вышло согласно Фуко (1999 [1975]: 284), который писал, что «власть … производит реальность».
Так как же, собственно, выглядит полноценное, без дураков постижение этой дисциплины? Продолжая аналогию: как в детективном расследовании первейшей является способность к анализу улик и опросу свидетелей, так и тут самым важным станет умение интерпретировать первоисточники, представляющие собой как бы эхо событий прошлого. При этом как вещдоки могут быть сомнительны, а порой и вовсе подброшены, так и эти свидетельства порой оказываются неточными, недобросовестными или даже откровенно подложными.
Мало того: сами исследователи тоже редко бывают абсолютно беспристрастны, как минимум будучи подвержены морали и общим представлениям своего времени (а зачастую — и модным идеологиям вроде марксизма или позитивизма/сциентизма, которые порой ещё и навязываются институционально). Как следствие, разночтения при интерпретации будут скорее нормой, чем исключением. Собственно, наука вообще не утверждает, что точно воссоздаёт реальность, но лишь предлагает её модели.
Итак, если обыватель контактирует лишь с готовыми сюжетами, основанными на толковании источников, то специалист активно эти сюжеты производит, работая напрямую с материалом, из которого они собираются. Ему куда важнее помнить не как оно там в прошлом бывало (а точнее, могло быть — поскольку картина этого по определению переменчива и условна), но кто из древних авторов и иных свидетельств что, когда и как сообщил, и отталкиваться уже от этого. Проще говоря: есть факты, а есть их интерпретации, которые вторичны по определению.
Кроме того, обращаясь к источникам, специалист всегда помятует о том, кому из них можно верить безоговорочно, кому — и так, и сяк, а кто совсем заврался. Другой список, который он держит в уме, посвящён историографии явления, которым он занимается, т.е. состоит из концепций и моделей, как устаревших, так и передовых. Он, таким образом, уже знает немало интерпретаций самого различного толку, и потому нисколько не удивится, узнав, что тот или иной подход уже не актуален.
Подписывайтесь на «Эллинистику» Вконтакте (и рассылку там), в Телеграм, и, конечно, на Бусти.
Традиция гиперкритики. Честь быть родиной самого первого (и долгое время единственного) полноценного труда по историографии Древней Греции принадлежит России, он был выпущен в 1915(: 134) г. В. П. Бузескулом. Как он у себя пишет, «Геродота мы можем называть лишь с некоторыми оговорками „отцом истории“», и им «с полным правом следовало бы признать только Фукидида. Он, можно сказать, положил начало истории как науке и создал истинную историческую критику … проявил замечательное беспристрастие, величайшую силу ума и критики».
Напротив, о Плутархе он иного мнения, замечая, что тот «не ученый исследователь, не историк, не критический талант: он … прежде всего — популярный философ-моралист … Плутарх имеет в виду прежде всего истину моральную, а не … историческую … Желание дать в биографиях воплощенные образцы … качеств, естественно, вело Плутарха … к отступлению от исторической правды … критики, точности и большой степени достоверности нельзя ждать от Плутарха» (Ibid. 273–6).
Как-то в ответ именно на эту ремарку Бузескула о Плутархе народ из числа потребителей популяризации истории графомании рерайтеров Википедии буквально разъярился, заявив, что в отношении древних авторов следует делать «руки по швам». Из чего вновь видно, что историческую критику (в данном случае — столетней давности, мейнстримной в наши дни) люд склонен воспринимать не ключевым методом, но неким непристойным поведением. ЧПОК
Да и откуда бы взяться иному отношению? Ведь те же пресловутые «популяризаторы», на словах пытающиеся с описанной ситуацией бороться, в действительности никаким «просвещением» не заняты. Ни разу они не были замечены в обучении народа действительным методам изучения истории, и только изредка — в оставлении ссылок на источники предоставляемой информации. Всё «развенчание мифов» в итоге сводится к проповеди другой, «теперь уж точно правильной» догмы.
На таком безрыбье неудивительно, что, как уже упоминалось, замечание Д. Е. Галковского о допустимости и даже необходимости сомнения в подлинности источников среди его читателей было воспринято настоящим откровением. Впрочем, другие встретили это рацпредложение в штыки, расценив как «переписывание истории».
Само существование этой полярности весьма трагикомично, если учитывать, что мы говорим о совершенно легитимном принципе, применяемом историками на регулярной основе. Причём уже давным-давно: так, «Афинская полития» Аристотеля была найдена в 90-ых гг. XIX в. среди папирусов, счастливо обретённых Британским музеем. Реакция не заставила себя ждать: как пишет Бузескул, «в наш век критики и даже гиперкритики странно было бы, если бы неожиданно найденный памятник не подвергся беспощадному критическому разбору и не вызвал скептического отношения к себе» (Ibid. 201). В итоге в наши дни ссылка на соответствующий текст почти всегда выглядит так: [Arist.] Ath. Pol., а квадратные скобки в таких случаях всегда означают одно и то же, сомнительность авторства. ЧПОК
Таким образом Галковский здесь как бы попросту следует тенденциям (как он их понимает) того периода, который он и без того стремится возродить. Впрочем, в этом он зачастую заходит слишком далеко, например, Средним векам просто отказывая в существовании (“019. Античная история. Кто и зачем выключил свет”, https://www.youtube.com/watch?v=eFkvozCxYW0, 10.07.2018), с чем уже довольно трудно согласиться. Это сомнительно уже потому, что такая громкая теория не могла бы, имей она хоть какие-то основания, не прозвучать в академических кругах, где в иных случаях принята соревновательность: например, в США историк тем скорее получит степень доктора, чем более громким будет его открытие, и лучше всего тут заходят опровержения уже имеющихся установок. Такая концепция была бы обречена долгое время оставаться маргинальной (как, например, идея мыть руки перед медицинскими операциями — предложение, за которое его автор И. Земмельвейс по итогу был отправлен в сумасшедший дом), но существовала бы она в любом случае. ЧПОК
И всё же — ведь дыма без огня не бывает, не так ли? — насколько подобный радикальный скепсис окажется оправдан, если мы непредвзято взглянем на состояние источников о европейском Средневековье?
Средние века против фактчекинга. Если в отношении Античности источниковедческая рефлексия — явление обыденное, регулярно встречающееся даже не в специализированных работах на эту тему, то в отношении Средних веков царит совсем другое отношение.
Ярким примером тут может служить коллега и современник Бузескула Р. Ю. Виппер (2005 [1916]: 563–4), труды которого, касающиеся Античности, приятно впечатляют критичностью и в целом высокой осознанностью. Например, историк не доверяет Диогену Лаэртскому, называя его «рассказчиком плоских анекдотов», «писателем донельзя мелким и недогадливым».
