«Традиция и пляска смерти»

«Традиция и пляска смерти», image #1

Как мы оказались там, где мы сейчас?

Слишком много умов сходятся в том, что положение, в котором мы находимся, является по своей сути глубоким кризисом всех социальных, культурных и политических институтов. Участившиеся общественно-политические катаклизмы последних столетий, кризисы, характер наличной ныне общемировой проблематики — эти вещи служат такому положению вещей причиной, а их качественная новизна помимо воли бросается в глаза. Но нащупать и почувствовать некую часть проблемы — не значит найти ответ на этот вопрос.

Дать его может целостная и системная натурфилософская модель, освещающая природу движения материального и метафизического, его причины и законы, возможную его парадигматику. Понимание этого позволит понять сущность сотрясающих нас катаклизмов, их теснейшую связь с миром и всеми нами как субъектами. Это понимание раскроет вполне роль философии, как силы, определяющей образ будущего. Интересы, устремления, идеалы — всё то, что руководит вершителями будущего, становится ему подчинённым и вторичным от него. Сама суть такого будущего неизбежно предполагает эти катаклизмы и катастрофы, а логика генеалогических связей философских учений делает движение к предначертанному ими будущему неотвратимым со всеми вытекающими последствиями.

Автор смеет предлагать её как возможную линзу для рассмотрения явлений и как контрибуцию в парадигматику мышления. Это ключ, позволяющий увидеть наличную проблематику как часть исторического процесса, проследить её корни и осмыслить суть её качественной новизны по отношению к проблематике момента прошлого. По мере необходимости для аргументации и иллюстрирования модели будет рассматриваться и непосредственно сама история — пусть и формат не позволяет упомянуть все важные нюансы, интеллектуальные построения всё же не имеют права противоречить действительности.

I. Субъект и мир. Онтология.

«Кто я?» Сложно переоценить значимость ответа на этот вопрос для индивида. Достаточно сказать, что она является ключевой. Значимость «я» хотя и трудновообразима, её, всё же, можно представить, как величину, равную смыслу всего. Самоочевидно, что нечто может существовать без индивида, но приобрести некий смысл способно лишь в том случае, если этот индивид вообще физически есть.

На это указывает субъективная природа понятия смысла, которая обнаруживает себя в возможной изменчивости смысла одного и того же объективного в отношении к разным индивидам. Так, исключена возможность чему-либо обладать смыслом при отсутствии индивида: субъективная категория без субъекта — нонсенс. Индивид — это обязательное условие, которое должно быть удовлетворено для появления смыслов.

С момента начала существования индивида всё становится способным приобретать смысл и во многих случаях делает это неизбежно. Всё сущее — сущности разной степени комплексности. Так же неизбежно индивид помещается в модель отношений «субъект-мир» (=A-¬A), потенциальное содержание которых в начальной, отправной точке ограничено лишь природой самих субъекта и мира. Первый — сущность, второй — совокупность всех остальных сущностей.

Но содержанию этих отношений свойственно не только ограничиваться природой субъекта, но и определяться ею — это становится хорошо заметно, если мы помыслим о невозможных для некого субъекта вещах, которые невозможны не в силу ограничений природы мира или его собственной. К простому примеру: человек способен написать книгу. Человек способен мыслить, писать и излагать свои мысли на письме, достигая некоего объёма текста, который был бы достаточен для книги. Но если этим человеком является абориген-туземец, говорящий только на бесписьменном языке, не ведающий книгопечатания — книга не будет написана никогда. Она никогда не станет частью содержания отношений с миром этого туземца как субъекта.

Несмотря на свою нарочитую примитивность, пример ярко иллюстрирует следующий фундаментальный принцип: суть и характер существования субъекта в мире, взаимодействия его с миром, а также промежуточные и конечный результаты этого взаимодействия, их смысловое отражение определяются тем, что есть этот субъект.

От самых базовых, абсолютных его характеристик до самых тонких, неуловимых и неощутимых релятивных характеристик индивида объективного характера — все они составляют его тело. По факту бытия сущностью, тело в синергии, мир, а также каждый отдельный их элемент, соответственно, вносят свою контрибуцию в определение содержания отношений субъекта и мира. Так, они выступают детерминантом. Это открывает перед нами критическое значение не только наличия индивида, но и совокупности всего того, что этого самого индивида конституирует.

