Я больше всего на свете люблю пароходы…
Клименченко Юрий Дмитриевич родился 6 мая 1910 г. в Петербурге в семье студента и народной учительницы. До 1917 г. семья жила в Петрограде – отец работал инженером-строителем, а мать преподавала в Лермонтовской народной школе. До 1921 г. мать с Юрием жили в Воронеже и в 1921 г. вернулись в Петроград. В 1927 г. после окончания советской школы 9-летки № 72 работал чернорабочим на мелких стройках города. В 1928 г. Юрий поступил в Ленинградский морской техникум на судоводительское отделение. Через год он был отчислен «за самовольный уход с вахты на учебном судне «Товарищ». В 1920 – 1933 гг. Юрий Клименченко служил матросом на судах БГМП. В 1933 г. он был восстановлен в ЛМТ. После окончания ЛМТ служил на судах БГМП на командных должностях, с 1937 г. – старшим помощником капитана. 22 июня 1941 г. пароход «Эльтон», на котором старшим помощником капитана служил Юрий Дмитриевич, находясь под разгрузкой в порту Штеттин, был захвачен немцами и экипаж интернирован. До 26 апреля 1945 г. экипаж «Эльтона» вместе с моряками шести советских судов находился в концентрационных лагерях и тюрьмах фашистской Германии. 8 июля 1945 г. Юрий Дмитриевич вместе со всеми моряками вернулся в Ленинград, а 31 августа 1945 г. был арестован органами МГБ и в течение 9 месяцев проверялся органами МГБ. После проверки был освобожден, реабилитирован и возобновил службу на судах БГМП в должности капитана судна (с 1946 г.). С ноября 1949 г. служил капитаном на судах Главвостока МРФ. 13 октября 1975 г. капитана дальнего плавания, писателя-прозаика Юрия Дмитриевича Клименченко не стало. Он похоронен на кладбище в Комарово.
Начало литературной деятельности Юрия Дмитриевича Клименченко относится к 1938 г. Он является автором рассказов, повестей, романов, связанных с историями и воспоминаниями самого Юрия Дмитриевича. Он является автором таких поизведений, как «Истинный курс» (повесть); «Открытое море» (рассказы); «Штурман дальнего плавания» (роман); «Неспущенный флаг» (очерки); «Неуютное море» (повесть); «Чужой ветер» (повесть и рассказы); «Перышки в океане» (повесть); «Дуга большого круга» (повесть); «Золотые нашивки» (повесть); «Голубая линия» (повесть); «Корабль идет дальше» (повесть); «Жизнь и приключения Лонг Алека» (роман); «Штурман дальнего плавания» (повесть).
Вот небольшие отрывки из документальной автобиографической повести Юрия Дмитриевича Клименченко «Корабль идет дальше».
«Рано утром 22 июня в каюту вбежал матрос Шкарин: « Все судно занято немецкими военными моряками! Нас выгоняют из кают! Что делать?!». Мы выбежали на палубу. Морской офицер уже приказывает моему капитану: « Немедленно опустить флаг! Понимаете?». Иван Иванович отвечает по-немецки: «Понимаю. Мы не подойдем к своему флагу. Здесь территория Советского Союза и команда выполняет только мои распоряжения». Офицер иронически улыбается и командует подскочившему старшине: «Бегом! Спустите этот флаг!». Старшина глядит на офицера, на нашего капитана, и в его глазах я улавливаю не то сожаление, не то смущение. Может быть потому, что он сам моряк и понимает всю подлость происходящего. Это длится какую-то секунду, потом он щелкает каблуками и бежит к флагштоку. Что-то больно сжимает мне сердце. Сейчас сорвет флаг! Но старшина медленно спускает красное полотнище, сворачивает и кладет в каску…
События на «Хасане» разворачивались так же стремительно, как и на «Эльтоне». Я видел, как два немецких матроса вывели Балицкого (капитан «Хасана»), поставили на палубе, уперев автоматы ему в спину. Капитан стоял гордо, подняв голову, заложив руки назад. К нему подошел офицер и что-то сказал по-немецки. Балицкий покачал головой: « Не понимаю». Откуда-то появился человек в штатском и на ломаном русском языке предложил: « Спустите флаг, капитан. Ваше судно принадлежит теперь Великому Рейху». Балицкий сделал отрицательный жест: «Ни я, ни один из членов моего экипажа до флага не дотронется. Мне не известно, что наши страны находятся в состоянии войны. И все, что вы тут творите, — насилие»…
Появляется офицер в высокой фуражке с хлыстиком в руках. Он что-то кричит солдатам. Они мигом разбегаются от кладовки и принимаются загонять моряков по каютам. Повсюду слышится: «Пять минут на сбор! Шнель! Шнель! Грязные свиньи!». Ко мне в каюту попадает молодой ефрейтор. Он тоже орет мне: «Шнель!» — и жадно наблюдает за тем, как я бросаю свои вещи в чехол из-под матраса…
На берегу уже выстроена почти вся наша команда. По трапу под охраной эсэсовцев спускаются моряки с «Хасана». Их строят отдельно. Где-то фырчат машины. Я оборачиваюсь. Позади стоят несколько грязных самосвалов. Наверное, для нас. Моряков еще раз пересчитывают, и главный конвоир орет: «Марш!» Нас загоняют в самосвалы. Машины трогаются…