Плутарха же Р. Ю. характеризует как «добросовестного в собирании сведений» (Ibid. 163), однако отмечает, что в его и Аристотеля сведениях об Афинах VII–VI вв. «нет почти ни одной достоверной черты», «не только не опираются на какие-либо исторические свидетельства, но они неудачно и неуместно сочинены». В итоге из них «составляется картина, которая в целом неправдоподобна и фальшива» (Ibid. 193, 196). Аристотель, на его взгляд, в «Политии» «целиком зависит от тенденции своих источников» (Ibid. 187; что неудивительно, учитывая, что, как мы теперь знаем, не он был её автором). В общем и целом Виппер называет недостоверной афинскую историю того времени, отмечая, что для неё «подлинного материала … не было вовсе» (Ibid. 177). ЧПОК
В отношении истории Спарты того же времени, на его взгляд, аналогично «необходима крайняя осторожность», поскольку у Ксенофонта, Платона и Плутарха «мы знакомимся не столько с различными описаниями лаконских порядков, сколько с чаяниями и программами, бродившими в публицистике эпохи упадка Греции». Эти «литераторы смело переносят теории наилучшего общественного строя и проекты реформ … на глубокую древность» (Ibid. 162).
Читая, как Виппер не жалеет даже величайших, я не мог отделаться от мысли, что если хотя бы по минимуму применить такого же рода подход к источниковедению Средних веков, то от них и вовсе ничего не останется. При этом выяснилось, что у автора имеется сочинение и по этой эпохе — это наверняка настоящий клад, решил я.
Однако меня ждало разочарование: там вообще не имеется рефлексии на тему «а откуда мы всё это узнали», но просто ведётся неторопливое повествование от третьего лица, словно это какой исторический роман. В то время как история Греции у Виппера не обходится без ремарок о том, кто сообщает о том или этом, и насколько этому можно верить, средневековая им повествуется по принципу «Генрих IV сделал то-то, а Ричард Львиное Сердце — вот это» («Учебник истории. Средние века»). И такое отношение — правило, а не исключение, когда берутся рассказывать об этой эпохе.
Впрочем, apparatus criticus по Средним векам, конечно, существует, просто он носит зачастую как бы… ознакомительный характер, по итогу совершенно игнорируясь в конкретных исследованиях, — и уж точно нет такого изложения истории эпохи, которая бы опиралась на него в той же мере, какую мы видим у Виппера для Античности. Почему — становится понятно, стоит только взглянуть на ту беспощадную критику, которую на свою эпоху обрушивают авторы средневековых историографий.
Как пишет Е. А. Косминский (1963: 28), у Эйнгарда лишь «проскальзывает … ряд конкретных данных из жизни реального Карла Великого», что он «не задавался целью дать … историческое произведение … литературные приемы преобладают … [у него] над историческим анализом». При этом его сочинение «пользовалось необычайной популярностью … его использовали хронисты».
Среди антиковедов не первый век является хорошим тоном как бы вынос за скобки источников подобного качества — как поступают, например, при реконструкции раннего пифагореизма: так, сообщает Л. Я. Жмудь (1994: 50), «уже в XIX в. … ругать Ямвлиха стало едва ли не ученой традицией» (другой пример — суды за неверие в Древних Афинах), в результате чего получаются представления, отличающиеся от прежних как небо от земли. Для Средних веков такое наблюдается куда реже — просто потому, что зачастую иных и не бывает.
Когда Е. А. задаётся вопросом, «в какой мере средневековые хронисты точно передают факты», он уклончиво отвечает, «что они далеко не всегда точны», однако затем пристыженно уточняет, что «даже в простых случаях, когда дело идет о констатировании какого-нибудь факта или изложении документа … это изложение дается крайне неточно. Что же сказать о более сложных исторических событиях, где приходилось устанавливать сложные причинные связи?» (Ibid. 31–2). Sic!
«Средневековые писатели и не ставили перед собой задачу точного установления фактов и причинной связи между ними … работа по критике источников не представляла для них интереса и была им незнакома», продолжает он. Впрочем, Е. А. спешит обрадовать, что она затем появилась… чему «содействовало … то, что в средневековой Европе имело хождение огромное число всевозможных фальсификаций. Нам известно очень много фальшивок, входивших в историю» (Ibid.).
Согласно Г. Эллингеру (1884), «никогда так откровенно не лгали и фальсифицировали, как в эту эпоху». «Это справедливо не только по отношению к истории и публицистике, но и по отношению к официальным документам», продолжает О. Л. Вайнштейн (1940: 25–6). «Количество грубых подделок, особенно в течение X–XII вв., превосходит всякое воображение».
Тут можно спросить: а что же, неужели лучше избавиться от всего перечисленного и в итоге вовсе ничего не писать? Именно: в случае Античности случается временами и такая честность. Так, М. Виттиг и З. Цайг (1979), посвящая в своём труде Сапфо целую страницу, оставили её совершенно пустой, — чем красноречиво сообщали, по словам Х. Н. Паркера (Parker 1993: 309), что о первой поэтессе «нам, по сути, ничего не известно. Или еще хуже: все, что мы знаем … ошибочно». ЧПОК
Современная же западная медиевистика больше не стремится к подобной глобальной критике, почти исключительно фокусируясь на «зачем врали», как правило, старательно уклоняясь от подытога в духе «насколько мы в итоге хоть чему-то здесь можем верить». В случае древних то и другое как-то умудряются сочетать: например, довольно любопытно проследить, по какой системе сочинял Геродот, однако это не значит, что возникшая на основе его выдумок теория первобытного матриархата в наши дни кем-либо воспринимается всерьёз. ЧПОК
Иногда их объяснения весьма любопытны. Так, Б. Смолли (Smalley 1975: 63) замечает, что для средневекового историка настоящего как бы не существовало, поэтому оно целиком подгонялось под те два явления, которые единственные, что по его мнению, было реальностью: Античность и Библию. Только в этом случае, сообщает исследовательница, читатель того времени воспринял бы описание убедительным, тогда как доподлинное отражение событий, напротив, отверг бы как неправдоподобное (Ibid. 19–20). ЧПОК
Характерно, что аналогичное отношение царит в Голливуде к исторической истине в случае фильмов жанра «сандалий и клинок». Согласно Л. Ллевеллин-Джонсу (Llewellyn-Jones, in Erskine 2009: 571–3), пеплум более, чем какой-либо другой тип кино, «требует сдержанности в оригинальности», это «самый консервативный из всех голливудских жанров», он «презирает новизну и инновации … поощряя самоотсылки и повторы». Гор Видал (1992), приложивший руку к сценарию «Бен-Гура» (1959), заметил, что «[его режиссёр] Уильям Уайлер при подготовке к съемкам изучал не историю Древнего Рима, а другие фильмы про Рим». Вот и Ридли Скотт прямо признавал, что успех его «Гладиатора» (2000) вызван прямым подражанием более ранним лентам, не спеша изображать действительную реальность римских гладиаторов, прекрасно на тот момент уже известную. Итак, заключает Лллевеллин, наблюдается «замкнутость жанра на самом себе», а его «огромное влияние на то, как люди представляют себе историю» привело к тому, что даже исторические передачи вынуждены как бы подгонять то, каким изображают Рим, под киношный образ, поскольку иного представитель широкой публики может просто не принять. ЧПОК
Впрочем, есть тут и исключения. Так, И. Вуд (Wood 1994: 2) ни во что не ставит ключевые источники по истории Меровингов, сообщая, что «было бы самообманом (delusion) полагать, будто Григорий Турский … является надёжным свидетелем», зато без сомнения нередко выступает в роли фальсификатора — хотя, конечно, «он и не настолько откровенно предвзят и сомнителен, как „Мецкие анналы“». Как результат, относительно этой эпохи «зачастую невозможно в точности быть уверенным в том, что именно произошло или когда это случилось». ЧПОК
Античность начинает и выигрывает. О. Л. называет «самым бесцеремонным» обращение «средневековых историков с фактами, которые ими извращаются или даже выдумываются … свою политическую или иную тенденцию историк раннего средневековья проводил преимущественно путем сочинения нужных ему данных» (1940: 25). Причём позднее ситуация стала не лучше, а просто менее топорной: как говорит Вайнштейн, «в связи с историографией XII и последующих столетий» мы можем говорить уже «об относительно умелой фальсификации истории» (Ibid. 27).