Полное совпадение свойств и характеристик двух сущностей — тождество — является условием, которое позволяет нам за его наличием или отсутствием квалифицировать их одной и той же сущностью при условии того, что такова она в мире одна. Другая возможность провести такую квалификацию успешно это установка соответствия количеству критериев, удовлетворяющему принципу достаточного обоснования. Однако применяя это к человеку, мы рано или поздно столкнёмся с другой категорией-детерминантом, уникальной для него и требующей несколько иного подхода.

Человек обладает принципиальным качественным отличием ото всех иных сущностей. Его природа такова, что в отличие от невоодушевлённого предмета или воодушевлённого создания низшего порядка, он способен к абстрактному мышлению и рефлексии. Именно это позволяет ему помимо тех своих вещественных и невещественных характеристик, которые относятся к категории объективного, осязать и порождать те, которые относятся к категории субъективного, выраженной в сознании. Подвергаясь осмыслению, тело концептуализируется субъектом в его сознании как «я». «Я» есть форма, в которой субъект отдаёт себе отчёт о том, кто он есть и отграничивает себя от других.

Облачение тела в эту субъективную форму будет находить своё выражение в понятии идентичности. Обладание характеристиками и свойствами, т.е. телом — это факт реальности, а идентичность, будучи плодом их осмысления в отношении себя, уже является идеей о факте реальности. Идея, понимаемая в данном случае как продукт и достояние человеческого ума, зависима в известной мере от отражаемой ею реальности. Но, всё же, она автономна: хотя она и зиждется на факте, является она его интеллектуальной проекцией, образом в человеческом сознании, разуме.

Так, вне идентичности субъект себя мыслить не может — она, как продукт сознания, станет неизбежным следствием. В отличие от тела субъекта, которое является детерминантом внеинтеллектуальным, идентичность интеллектуальна, а потому неизбежно осознанна хотя бы на минимальном уровне. Подобно телу, сама идентичность и её элементы также являются комплексным детерминантом: она сообщает его действиям, поступкам, решениям, мыслям позицию, призму восприятия.

Всё интеллектуальное анимируемо и информируемо идентичностью. Родившемуся во Франции еврею, одарённому поразительным интеллектом гомосексуалисту Мишелю Фуко путь в марксизм, ницшеанство и, в конечном итоге, структурализм с глубочайшим исследованием патологий с позиции психоанализа был, в этом смысле, предопределён. До самого конца своей жизни он находился в полной гармонии своих интеллекта и природы — даже его смерть до комичности характерна.

Это может быть схоже с идеями его интеллектуальных преемников, скрывающимся под собирательным понятием «политики идентичности» (identity politics), но латентный биологический редукционизм приверженцев абсолютного социального конструктивизма должен быть отвержен — человеческое интеллектуальное не обязано гармонировать с физическим. Так, Отто Вайнингер, будучи всё тем же еврейским интеллектуальным гением с нездоровой сексуальностью, но взращённым уже в Австро-Венгрии полувеком ранее, пришёл путём долгих и тяжёлых интеллектуальных усилий на поприще психологии и философии к истовому протестантизму и прямо-таки поразительной юдофобии.

Всё это отражено в его opus magnum и его последнем поступке: презирающий «пропитанное женственностью еврейство» Вайнингер стреляет в сердце Вайнингеру- еврею в помещении, где умер Бетховен — своеобразный реверанс высокой культуре родной империи. Неукоснительная последовательность ценностям и убеждениям манифестирована. Интеллектуально информированная ненависть к собственной природе доведена до апофеоза. Описываемый нами феномен проиллюстрирован.

Помимо прочего, идентичность может оказаться прямо противоречащей телу в силу когнитивных искажений, отсутствия информированности или логических ошибок в нюансных самоосмыслениях. Следствием этого могут быть как один городской сумасшедший, так и 40 миллионов человек в сердце Европы. Человеческий ум способен на странные вещи.

Таким образом, именно через понятие идентичности, через её формирование, обладающий сознанием субъект конституируется, как таковой, становясь чем-то большим, чем сумма всех частей себя. Более того, оно расширяет наш квалификационный инструментарий: позволяет нам уверенно установить наличие или отсутствие тождества (либо через приложение принципа достаточного обоснования) между субъектом Х и субъектом Y. Это, тем самым, делает правильность ответа на ключевой вопрос «Что есть этот субъект?» возможной.

