Как проиграть, имея 23-кратный перевес: метод Боудикки

Требование «не мешать историю с политикой» незамедлительно выдаёт в его авторе дилетанта, поскольку профессионал, занятый изучением ушедших времён, первым же делом твёрдо уясняет себе, что историография не существует вне идеологии и пропаганды. Историки вроде Фукидида, беспристрастные и объективные, редки, как смущение гетеры. В основной же своей массе они уже с древнейших времён, рассказывая о событиях прошлого, искажали дела минувших дней для нужд ежеминутных политических целей. Греки выдумывали, будто опираются на знания Египта, римляне утверждали, что происходят от троянцев, европейцы убеждали друг друга, что они потомки атлантов и арийцев. Ничтоже сумняшеся жившим давным-давно людям приписывали мышление, которого у них быть никак не могло.

Полностью фантастичен образ Боудикки как защитницы своей родины от иноземных захватчиков. Так начали мыслить только в XIX веке, и именно тогда была рождена эта версия мятежной царицы. Так родился национальный миф. Он давно отслужил цель, ради которой был сочинён, и сейчас уступил место актуальной повестке. Теперь Боудикку изображают борцом с патриархальными угнетателями. И опять же делают всё это вполне профессиональные дипломированные историки. Так что историю этой воинственной женщины никак не поведать, если не деконструировать и не пересобрать её образ заново. Разумеется, можно было попросту пересказать вам то, что вы можете прочитать в любом другом историческом паблике на выбор, но мы пойдём другим путём.

Пару слов также стоит сказать о тех, кого в наши дни называют традиционалистами. Они считают, что нынешняя эпоха во многом уступает некоторым из предыдущих, и что следует внимательно присматриваться к былому, по возможности возрождая утерянное знание веков. Но если этой эпохой избирается Античность, то оказывается, что на таком традиционализме построена наша цивилизация. Рим ещё не успел пасть, а на него уже начали смотреть снизу вверх и мечтать вернуть его достижения. Знание истории и культуры Античности по сей день считается синонимом классического образования. В последние полтора века мы вернули то, что было для древних повседневным: многоэтажки, супермаркеты, водопровод, медицину, всеобщую грамотность, массовый спорт, пенсии, пособия и многое другое. Во многом восторжествовал и римский взгляд на мир, согласно которому в идеале, который можно и нужно воплощать в жизнь, границы цивилизации совпадают с краями самого нашего мира, а чужеродная культура имеет право существовать только в виде дополнения к собственной и по тем правилам, которые ей диктуют. Подобные взгляды именуют глобализмом. Однако что-то пошло не так в последние десятилетия, и сейчас мыслить так, как описано выше, практически незаконно. Ныне считается, что Гераклит ошибался, когда считал, что ошибаются все по-разному, а правильный ответ всегда один, и поставили считать, что плохого не бывает, есть просто другое, дозволив каждому впадать в варварство сколько ему вздумается. Даже античная манера инкорпорировать особенности чужой культуры, обозванная «культурной апроприацией», теперь под запретом. Неудивительно, что Рим так неприятен нынешним лево-либералам, и за поражения его врагов, таких, как Боудикка, они переживают как за свои собственные.

Спрашивать, какое римляне право имели завоёвывать Британские острова, жители которых спокойно могли бы обойтись и без римлян, это всё равно что вопрошать, какое право у льва охотиться на антилопу, которой и без того неплохо. Столкновение двух миров было неизбежно, поскольку, как позднее заметил Маккиавелли, «поистине, страсть к завоеваниям — дело естественное и обычное», а для античной культуры это было верно тем более.

Римляне не верили, что у их государства существуют границы, вернее, считали, что они совпадают с краями самого мира, они полагали, что независимость соседей это недоразумение, а их варварство и скотство — это недосмотр, и старательно исправляли ситуацию. Они словно вознамерились цивилизовать весь мир, до них пребывавший в полнейшем ничтожестве и опустившийся в него вновь после того, как римляне ушли. А когда античное наследие стали по крупицам восстанавливать, было удачно сказано, что цивилизация возможна только там, где ступала нога римского легионера.

Выкорчевать «свой, особый путь», римляне прибыли и в Британию. В своё время на остров вторгался сам Юлий Цезарь, но у него не было ни времени, ни возможности закрепиться там. А вот при императоре Клавдии бриттской независимости был положен конец. Менее чем за 20 лет (в 43-60 годах н.э.) большая часть острова была покорена.

Скорость, с которой местные были ассимилированы римлянами и сами стали называться таковыми, указывает, что им вполне по вкусу пришлись импортные достижения цивилизации. Немедленно была истреблена такая самобытность и особая местная духовность как кровавые человеческие жертвоприношения и каннибализм, которые веками практиковались кельтами. Прекратились и междоусобицы, у диких культур неизменно приводящие к ужасающей смертности среди мужского населения. Потери, понесённые местными в ходе сопротивления римлянам, по сравнению с этими числами совершенно незначительны. К счастью для варваров, их мнения никто и не спрашивал, как никому не приходит в голову спрашивать малых детей. Только потом, во времена романтизма и присущего ему иррационализма, сопротивление здравому смыслу было прозвано «героической борьбой с оккупантами», а Боудикке был поставлен памятник.