Здесь мы наблюдаем разительный контраст с эпохой, когда Цицерон требовал от историка одинаково убояться солгать и сокрыть правду (Cic. Orat. II.15). И действительно, «по фактическому содержанию, по форме, по технике обработки и подачи материала средневековые исторические произведения стояли … бесконечно ниже античных образцов», подтверждает Вайнштейн. «Эти произведения заполнены, прежде всего, различными чудесами, легендами, нелепыми измышлениями … [которые] хронисты [имели обыкновение] выдавать … за истину, не заботясь о критической проверке самых невероятных данных и … не подвергая их ни малейшему сомнению» (Ibid. 23).
В случае же древних скептически воспринимает легенды и мифы уже один из первых логографов Гекатей, который начинает свой труд со слов: «Я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется» (DK 13a F1a). Вот и Павсаний, «начиная … описание … смотрел на все эти предания эллинов в лучшем случае как на легкомысленные и глупые рассказы» (Paus. VIII.8.3), убеждённый, что «рассказывается … многое … неверное … людьми … которые все, что они в дни детства слышали в хорах и в трагедиях, считают за истину» (I.3.3).
Наконец, Дионисий, повествуя об истории Ромула и Рема, называет общим местом в среде его коллег убеждение, «что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических россказней», отчего все они «насмехаются … над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей» (Dion. Hal. I.84). Как легко заметить, этим людям присуще в точности то же восприятие легендарщины, что и нам (подробнее об этом рассказывается в тексте про магию).
В Средние же века мы видим противоположное отношение. Согласно Вайнштейну, «по части объяснения исторических событий все дело сводится к тому, что „бог покарал“ такого-то за грехи, и он потерпел поражение либо умер, и т.д.» — т.е. тому, что он характеризует как «убогий провиденциализм». В то же время «попытки реалистического подхода к событиям представляют крайне редкое исключение» (1940: 109). Г. фон Зибель (1885) убеждён, что люди тогда вовсе «не имели представления об исторически обоснованном суждении … исторической реальности … даже намека на критическое рассмотрение … фантазия всюду преобладала над рассудком» (Вайнштейн 1964: 54).
Отношение же это идёт от (Блаженного) Августина Аврелия, который писал: «Мы опираемся в истории на нашу веру и на авторитет бога и убеждены, что все, противоречащее этому, безусловно лживо» (August. De civ. D. XVIII.40). Вайнштейн (1964: 50) отмечает, что «эти слова как бы предвосхитили господствовавшие на протяжении целого тысячелетия после Августина отношение к истории и к исторической истине». Вот и Евсевий честно признавался, что будет замалчивать неудобное: «Я расскажу в этой, касающейся всех, истории только о том, что может послужить на пользу» (Eus. HE VIII.2.3). Итак, это не просто ухудшившаяся методология, а совсем иной подход: всё это напоминает то, что Б. Уорд-Перкинс (Ward-Perkins 2005: 117) говорит об экономике пост-римского мира: это не ситуация IV в., просто уменьшенная в размерах, «а совсем другая и гораздо менее сложная структура». ЧПОК
Деградация случилась не сразу, и какое-то время прежняя образованность, к которой принадлежали и эти двое, ещё держалась. Лишь «сo второй трети IX в. наступает заметный упадок историографии. Язык историка становится грубым и неправильным, изложение путаным; исторический кругозор авторов снова резко суживается: часто они ничего не знают … о том, что делается за пределами их области», указывает Вайнштейн (1940: 109). ЧПОК
Интересно, что историки в Средние века и сами чаще всего не верили, что их период существует по истине, отчего всячески стилизовали его под более реальные вещи: Библию и/или Античность, о чём подробнее рассматривалось в другом тексте. Конечный итог же таков, что достоверно судить об этой тысяче лет нередко становится довольно затруднительно.
Средние века — лучше? Как было замечено, только бесконечно далёкий от исторической (да и любой другой) науки человек удивится, узнав, что по поводу некоей темы существует дискуссия, имеются разные подходы, модели. И всё же в иных ситуациях те можно разделить на более и менее вероятные, отчего они заслуживают и разного отношения. ЧПОК
Учитывая рассмотренную нами разницу (или даже пропасть) в достоверности имеющихся представлений о двух периодах, может быть довольно странно наблюдать, когда их, тем не менее, пытаются совершенно «на равных» сопоставлять. Мало того: иногда можно услышать, что по итогу этого Античность ещё и объявляется проигравшей сопернику, якобы далеко обошедшему её культурно и технологически. Что представляет собой разительный контраст с классическим восприятием, которое привыкло видеть эту эпоху Золотым веком и утерянным раем, а последовавшие Средние века — величайшим упадком всех сфер жизни и цивилизационной ямой. Кто же прав?
Допустим из великодушия, что сравнение тут вообще может быть, и о Средневековье возможно рассуждать всерьёз, и рассмотрим, на чём вообще строятся подобные убеждения.