Именно умение находить этот ответ при известной информированности позволяет делать обоснованное и осмысленное утверждение о том, что X есть X. Разумеется, существует известная вариативность — представленная, как плод осмысления человеком через категорию «я» его этовости, она зиждется на ряде чтойностей, каждая из которых находится в своих соответствующих плоскостях. В конечном итоге, понимание того, что идентичность есть тем, что делает нас нами, даёт всё необходимое обоснование, смысл и истинность нашему утверждению о том, что мы носим какую-то идентичность, провести знак равенства между a и b; заявить, что я есть я.

II. Движение. Онтологические механизмы.

Само собой, эта часть модели далеко не исчерпывающа. Но никакие дальнейшие интеллектуальные построения в заданном направлении без её понимания невозможны. Трудно не заметить, что практически все вышеизложенные тезисы носят синтетический характер — разобравшись с основными их понятиями, мы можем приступить к анализу их самих. Эта операция необходима, так как разбор подобной модели обнаруживает корневую причину того, почему исторические процессы последних 230 лет обладают апокалиптичным характером.

Итак, ничто не беспричинно кроме самой первопричины, катализатора всех процессов. Всякое проишествие, что имело, имеет и будет иметь место есть событие. Событие имеет причины и последствия, являясь одновременно причиной для одних событий и последствием для других. Таким образом, причина и следствие — это лишь статус события в зависимости от отношения к другому событию, с которым он связан причинно-следственной связью. Связанные ею, они образуют цепи различной степени комплексности. Этот принцип лежит в основе метода всех исторических дисциплин. Его отвержение делает исследование прошлого и прогнозирование будущего невозможным.

Помимо первопричины время — всё, что нужно для выстраивания цепи. Обладая первопричиной, закладывающей первое звено, событие не возымеет своих последствий лишь если нет времени, в котором они физически могут развернуться. Эта модель говорит о том, что всё, что мы переживаем, есть перманентный, многоуровневый, системный процесс, рамки которого не предусматривают его остановки. Даже когда речь идёт о самых малозначимых событиях, которые кажутся не имеющими никакого эффекта, приходится говорить об отражении события в опыте пережившего его субъекта. Таким образом происходит внесение минимально значимого изменения в состав тела. Следовательно — идентичности.

Что же говорить о более значимых событиях?

Упомянутый выше процесс выстраивания звеньев есть смысл назвать движением. Ему подвержено как материальное, так и метафизическое. Двигаясь, они неизбежно пересекаются между собой, что обусловлено их природой. Движение может проходить лишь по законам предикатной логики. К логике диалектической, а также всем интеллектуальным построениям на её базисе, как к отвергающим предикатную логику в самых фундаментальных основах, относиться всерьёз нет совершенно никаких причин. И уж тем более – полагать её той траекторией, по которой движение происходит.

Диалектическая логика, фундаментальный принцип которой есть x ≠ x, обуславливающий, таким образом, борьбу противоречий в каждой отдельной взятой сущности и их множестве, есть принципиально ошибочная премиса. Взамен отвергаемому закону тождества, диалектическая логика предлагает нам фактически одно определение х по левую сторону знака неравенства, а по правую — иное, в надежде на то, что значение двух разных определений будет оставаться одной и той же сущностью. Иначе добиться подобного результата невозможно. Якобы, этим выражаются её «тезис» и «антитезис», но в действительности этим отвергается и закон исключённого третьего. Подобного рода интеллектуальное жульничество должно искать термин для себя не в философских, но, скорее, в медицинских словарях.

Так, цепь событий не повторяет форму диалектической спирали: сущность — это не объект борьбы гегельянских внутренних противоречий. Они, в свою очередь, не могут претендовать, на то, чтоб охватывать своей дефиницией всю сущность — именно через это противоречия формализуются. Безусловно, сущности могут нести в себе противоречия — мы это наблюдаем весьма часто. Как правило, чем шире и абстрактнее сущность, тем более она им подвержена — это свойство позволяет ей содержать больше подчинённых сущностей в себе, но именно эти целостные сущности и есть факторами противоречий.

Поэтому подвержена она противоречиями отнюдь не в диалектическом, не в гегельянском их понимании. Этим сущностям совершенно безразлично, что их противоречия должны быть строго бинарными, отрицающими саму сущность и в целом вписываться в модель Гегеля со всеми вытекающими.

Следовательно, приводит всё в движение не борьба «тезиса» и «антитезиса» внутри сущности, а само движение не может являться скачкообразным развитием всего. Оно не предусматривает повсеместно обязательных замен одних сущностей другими и исключает необходимость и неизбежность борьбы «тезиса» и «антитезиса» как средство воплощения. Отвержение наследия Аристотеля, Лейбница, Фреге и Рассела в пользу гегельянской модели приведёт наше мышление и нашу реальность к катастрофическим последствиям.