При этом во время собственно завоевания римлян никто захватчиками считать и не думал. Понятие национальности пока было знакомо только грекам и римлянам. Обществу же кельтов, представлявшему собой нечто среднее между феодальным и общинным обществом, такое мышление было чуждо. Они и не думали объединяться против римлян. Признавалась власть сильного, будь то власть местного царя или римского императора. Этой власти бросали вызов только если считали, что она уязвима, или же по личным причинам, ведь в условиях феодализма войны чаще всего представляли собой нечто вроде ссоры между двумя царями, их личную потасовку, на которую они привели разбираться свои войска. Боудикка подняла своё восстание как раз из-за нанесённого ей оскорбления. Античные люди, по своему обыкновению, старались, когда это возможно, покорять аборигенов не силой оружия, но вести экспансию дипломатией. Так, римляне принуждали иноземных царей избирать римских правителей своими наследниками, после чего земли бывших королевств интегрировались в империю. В своё время подобным образом была унаследована Цезарем Вифиния, и аналогично вышло с мужем Боудикки, царём Прасутагом. В списке претендентов на его царство, помимо императора Нерона, были ещё две дочери, но римляне отказывались признавать возможным какое-либо наследование кроме агнатического, то есть чисто мужского.

После смерти царя его земли перешли во владение римского народа, как и царская казна. Её, однако, не хватило, чтобы покрыть немалые долги, которые бритты задолжали видным гражданам (в частности — знаменитому философу-стоику Сенеке они должны были около 10 миллионов сестерциев). Брать ссуды местные были вынуждены для того,чтобы оплачивать свою же романизацию: строительство городов, амфитеатров, вилл, обучение своих детей. Римляне и не думали тратиться на улучшение жизни аборигенов, об этом полагалось задуматься самим облагораживаемым.

Чтобы взыскать недостающие средства, римляне дополнительно грабили должников. Их имущество было конфисковано, также многие их них были проданы в рабство. Боудикку высекли плетьми, а над её дочерьми надругались коллекторы — римские легионеры.

Собственно, это и послужило причиной для поднятия восстания, которое по сути обратилось в полицейскую спецоперацию по наказанию насильников, не более и не менее. Никакая забота о благе народа Боудиккой не руководила, не было у неё в руке и знамени борьбы против иноземного вторжения. Именно осознание этого заставляет некоторых современных исследователей (Gillespie C., Boudica: Warrior Woman of Roman Britain, 2018) считать, будто бы Боудикка предвосхитила, по их мнению, движение #metoo, то самое, что связано с рядом признаний женщин всего мира в том, что они подвергались насилию, и с последующим крестовым походом против виноватых, которых подвергали травле без разбору, несмотря на то, что ни о каких доказательствах и речи не шло. В очередной раз Рим оказался по другую сторону баррикад от лево-либералов вместе со своим принципом praesumptio innocentiae. Итак, подобно адептам движения #metoo, Боудикка схожим образом принялась без суда и следствия наказывать всех, кто попадался ей под руку, а, кроме того, поднятое ею rabble изнасиловало намного больше женщин, не говоря уже о том, что на своём пути повстанцы сожгли до основания три города, в числе которых был Лондиний.

Не был пощажён даже Веруламий, население которого почти целиком состояло из бриттов. Всего в городах и в сельской местности было истреблено около 70 тысяч человек (Dudley D.R., Webster G. The Rebellion of Boudicca считают, что это не преувеличаение) с особой жестокостью: их сажали на кол, распинали, приносили в жертвы богам и т.д. Головорезы Боудикки «не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать» (Тацит). Если припомнить старый как мир принцип ока за ока и зуба за зуб, то можно сказать, что за зуб Боудикка решила вырвать челюсть, причём, если принять позицию лево-либералов, она вырвала челюсть свою собственную, опорочив и надругавшись над несравнимо большим числом женщин. Так что же, быть может, параллель с #metoo имеет тот смысл, что Боудикка сражалась за то, чтобы в случае её победы положение женщин в Британии значительно улучшилось? Это может быть верно только отчасти. В том, что касается личной безопасности, это ни в коем случае не так. Кельтские племена регулярно воевали между собой, и победитель неизменно насиловал женщин побеждённого. Римский мир положил конец этому.

Боудикке удалось добиться таких выдающихся разрушений вовсе не из-за её тактических умений, которыми она не обладала, но только лишь потому что основные силы Рима были заняты окончательным решением друидского вопроса.

Один из лучших полководцев того времени, Светоний Паулин, в это время покорял остров Мона в Уэльсе, где находился последний оплот друидов, вечно интриговавших против римского владычества. В долгосрочной же перспективе восстание иценов было обречено. И всё же пока им везло. IX легион под командованием легата Петиллия Цериала неудачно попытался помешать восставшим бриттам, но был совершенно подавлен численным превосходством противника, его пехота оказалась истреблена, лишь конница сумела спастись.