Первым, что бросается в глаза — это обстоятельство, что перед нами построение, которое впервые было вызвано к жизни вовсе не какими-то перевернувшими представления исследованиями этих эпох, но идеологией. Всё началось, когда научно-технические успехи XVIII–XIX вв. привели к рождению у новоевропейцев веры в вечный, не знающий остановки прогресс, который будто бы может быть изображён на гипотетическом графике развития человечества уверенно восходящей линией. Согласно этому взгляду, регресса не существует, а при движении назад каждая следующая эпоха должна быть примитивнее предыдущей, а Античность и Древний мир в целом, таким образом, обязывались быть самыми отсталыми из всех.
Подобное мироощущение с тех пор уже никогда полностью не выходило из моды, вот и в наши дни при случае пришлось услышать от очередного обывателя нечто в духе: «Античность нравится? А каменный век тогда ещё лучше?» Удивляться тут нечему, ведь в СССР вульгарный прогрессивизм, являющийся плотью от плоти марксизма, почти до самого распада государства навязывался в виде единственно возможного взгляда на историю.
При этом в таковую догму он превратился далеко не сразу: согласно Л. Я. Жмудю (Zhmud 2021: 118) «привычное … учение о социально-экономических формациях (рабовладельческой, феодальной, капиталистической и пр.) было разработано лишь в 1930-ых гг. в ГАИМКе» по указке Сталина. Прежде же Россия находились на передовой совсем иных концепций, следуя за Э. Мейером (1895), который, согласно Бузескулу (2005: 559), полагал, что «единого, непрерывного прогрессивного развития нет» и «с падением древнего мира развитие начинается сызнова; оно опять возвращается к тем первым ступеням, которые уже были пройдены». ЧПОК
Сам Бузескул активно придерживался того же мнения, а вместе с ним и Виппер (Zhmud 116). А кроме них — выдающийся М. И. Ростовцев (1900), который был убеждён, что множество нюансов, касающихся древности, можно объяснить исключительно по аналогии с современностью, — ведь, пишет Жмудь, на его взгляд «развитие древней цивилизации в основном было аналогичным», «отличаясь от современной количественно, не качественно» (Ibid. 122).
Хотя марксизм за пределами стран, в которых он установил свою диктатуру, утратил популярность и всякое влияние ещё начиная с сер. XX в., прогрессивизм нашёл новых последователей в лице самих медиевистов, которым оказалась очень по вкусу идеология, возвеличивающая их традиционно принижаемую эпоху. Согласно Э. Уилсону (Wilson 2002: 1–2), где-то с 60-ых гг. того же века такие люди как М. Блок, Л. Уайт и др. во всеуслышание объявили Средние века «временем технологического развития и прогресса, беспрецедентного для какой-либо предшествующей эпохи». При этом свой тезис они доказывали преимущественно через принижение достижений Античности.
Праздник длился где-то до нач. 90-ых, когда исследователями было доказано, что и самые смелые прежние предположения об успехах древних даже близко не отражали истины: по замечанию И. Морриса (Morris 2013: 251), «последствия распада Римской империи, которые многие исследователи после 1960-ых взяли за правило преуменьшать, теперь зияют ещё сильнее». Как установил Уорд-Перкинс (2005: 118), после гибели империи её бывшим регионам понадобились века, чтобы вернуться к доримскому уровню развития.
Феодализм и вечное возвращение. Согласно Мейеру, вместо линейного прогресса следует говорить о двух последовательно сменившихся циклах, первый из которых, замечает Жмудь (2021: 116), начался во времена Гомера, в эпоху, которой «наиболее соответствует европейский феодализм». И действительно, период, следующий за т.н. «катастрофой бронзового века», иногда называют «греческими Тёмными веками»: как и те, другие, они также были инспирированы великим упадком всех сфер жизни после коллапса прежней, куда более развитой микенской цивилизации.
Вот и Бузескул упоминает «тот период греческой истории», «который некоторые новейшие исследователи не без основания сравнивают с западноевропейским средневековьем» (2005: 122). В числе таковых первым он называет Мейера, который указывал на следующие характерные сходства: «Резкое разграничение наследственных сословий, господствующее положение землевладельческой военной знати, все усиливающаяся зависимость крестьянства» (Ibid. 558–9).
У Гомера описано общество, пребывающее в состоянии самой настоящей феодальной раздробленности. Даже в походе на Трою нет никакого согласия: как отмечает Виппер, «главного басилея плохо слушаются, с ним резко препираются; на войне нет общей команды; битва распадается на схватки отдельных дружин и ополчений, приведенных разными вождями; в свободное время отдельные герои совершают самостоятельные набеги. Иногда кажется, что Агамемнон — настоящий слабый король феодального времени, окруженный могущественными вассалами и часто встречающий их нежелание повиноваться» (1916: 49 ??? 2005: ?). Его власть номинальна, он лишь primus inter pares, «король-сюзерен среди сеньоров-пэров Средневековья» (Ibid. 51 2005: ?). «Многое в быту и понятиях напоминает раннее европейское Средневековье», подытоживает Р. Ю., и в первую очередь это сам casus belli Троянской войны, который когда-то полагали мелочным и нереалистичным — «но если иметь в виду характер этой сеньориальной эпохи, то [он] … окажется вовсе уже не столь фантастичным. Из-за таких … оскорблений семейной чести предводитель действительно способен был двинуть все свое воинство» (Ibid. 43 2005: ?).
Технологическая революция, которой не было. Условный «феодализм» (понятие, в наши дни среди медиевистов вообще-то считающееся уже неприличным) в этом смысле можно назвать неким состоянием «по умолчанию», в которое цивилизация возвращается, пережив упадок. Понятное дело, подобное восприятие оказалось (и продолжает быть) совсем не близко медиевистам, которые, напротив, пытаются его видеть некоей особой технологией, которая просто не могла ещё быть известной Античности. ЧПОК
Наиболее известным апологетом такой точки зрения стал Л. Т. Уайт (1962), убеждённый, что это изобретение стремени позволило коннице вдруг резко начать доминировать над пехотой, что в итоге и привело к появлению рыцарей, и так, собственно, произошёл феодализм.
Насколько можно судить, в отечественных реалиях вообще мало кто в курсе, что последовавшая далее great stirrup controversy полностью разгромила все построения Уайта — при том, что научное сообщество сразу же приняло их весьма прохладно. Уже Дж. Огилви (1966), хотя его критика и была поверхностной, замечал, следуя за Ч. Оманом (1924), что французский конный копейщик смог начать доминировать на поле брани только из-за исчезновения с неё высококачественной пехоты: итак, дело было не в эффективности ударной конницы (mounted shock troops, в контексте наших дней это переводят как «штурмовая группа»), но в некомпетентности её противников.