Из этого также следует ложность диалектического принципа развития. Ни высших ступеней спирали, ни неизбежного качественного превосходства сущностей, что на ней находится, быть не может. Иначе мы бы не наблюдали неизменных сущностей, каждая имела бы своего прямого предшественника, везде и во всех сферах без исключения наблюдался бы непрерывный экспоненциальный качественный рост, который, при этом основывался на замещении старых сущностей новыми. Мы бы наблюдали всю историю и бытие всего внутри неё, как абсолютный, вездесущий и неизбежный прогресс. Даже вишнёвым пирогам не удалось бы остаться в стороне.

Но что же наблюдается? Да, известно появление новых биологических видов. Но также известно и их вымирание, и случайные генетические мутации. Нам известен подъём культур, но также известен и их упадок, и процессы фундаментальных реформ. Да, мы были свидетелями взлёта величайших цивилизаций, как были свидетелями их застоя и гибели. При этом, многократно между застоем и гибелью имел место ещё один взлёт. А то и не один. Укладывается ли это в линию экспоненциального роста? Спираль? Можно ли сказать, что это точка? Едва ли удастся прийти к подобному умозаключению без логической акробатики и интеллектуального аферизма.

Значит ли это, что прогресс – понятие несуществующее? Отнюдь. При взгляде на историю науки и техники мы действительно можем наблюдать постоянный переход к новым, качественно превосходящим формам. В отличии от иных, якобы существующих «форм прогресса», научно-технический прогресс является чётко верифицируемым, а потому смог стать одним из ключевых понятий множества описательных наук и непосредственным продуктом подавляющего большинства наук естественных.

Мы можем сравнить трактор с плугом. Мы можем сравнить пергамент с современной офисной бумагой из древесины. Не вызывает вопросов сравнение мушкета и винтовки со скользящим затвором. Даже столь близкие вещи как стандарты мобильной связи 4G и 5G могут быть легко подвержены сравнительному анализу: в каждом из этих случаев качественное превосходство одной из них может быть установлено однозначно. В каждом из них сравниваются два инструмента одинакового прямого предназначения, один из которых выполняет оное эффективнее.

Удастся ли сравнить в подобном ключе культуру стыда и культуру вины? Обладает ли нуклеарная семья качественным превосходством над расширенной? Получили ли это превосходство южные диалекты немецкого над северными по прохождении второго сдвига согласных? Стала ли Священная Римская Империя после издания «Золотой буллы» Карлом IV качественно превосходящей себя же до принятия акта? Если так, значит ли это, что подвергаемая прямо противоположной централизационной тенденции Франция шла по пути регресса?

Дать ответ на эти вопросы исходя лишь из анализа объектов сравнения в себе невозможно. Для решения таких вопросов требуется постоянная казуистика из привлечения беспочвенных допущений со стороны. Так, мы должны положить одним из критериев общественного прогресса централизационную или децентрализационную тенденцию. Только при наличии такого допущения получится решить, какая из двух стран к концу XVIII века возвратилась во тьму меровингской эпохи.

Эти допущения исключительно произвольны, а потому беспочвенны, какими бы изощрёнными логическими кульбитами это не прикрывалось. В лучшем случае, они работают как принцип, в худшем — поиск критерия необходим всякий раз при возникновении подобного вопроса.

Было бы самообманом утверждать, что верификация — это уникальное свойство НТП. Она является свойством прогресса вообще. Всё, что обладает качественным превосходством над чем-то, может быть с ним сравнено. Если мы не можем однозначно верифицировать, в чём заключается превосходство А над В, невозможно заключить, что переход от А к В есть прогресс. Это невозможно увидеть, над этим невозможны никакие интеллектуальные операции. Он не может становится целью политика, он не может выполнять никакую роль в интеллектуальных построениях философа. Отсутствие возможности познать объект рационально или мистически равносильно для нашего интеллектуального его полному отсутствию. Следствием из этого является полное отсутствие правомочности концепта «общественного прогресса».

Хотя и уложить изменения в парадигму этого концепта не получается, сам факт наличия изменений неоспорим. Приведённые парой абзацев выше примеры не случайно не относятся к современной истории. Помимо прочего, все они также нарочно взяты из истории европейской. Эти изменения происходили в эпоху безраздельного господства традиционных обществ не только в Европе, но и во всём мире — в эпоху премодерна. Сделано это за тем, что их объединяет одна природа, одна парадигма, чей контраст с историей современной является краеугольным камнем всей модели.