Это придало Боудикке ещё больше наглости, и её банда с новыми силами принялась за свои злодеяния, «как бы в пред­виде­нии, что их не мину­ет воз­мездие, и зара­нее отмщая себя» (Тацит).

И это воздаяние было уже близко. Светоний мчался к Лондинию во главе своей конницы, оставив позади пехоту. Он надеялся удерживать этот город до подхода II легиона, однако его командующий, префект Пений Постум, побоялся разделить судьбу Петиллия и IX легиона, и не подчинился приказу. Поэтому Светонию пришлось оставить город на берегу Темзы, забрав с собой всех, кого он мог. Оставшиеся в Лондиние жители были истреблены, а от города не осталось и камня на камне.

Полководец тем временем с пользой для себя употребил время, потраченное бриттами на преступления. Он уверенно собирал войска и в его распоряжении оказались XIV легион, остатки XX-ого и вспомогательные войска (ауксиларии), которые Светоний набрал из ближайших фортов, всего около 10 тысяч человек. Противостояло же ему 230 тысяч (по оценке Тацита и Frere S. Britannia. A history of Roman Britain, 1991; по другим — не менее 80 тысяч).

Впрочем, вся эта «армия» представляла собой сброд, никакому военному искусству не обученный, вооружённый порой только лишь палками и камнями и слишком привыкший резать тех, кто не оказывает им сопротивления, а потому, столкнувшись с настоящей силой, должен будет легко побежать. Именно это сообщил своим войскам Светоний, воодушевляя их перед битвой, точное место которой не установлено.

В свою очередь, Боудикка также произнесла речь, воодушевляя свои войска умереть за поруганную честь её дочерей, которых активно демонстрировала своим людям. Она считала, что римляне обречены и загнаны в угол, отступать им некуда, ведь Светоний расположил свои войска в ущелье, защищённом с тыла и флангов лесом, дабы исключить возможность засад и окружений, нивелируя численное преимущество противника, которого «было такое множество, как никогда ранее, и они были пре­ис­пол­не­ны такой само­уве­рен­но­сти, что взя­ли с собою жен, дабы те при­сут­ст­во­ва­ли при их победе, и поса­ди­ли их на повоз­ки, нахо­див­ши­е­ся у кра­ев поля» (Тацит), чтобы исключить любые шансы врага на отступление. Однако этот манёвр в итоге обернулся против его же авторов.

Когда время пришло, ицены устремились на легионеров прямо в лоб с криками и улюлюканьем, однако те стояли крепко, не ломая строй и защищаясь щитами, встречали наступавших тучей точно бросаемых дротиков.

Это пошатнуло ряды бриттов, в которые затем вонзился принявший форму клина легион, прорезаясь сквозь врага, как нож сквозь масло. Легионеров поддержали ауксиларии и конница, протыкая неприятеля удлинёнными копьями и сминая на своём пути всякое сопротивление.

Потерявшие всякие остатки организованности бритты не выдержали и обратились в бегство, однако путь им прекратили обозы с их же семьями. Римляне загнали противника в им же расставленную ловушку и принялись истреблять его без всякой жалости, не щадя никого, кто бы ни попадался им на глаза, припомнив бунтовщикам уничтоженные города.

Погибло около 80 тысяч бриттов, тогда как римляне «поте­ря­ли лишь око­ло четы­рех­сот уби­ты­ми» (Тацит). (Эти числа принято считать не совсем достоверными, но в целом с ними соглашаются.) Таким образом, счёт сровнялся.

Боудикка бежала и бесславно закончила свою жизнь, префект Постум, узнав о блестящей победе римского оружия, в котором он мог бы принять участие, бросился на свой меч, а Светоний, усилив свои войска присланными Нероном подкреплениями, огнём и мечом прошёлся по мятежной Британии, выкорчёвывая из неё неповиновение. Император, активно интересовавшийся происходящим, счёл нужным заменить Светония, не желающего останавливать кровопролитие, на более гуманного наместника. В конечном итоге в Британии наступил мир и покой, и она мирно просуществовала в составе империи вплоть до начала вторжения англосаксонских племён.

Много позднее, уже во времена романтического национализма, в честь Боудикки в Англии был установлен памятник в пример двум другим, посвящёнными Верценгеториксу во Франции и Арминию в Германии. Сходство у этих персонажей заключается в том, что обо всех них гордые своими героическими предками народы узнали из написанных теми, с кем эти предки сражались. Однако, в отличии от Боудикки и Верценгеторикса, Арминий победил, совершив невозможное в ходе битвы в Тевтобургском лесу и тем остановив римское завоевание. Это навсегда определило судьбу Германии, которая осталась совершенно варварской по духу. Игры романских народов, в которые они играли всё Новое время, неизменно воспринимались германцами за чистую монету. В конце концов англичане изобрели арийскую теорию, от которой благополучно избавились, когда она отслужила своей цели, покорению Индии. Немцы же, принявшиеся донашивать эту сброшенную идею, вообразили, что в ней вся суть и состоит…

Основные вопросы, которые поднимает статья:
1. Какие существуют представления о восстании Боудикки? Как они сформировались?
2. Какие мотивы двигали Боудиккой?
3. К каким изменениям в Британии привело римское завоевание?