А вот Б. С. Бакрак позднее (1990) возражал уже так основательно, что, как замечает К. Р. ДеВриз (DeVries 2003: 106–13), «тезис, будто это стремя привело к появлению феодализма, как минимум на настоящий момент мёртв». Ведь, как выяснилось, этот элемент сбруи вообще почти никак не влияет на качества кавалериста.
Однако Уайт не сдавался, теперь в число открытий, без которых немыслим феодализм, записав подкову, которая, как долгое время считалось, появилась не ранее IX – нач. XI вв. Однако вслед за тем, сообщает Ньюфилд, предсказуемо выяснилось, что она была прекрасно известна уже в Античности (2010: 26–7). Проблемой тут, согласно У. Н. Бейтсу (Bates 1902: 401), было то, что железной подкове очень тяжело сохраниться, ведь любой образец должен был давно обратиться в прах под воздействием кислорода. Другое дело бронза: подковы из этого металла были известны не то, что грекам с римлянами, а сразу этрускам, причём найденные в 1897 г. образцы от ок. 400 г. до н.э. уже содержат отверстия, в которых присутствует железная крошка, когда-то явно бывшая гвоздями или заклёпками (Ibid. 338–9).
Chevalier sans tactics et sans discipline. Так очередная попытка выставить феодальную эпоху следствием прогресса и развития по сравнению с предшествующей привела к доказательству совсем противоположного. Причина к ней возвращения оказалась в упадке, катастрофическом падении общего уровня, отчего и случилось возрождение рыцарей.
Действительно, ведь этим словом нередко называют не специфическое явление новоевропейских Средних веков, но вообще любую боевую единицу, которая является эффективной только за счёт контраста с невероятно понизившимся уровнем большинства остальных. Так, А. А. Свечин (1928 [1926]: 24–5), также убеждённый в том, что «в доисторический период Греция переживала феодальный строй», утверждает, что в те времена бой «решается поединком рыцарей, героев обеих сторон».
Его аналогия крайне удачна: ведь гомеровский герой, как и новоевропейский рыцарь — это «человек большой силы духа и тела, развитой с молодости соответственным воспитанием, обладатель прочной репутации», а также «обладатель дорогого … крайне редкого предохранительного вооружения, делающего его неуязвимым для гнущихся и ломающихся копий и мечей простых смертных … такой герой, разумеется, был ужасен, наводил панику на рядовую массу, не сплоченную в одно целое, не имевшую чувства взаимной выручки … Секрет успеха героя заключается в отсутствии сплоченности массы» (Ibid. 27).
То же замечал уже Аристотель: «Без тактического порядка тяжело вооруженная пехота ни к чему не пригодна, и так как в древние времена этого не знали, и не было искусства, то сила войска покоилась на коннице» (Arist. Pol. IV.1323a). Позднее, начиная уже с греческой архаики, всё меняется, однако в затем мы можем наблюдать «вечное возвращение» к описываемой философом ситуации. Так, именитый Г. Дельбрюк (1996 [1900]: 163) сообщает, что «на протяжении всего средневековья … функции … пехоты … ограничиваются рамками вспомогательного рода войск» и вообще она тогда «перестала существовать как тактический организм» (Ibid. 186). Он убеждён, что «в средние века отсутствует такая регулярная армия, какую мы видим в древности и в новейшее время» (Ibid. 151).
Итак, уровень самих рыцарей был впечатляющ только на фоне остальных современников, но никак не в сравнении с древними: тот же Дельбрюк отмечает, что тогда «того, что мы называем дисциплиной, что имели римские легионы и вновь имеют современные армии … не было»; он даже сомневается, «уместно ли это слово здесь» (1996: 157). Ведь «у рыцарства мы не находим ни малейшего намека на упражнения в конном строю, перестроения, повороты», вот и «о сборе … о сигналах и приказах во время боя вообще речи нет, как не упоминается также об обходе флангов, о мерах обеспечения флангов от неприятельского обхода … Рыцарям неизвестны подобные упражнения, как неизвестны им и сигналы на трубах». В итоге «все предоставляется инициативе самого рыцаря» (Ibid. 184–5), и «бой быстро превращается в общую свалку, в которой фланги и фронт не играют больше никакой роли».
Того же мнения придерживался уже Дж. Денисон (2001 [1877]: 113–4), называющий способ тогда воевать «самым первобытным»: «рыцари строились для боя в одну линию, и их тактика состояла в атаке противника полным ходом». Дж. Вербрюгген (Verbruggen 1997 [1954]: 349–50) подтверждает, что тяжёлая кавалерия, которая «безраздельно властвовала в военном деле Западной Европы этого периода», «применяла самую базовую тактику, надеясь прорвать ряды врага одним мощным натиском».
Всё это, собственно, не было секретом уже для автора «Тактики Льва» (нач. X в.), сообщавшего, что «[на Западе] безразлично относятся ко всяким военным хитростям … и полезным военным знаниям … игнорируют боевой порядок, в особенности кавалерийский» (Tac. Leon. XVIII.88). Того же мнения придерживалась и Анна Комнина в «Алексиаде» (п.пол. XI в.), согласно которой «племя кельтов отличается своеволием и нежеланием слушать советы; оно никогда не придерживается ни дисциплины, ни военной науки» (XI.6).
Да большего им тогда и не требовалось, и не было нужды в каких-либо изысках, принцип «и так сойдёт» ещё не встречал наказания. Всё изменилось только к XIV–XV вв., когда, пишет Дельбрюк, впервые «мы снова имеем дело с пехотой, напоминающей фалангу и легионы»; итак, «настоящая пехота снова возникает только у швейцарцев» (1996: 412). Позднее возрождение происходило уже с прямой оглядкой на древность: согласно исследователю (1997 [1900]: 109), «оранцы, изучая древних писателей … создали, опираясь на античную традицию, новую технику строевых учений».
Догнать и перегнать Античность. Успехи Средневековья оказались сильно преувеличены и в других аспектах. Начать, пожалуй, следует с разгрома иконы любого медиевиста, с того, что вспоминается им первым же делом. Речь идёт о водной мельнице, которая, как пишет Уилсон, «якобы была изобретена в II–I вв. до н.э., но не получила широкого распространения до V в. н.э.», да и тогда применялась лишь для грубого помола зерна, что «объяснялось … дегенерирующими (retarding) факторами», присущими Античности. Это, пишет он, «является главным примером, который приводили „примитивисты“ для иллюстрации неспособности античной технологии достичь значимого прогресса». Другое дело Средние века, которым «отмена рабства и победа христианства над анимистическими представлениями о природе позволили преодолеть ограничения, касающиеся использования природных ресурсов» (2002: 2).
Однако этот взгляд, продолжает исследователь, «оказался пленником предвзятости наших источников», которые так редко упоминают эти мельницы до V в. просто потому, что не привыкли много разглагольствовать о вещах для себя повседневных. Иными словами, ex silentio оказывается здесь худшим принципом: ведь наоборот, больше сообщений о чём-либо мы можем начать видеть в период, когда оно уже становится в диковинку.