Еще несколько минут бешеной езды, и машины останавливаются у серого, мрачноватого здания. По виду какая-то казарма. Нас заводят внутрь, в большой спортивный зал — и вдруг неожиданность. Мы встречаемся с командами двух наших судов «Днестра» и «Волголеса», тоже захваченных в Штеттине. Рукопожатия, объятия, возгласы. Нас стало больше, и от этого мы стали сильнее. Первый обмен мнениями. Мы сидели в этом огромном спортивном зале прямо на полу, — о стульях и столах немцы не позаботились, — прижавшись друг к другу…
Долго спать не дают. Опять истошные крики: «Шнель! Лос!», алюминиевые кувшины с эрзац-кофе, микроскопический кусочек хлеба на завтрак, погрузка в машины и полчаса сумасшедшей езды. Нас привозят за город, и машины останавливаются у смолисто-желтых бараков, обнесенных колючей проволокой. Часовой распахивает ворота, и машины въезжают в лагерь. По-видимому, это наше новое жилье…
Нельзя убить всех сразу. Фашисты решили убивать поодиночке, голодом. Комендант не сворачивая идет по этому пути. Двести граммов свекольного хлеба, крапива, ботва, гнилая брюква, десять граммов маргарина. Так изо дня в день. Кто выдержит? Капитаны судов Балицкий, Богданов, Ермолаев, Новодворский выступают с письменным протестом, составленным по всей форме международного права, в защиту своих команд. Они требуют смены режима военнопленных на режим интернированных, улучшения питания, человеческого отношения. Они имеют право это требовать. В одном из справочников нашли параграф: «…экипаж судна, застигнутый войной в порту неприятеля, в случае интернирования, имеет право на привилегированное содержание… неприятель обязан их нормально кормить, не должен заставлять работать, экипажи имеют право на получение посылок от международного «Красного Креста», могут обмениваться письмами с родными» и т. д. Как это все далеко от действительности! Комендант лагеря вне себя от ярости…
Вайсенбург дождался своей очереди. Война пришла в городок. В ночь на двадцать первое апреля 1945 года нас подняли. По коридорам и камерам метались унтера с карманными фонарями — в сети не было тока. Совсем рядом грохотали орудия. В окнах дрожали стекла. В небо взметывались красные отблески. Спешно на плацу построили военнопленных и вывели их из замка. Тотчас же под сильнейший охраной на плац стали выводить моряков. Там в каре стояли солдаты гарнизона. Вейфель в непромокаемой накидке и с автоматом через плечо строил моряков внутри каре в длинную узкую колонну, по четыре человека в ряд…
Кончился ИЛАГ-13. Единственный лагерь советских интернированных среди множества других лагерей, расположенных на территории Германии…
«Коменданту ИЛАГ- 13. 22 апреля 1945 года. Руперсбуш.
Господин комендант, в связи с принятием вами решения об эвакуации лагеря советских интернированных мы, капитаны советских судов, не касаясь принципиальной стороны вопроса эвакуации, так как это ваше право, считаем своим долгом заявить протест против способа эвакуации, которая, как нам объявлено, будет произведена маршевым порядком. Ничего более губительного и опасного для существования интернированных мы себе не представляем. Истощение интернированных, особенно той группы, которая была безвыходно заключена в лагере в продолжении трех с половиною лет, настолько велико, что окончательный упадок сил после первых же километров пути, массовая заболеваемость и, как следствие, смертность интернированных неизбежны.
Отсутствие обуви, преклонный возраст и подорванное здоровье большинства безусловно будет способствовать этому. А если прибавить еще серьезную опасность при передвижении по дорогам Германии в настоящее время, то становится ясным, что истребление, по существу, единственной в Германии группы советских интернированных — предрешено. Как бы вы нас ни рассматривали в данный момент, после войны, независимо от того, как она кончится, перед немецким правительством так же, как и перед всем миром, вопрос о нас будет стоять, как об интернированных, с соответствующей ответственностью за их уничтожение. Мы, капитаны советских судов, неся на себе ответственность перед правительством Советского Союза за сохранность жизни вверенных нам команд при любых обстоятельствах, заявляем вам наш протест.
Капитан п/х «Днестр» Богданов»…
Моряки высыпали на двор. В первую минуту никто не мог сообразить, что произошло. Неужели свободны? Неужели вместо расстрела на Дунае или страшной смерти от огня в соломенном сарае — свобода? Невероятно! Этого никто не ожидал. Бурная радость охватила всех. Люди смеялись, выкрикивали какие-то слова, обнимались, хлопали друг друга по спинам, у некоторых по щекам текли слезы… Конец унижениям, мукам от голода, фашистским побоям и окрикам… Неужели скоро мы станем полноправными людьми, сбросим форму лагерников, оденемся как следует и приедем на Родину? А там нас ждут дорогие люди, море и корабли, по которым мы так стосковались. Это была ни с чем не сравнимая радость. И если люди могут быть беспредельно счастливыми, то такими людьми были мы. В эту минуту мы забыли все плохое: четыре года гитлеровской тюрьмы, ужас нашего положения. Впереди сверкало и искрилось наше будущее…».