Всё дело в том, что археология уже с 80-ых без устали откапывает всё новые водные мельницы римской эпохи, а в 1997 г. М. Льюис убедительно показал, что они явно были изобретены не в I или II, но в III в. до н.э., а уже к I в. н.э. применялись древними для вращения механических (кулачковых) молотов (trip-hammers), дробивших руду (Ibid. 3). Кроме того, как сообщают М. Фулфорд и др. (Fulford et al. 2004: 220), крупноплощадные (large-area) молоты, которые римляне использовали при обработке железа, возможно, приводились в движение водой (water-driven).
Ещё в числе якобы достижений Средних веков особо упоминают высокую развитость сельского хозяйства, по сравнению с которой античная будто бы была довольно примитивной. Причинами же таких изменений называется внедрение новых изобретений вроде тяжёлого плуга и трёхполья. На это следует заметить, что даже если таковые и были, сравнение итоговых результатов как-то не впечатляет…
Так, согласно В. В. Самаркину (1976: 117), «в … Римском государстве … урожайность в большей части Италии к I в. н. э. достигала сам-10» (т.е. размер собранного превосходил в 10 раз то, что было посеяно). Это известно в т.ч. из Варрона, который сообщал, что «урожай может быть в одном месте десятикратным, в другом пятнадцатикратным, как в некоторых местах в Этрурии», причём «в Италии, под Сибарисом, обычный урожай, говорят, бывает даже стократным» (Varro Rust. I.44.1–2).
Какой же рост относительно этих чисел покажут Средние века? Как оказывается, довольно высокий… вот только отрицательный. Как следует из того же Самаркина (1976: 117), в эту эпоху «достижения римского земледелия были забыты», отчего «резко (до сам-1,5, сам-2) падают урожаи, сокращаются посевные площади». И хотя, пишет он, в сер. VIII – кон. IX вв. «уже … наблюдается некоторый подъем сельского хозяйства», «не следует преувеличивать масштабы этого процесса». И действительно, сообщает Р. С. Лопез (1976), тогда, в Каролингский период, который он характеризует как «высшую точку варварской эпохи», лучшие урожаи всё ещё приносили 2:1. Дж. Дюби (1974) заключает, что в это время стоило ожидать выхода зерна в пределах от 1,6:1 до 2,2:1. Наконец, А. Верхулст (1990), считающийся оптимистом, установил промежуток между 2:1 и 3:1 (Newfield 2010: 243–4).
К концу эпохи, продолжает Самаркин (1976: 117), «происходит массовый подъем европейского сельского хозяйства», и теперь «наиболее распространенные минимальные урожаи в рейнских землях XII—XIII вв. составляли сам-3–сам-4, в Тоскане XIII–XIV вв. — сам-4–сам-5». Вот так достижения! выходит, что даже если брать Италию в Высокое Средневековье, они едва достигают половины римской типичности.
Впрочем, следует утешиться тем, что причина тут заключалась вовсе не в неумении использовать те самые новые изобретения, о которых говорилось раньше: ведь таковых попросту не было. Как сообщает Т. Ньюфилд (Newfield 2010: 22–3), уверения Верхулста (2002) и других, включая Уайта (1962), будто трёхпольная система (three-course rotation) впервые появляется в сер. VIII в., а получает распространение к IX в., попросту не соответствуют истине, т.к. эта система широко практиковалась уже древними. Согласно Ньюфилду, «утверждение, будто тяжелый плуг и отвал (heavy asymmetrical plow and mould-board) появились в Европе в кон. VIII – нач. IX вв., как теперь доказано, также является ошибочным: ни то, ни другое … не было нововведением Каролингской эпохи, но известно со времён Античности», а если точнее, то «со II в. н.э., если не ранее» (Ibid. 26).
Итак, заключает К. Грин (Greene 2000: 55), «большая часть подлинных средневековых открытий теперь предстают не более чем адаптацией и/или улучшением идей, уходящих корнями в античность: ветряные мельницы, возвратно-поступательные (reciprocating) механизмы, кривошипы (cranks) и корабли каркасной постройки (skeleton-built ships) — всё это имеет четкие классические прообразы». Осознание этого в конце концов «привело к смене отношения медиевистов, некоторые из которых поставили под сомнение … доказательства в пользу „средневековой индустриальной революции“ Ж. Гимпела» (Ibid. 41).
Как теперь стало ясно, после древних никакого прогресса не было и в помине, один упадок. Однако каков был его масштаб? А точнее, насколько высоким являлся уровень затем потерянных достижений Античности? Как сообщает Жмудь, во многом «впечатляющие достижения древности … Западная Европа сумела повторить лишь к XVIII в.» (Zhmud 2021: 123). И действительно, современные исследования, посвящённые рассмотрению того или иного аспекта в Античности, регулярно заканчиваются ремарками в духе, что-де и тут уровень был столь высок, что затем оказался вновь достигнут только в XVIII, а то и XIX с XX вв.
Примеров такого рода настолько много, что придётся привести лишь некоторые из них. Причём начать можно уже со всё тех же древних историков: так, Фукидид, согласно Бузескулу (2005: 134), «стоит уже близко к историографии XIX в.». П. Вен (Veyne 1988 [1983]: 3) сходного мнения о Павсании, которого ставит «наравне с любым немецким филологом или философом XIX в.».
Как уверяет Ч. Ван Вей (Van Way 2016: 263), только «к нач. XIX в. новоевропейцы смогли сравняться … с военно-полевой медициной римлян III и IV вв.». Согласно Уилсону, «римская горнодобывающая технология обеспечивала в I–II вв. н.э. добычу металлов … столь масштабную, что похожих объёмов затем удалось достичь лишь к XIX в.» (2002: 27–8). А всё благодаря использованию гидравлических технологий — тех самых, которые у древних якобы были совершенно не развиты по сравнению со Средневековьем. Однако в действительности и они «не были затем превзойдены вплоть до XIX в.» (Ibid. 31).
Знаменитый анализ выбросов, которые сохранила вечная мерзлота в Гренландии, проведённый С. Хонгом и его коллегами (1994, 1996), в отложениях I в. н.э. показывает рекордное содержание серебра, свинца и меди. Из чего следует, продолжает Уилсон, что римлянами того времени эти металлы выплавлялись «в объёмах, которые затем не были достигнуты вновь до начала Индустриальной революции» (т.е. кон. XVIII в.) (Ibid. 25). Но древние умели не только добывать и плавить: согласно Д. Симу и Х. Камински (Sim & Kaminsky 2012: 1), «уровень технологий и понимания римскими кузнецами методов обработки и обращения с железом не уступали европейским как минимум до XIX в.». Впрочем, броня, которую они при этом изготавливали, как сообщают Фулфорд, Сим и др. (Fulford et al. 2005: 248–9), не превосходила качеством новоевропейскую вт. пол. XVI в., находясь по целому ряду параметров на уровне «всего лишь» начала этого века.
Как замечает П. Темин (Temin 2013: 259–60), уже начиная со знаменитого А. Мэддисона при вычислении исторического ВВП принято отдельно определять его для самого выдающего региона Римской империи, Италии. Который затем следует сравнивать аналогично с самыми экономически развитыми странами Нового времени — Голландией и Англией. Рассуждая именно таким образом, Э. Ло Кашио и П. Маланима (2009) определили, что подушевой ВВП Италии в I в. н.э. составляет 1400 долл. 1990 г. Поскольку Maddison Project Database (Bolt et al. 2018) от 2018 г. оперирует долл. США 2011 г., для сравнения с её данными следует умножить это число на коэффициент инфляции 1,721, получив 2409 долл. Похожих значений Голландия достигла лишь в нач. XVIII в., а Англия — в нач. XIX вв. (Впрочем, сам проект предлагает для Италии I в. число скромнее: 1546 долл., а до него Голландия добралась раньше, уже в нач. XVI в., тогда как Англия — в кон. XVII в.) Разумеется, следует помнить о некоторой шаткости любых таких моделей — однако в то же время не забывать и о том, что они к подобным выводам приходят вовсе не в одиночку, и, таким образом, речь идёт о согласии великого множества независимых методов исследования. ЧПОК
Похожее сообщает Дж. Обер (Ober 2015: 80), согласно которому «ряд аспектов греческой (или, по крайней мере, афинской) экономики V и IV вв. до н.э. находится на уровне наиболее развитых доиндустриальных стран — таких как Голландия и Англия XV–XVIII вв.». Так, уровня урбанизации классической Греции (как в плане абсолютной численности городского населения, так и в процентном соотношении к общей массе людей) Англия и Уэльс «достигли … только в первые годы XIX ст.» (Ibid. 87). Хотя население Греции в период с IX по IV вв. выросло в 10 раз, в Афинах это сопровождалось ростом подушевого ВВП на 0,6–0,9% в год, что превосходит 0,5% Голландии в 1580–1820 гг. (Ibid. 83).
Дж. Крон (Kron, in Harris et al. 2016: 357–8) указывает, что по Андокиду πεντηκοστή, налог в 2% на торговлю в Пирее в 404/3 г. принёс 36 талантов (Andoc. I.133–4 Myst.), подразумевая тем самым, что облагаемые налогом импорт и экспорт (т.е. не считая ту торговлю, которой была дарована ἀτέλεια) составили 1,8 тыс. талантов или 10,8 млн драхм (и это ещё во время кризиса после поражения в войне). Для сравнения, в Венеции 6% налог дал доход в 65 тыс. дукатов в 1584 г., из чего следует оборот в 3,35 млн драхм (переведённых из дукатов по покупательской способности зерна). Кроме того, для 425 г. известно, что афиняне собирали с союзников по симмахии до 1,5 тыс. талантов (IG I³ 71.181), однако ок. 413 г. заменили этот сбор на 5% налог с морской торговли, который был как минимум не меньше: ведь сообщающий об этом Фукидид говорит, что «таким образом афиняне надеялись увеличить свои доходы» (Thuc. VII.28). Из чего получается, что торговый оборот Делийской лиги, не считая Афин, составлял тогда не менее 180 млн драхм. Таким образом, оборот Великой Афинской республики в целом в кон. V в. до н.э. превосходит таковой у Венецианской в кон. XVI в. н.э. более чем в 57 раз. Что, впрочем, вновь весьма условно, однако опять-таки вносит вклад во вполне определённую картину. ЧПОК
Как следствие, замечает Ф. де Каллатай (Callataÿ 2012: 74), греки (или, как минимум, афиняне и Эгеида в классику/эллинизм) демонстрируют «уровень качества жизни, недостижимого до самого недавнего времени», и, «что ещё важнее, при сравнении некоторых нюансов мы уже не ограничиваемся прежде считавшимся неодолимым рубежом Индустриальной революции, но двигаемся дальше, достигая XIX и XX вв., причём и тогда результаты порой склоняются в пользу Древней Греции». Например, согласно данным Дж. Крона (2005), греки питались как лучше, так и разнообразнее, нежели англичане даже в XVIII–XIX вв., что следует уже из разницы в росте в 10,5–14,9 см в пользу греков (Ibid. 64). Что и немудрено, ведь, согласно Моррису (2013: 72), прежние модели греческого сельского хозяйства, которое видели его крайне неэффективным, уже с 80-ых уступили новым, согласно которым «в период с V по II вв. … сухопольное земледелие приносило урожаи, не превзойдённые затем как минимум до XIX в.»
Впрочем, наверняка всё это доставалась одной только крохотной верхушке угнетателей, тогда как основная масса людей нищенствовала? Однако ничуть, и, по Каллатаю (2012: 72–3), «распределение богатства в Греции было более равномерным, чем во многих западных странах XIX и XX в.», а обширный средний класс составлял 40–60% населения. Такие измерители неравенства как коэффициент Джини и кривая Лоренца в случае греков всякий раз демонстрируют показатели, до которых далеко и современности; исключением оказываются разве что иногда США 1950-ых, но никогда — нынешние. ЧПОК
Как следует из Обера (2105: 89), «несмотря на всю интенсивную археологическую разработку, так и не появилось никаких свидетельств … [что] греческие города классического периода знали застройку мелкими или убогими (squalid) жилищами … маловероятно, чтобы трущобы (slums) могли ускользнуть от нашего внимания», из чего следует вывод, что их просто не существовало. И действительно, согласно Каллатаю (2012: 66–7), медианный размер дома в классической Греции был не менее 200 м² — что в благополучных, что не очень городах. При этом на Делосе 81% населения жил в домах подобного размера, и похожей ситуация будет для Бостона в XVIII в., а вот в сегодняшней Англии таких лишь жалкие 5%. ЧПОК
Ну вот, а вы говорите, что древних какое-то там Средневековье превосходило! Куда там ему, если и последние 2–3 века не во всём смогли.
Так вновь оказывается прав Ницше, замечавший, что «всё завоеванное нами сегодня … всё это было, всё это уже было более двух тысяч лет назад! … Мгновение, и от всего осталось одно воспоминание! … вдруг засыпано, разрушено» («Антихрист» 59).
Морозная история. Тут следует ненадолго вернуться к понятию «фоменковщина», заметив, что именно рассуждения в вышеописанном духе на моей памяти чаще всего клеймились таким образом. Хотя и понятно, что в наши дни многие так уже стали назыть вообще любое рассуждение на историческую тему, с которым в чём-либо не согласны, всё же весьма иронична внутренняя парадоксальность такого обвинения.
Ведь своеобразные изыскания Фоменко, или, точнее, ещё Морозова, были в своё время вызваны к жизни неспособностью этих авторов и их последователей принять тот факт, что античная цивилизация могла настолько превосходить последующие времена. Иначе говоря, им показалась попросту невероятной тысяча лет стагнации Средневековья, потому-то они и объявили официальную версию истории выдумкой, предложив ей замену.
Итак, в самой ситуации сокрыт юмор, поскольку тот, кто отвергает сведения о достижениях и успехах эллинов и римлян на уровне XVIII–XIX в., называя это «фоменковщиной»… именно, сам же ею оказывается и занят.
Новое Средневековье. Общий же вывод ясен: представления о Средневековье среди масс и не только являются целиком мифологизированными, начиная с сомнительной историографической картины и заканчивая заблуждениями и натягиваниями, вызванными злонамеренной идеологией. Непросто затем из люда всё это вытряхнуть, заменив чем-то более объективным, ведь вовнутрь оно помещается гораздо более эффективным аппаратом, с которым несравнимы усилия тех, кто пытается мифы развенчать.
Любопытно, что тем самым эпоха как бы вновь становится Тёмными веками, сопротивляющимися своему изучению. При этом характерно, что само это понятие, как указывает Ван Вей (2016: 261), «подразумевающее падение в варварство, стало неполиткорректным», как и «Возрождение». Предлагается как бы считать, что все культуры и периоды одинаково хороши, а Средние века, несмотря на все доводы, получаются-де не хуже, а просто «иными», — по-видимому, примерно как умственно отсталых теперь кое-где называют «особыми».
Согласно Уорд-Перкинсу (2005: 182), говорить о том, что в некий исторический период, мол, был упадок (decline), вообще стало не комильфо comme il ne faut pas, тогда как упоминать подъём (rise) — это всегда пожалуйста. Ничего плохого больше не происходит, все изменения становятся сплошь позитивными.
Легко понять почему как минимум для государственной идеологии куда приятнее идея прогрессивизма: ведь он по определению возвышает настоящее, поддерживает the current thing. Прошлое же при этом используется как пугало: «Вы что, хотите назад, в 90-ые в рабовладение?» Циклы же, напротив, угрожают и пугают, поскольку не исключают возможности (или даже подразумевают её), что и с нынешнего нашего пьедестала мы можем оказаться бесцеремонно сброшены, а весь наш мир достижений — в мгновение «засыпан и разрушен».
Уорд-Перкинс называет «очень опасным такой взгляд на прошлое, которое избегает разговора о кризисах и упадке», настаивая на том, сколь немаловажно не забывать, что когда-то уже существовал мир, донельзя напоминавший наш, гибель которого «сопровождалась упадком во всех областях такого масштаба», который сам историк, как признаётся, искренне желает никогда не пережить: тогда «была уничтожена комплексная цивилизация, отбросив население Запада к доисторическому уровню» (Ibid. 183). Как легко заметить, он намекает, что столкнуться с чем-то в таком духе нам, возможно, всё-таки придётся, а он лишь надеется, случится это уже после него…
Античный мир рухнул в небытие безо всякого предупреждения, никто там ничего подобного просто не ожидал. «Даже перед самым концом римляне были уверены не менее нас с вами, что их мир будет существовать без конца, никак не изменяясь. Они ошиблись. Было бы мудро не повторять их самодовольства» (Ibid.).
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
Е. А. Косминский, Историография средних веков, М.: Издательство МГУ, 1963
О. Л. Вайнштейн, Историография средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала средних веков до наших дней, М., Л.,: Госсоцэконизд, 1940
О. Л. Вайнштейн, Западноевропейская средневековая историография, М., Л.: “Наука”, 1964
В. П. Бузескул, Введение в историю Греции. Лекции по истории Греции. Обзор источников и очерк разработки греческой истории в XIX и в начале XX в., СПб: “Коло”, 2005 [1904]
Р. Ю. Виппер, История Греции в классическую эпоху IX—IV вв. до Р. Х., СПб.: “Коло”, 2005 [1916]
J. Ober, The Rise and Fall of Classical Greece, Princeton & Oxford: Princeton University Press, 2015
F. de Callataÿ, “Le retour (quantifié) du 9;miracle grec 39;,” in Stephanèphoros de l’économie antique à l’Asie Mineure: hommages à Raymond Descat, K. Konuk, ed., Bordeaux: 2012, pp. 63–76
P. Temin, The Roman Market Economy, Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013
B. Ward-Perkins, The Fall of Rome and the End of Civilisation, Oxford University Press, 2006
С. Van Way 3rd., “War and Trauma: ';A History of Military Medicine9;,” Missouri medicine, 113 (4), 2016, pp. 260–263
А. А. Свечин, Эволюция военного искусства. Том I, М., Л.: Военгиз, 1928 [1926]
Д. Денисон, История конницы: в 2 кн. Кн. 1, М.: АСТ, 2001 [1897]
K. DeVries, Medieval Military Technology, Broadview Press, 2003
Г. Дельбрюк, История военного искусства в рамках политической истории. Том третий: Средневековье. СПб.: Наука; Ювента, 1996 [1900]
Г. Дельбрюк, История военного искусства в рамках политической истории. Том четвёртый: Новое время. СПб.: Наука; Ювента, 1997 [1900]
В. В. Самаркин, Историческая география Западной Европы в средние века, М.: “Высшая школа”, 1976.
М. Фуко, Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы, М.: Ad Marginem, 1999 [1975]
J. P. Roth, The Logistics of the Roman Army at War (264 BC – AD 235), Leiden: Brill, 1999
Л. Я. Жмудь, Наука, философия и религия в раннем пифагореизме, СПб: ВГК, “Алетейя”, 1994
I. Wood, The Merovingian Kingdoms 450–751, London and New York: Longman, 1994
K. Greene, “Technological Innovation and Economic Progress in the Ancient World: M. I. Finley Re-Considered,” The Economic History Review, New Series, 53(1), Feb. 2000, pp. 29–59
G. Kron, “Classical Greek Trade in Comporative Perspective,” in The Ancient Greek Economy: Markets, Households and City-States, E. M. Harris, D. M. Lewis and M. Woolmer, Eds. Cambridge University Press, 2016, pp. 356–380
L. Llewellyn-Jones, “Hollywood’s Ancient World,” in A companion to Ancient History, A. Erskine, ed., Wiley-Blackwell, 2009
B. Smalley, Historians in the Middle Ages, NY: Thames and Hudson, 1974