III. Традиция.

Движение есть выстраивание цепи событий. Будучи следствием, событие является объектом детерминанта. Будучи причиной, он сам выступает детерминантом. Так, характер и природа сущности напрямую зависят от характера и природы сущности, с которой событием связано её появление, изменение или исчезновение. Так же, исходя из этого, детерминант сообщает через событие сущности её природу.

Суть события определяется природой сущностей, которые его инспирировали, и течением времени. Сообразно соотношению субъект, мир и свойство быть детерминантом, соотносятся и объекты детерминирования. Упрощая картину — всё детерминирует всё, всё детерминируется всем и замкнутые круги детерминирования множатся до бесконечности.

Но в самом начале процесса движения у нас не имелось ничего, кроме первопричины. Что бы читатель ею не считал — её следствие не может обладать природой, которая не имеет связи с первопричиной в силу детерминирующего свойства. Гелий не может не иметь связи с водородом. ДНК ребёнка не может не иметь связи с ДНК биологической матери. События, соответственно, разворачиваются и детерминируют следствия.

Они сообщают им их природу, основываясь так или иначе, на собственной. С самого начала времён и до текущего момента мы не можем избавиться от этого закона, как не можем избавиться от этой связи — абсолютный вакуум никогда не повлияет ни на что, как человек не избавится от связи с бактериями из первичного бульона. Концептуализация этих фактов в рамках представленной модели имени пока что не имеет. На своём языке биологи называют процесс эволюцией. Имея в виду значение движения, мы введём в модель понятие эволюционного движения.

Характер эволюционного движения определяется зависимостью его объектов — событий и сущностей — от природы их причин. Гармония сущности с её природой — это основной критерий и суть того, что в обыденном языке называется словом «естественно». Именно это имеет человек в виду, когда говорит, что мяукающий кот – это естественно, а лающий — нет. Так, естественное для сущности определяется её чтойностью, а не этовостью, если говорить языком Аристотеля. Отдельный человек может быть гидроцефалом, но гидроцефалия не является характерной особенностью человека.

Эволюционное движение зиждется на принципе гармонии его объектов с собственной природой: этот процесс выражается в появлении, изменении и исчезновении сущности как следствии событий в гармонии с их природой. Так, сущность, которая является продуктом эволюционного движения, сформирована в этой парадигме. Это означает, что основной двигатель эволюционного движения — это то, что мы можем, снова заимствуя термин, назвать эволюционным механизмом.

Понятие эволюционного механизма, по аналогии с эволюцией в биологии, зиждется, во многом, на естественном отборе. Естественный отбор, в данном случае, есть фундаментальное понятие практики. Практика, в широком смысле, упоминается относительно нечасто, однако поразительна её вездесущность и всепроникновение: каждая форма жизненного уклада, форма мышления, каждая институция и каждый институт, всякое разделение, структура, система, стратификация, ритуал, этика, мораль — всё без какого-либо исключения есть продукт практики.

Разделение труда было обусловлено различием в талантах, предрасположенностях, способностях и навыках людей ещё с седой древности. Разделение труда практично и эффективно. Институт семьи — минимальная организационная единица сообщества, основа для обеспечения взращивания следующих поколений. Не живущие семьями имеют существенно меньшие основания рассчитывать на успех потомства в реализации и продолжении рода.

Примитивные языческие верования — это едва ли не единственным первичным инструментом онтологического разграничения сущностей, когда сообщество не знакомо с тем, что есть онтологическое разграничение. Институт религии позволяет организовать, объединить и централизовать разрозненные сообщества, служит источником универсальной этики и морали. Этика, мораль, ценности есть эффективнейший диспозитивный регулятор в истории человечества, который и доселе не может быть заменён никаким императивным. Это лишь несколько примеров — при взгляде на любой продукт эволюционного движения, на абсолютно всё, что этим текстом определяется естественным, вы неизбежно увидите за ним практику её альтернативы. Каждая из них либо мертва, либо её в принципе никогда не существовало.

Именно фундаментальная парадигма бытия, движение в которой является эволюционным, все без исключения сущности которой являются его продуктами и находятся в гармонии со своей природой, посредством эволюционных механизмов есть Традиция-парадигма. Суть Традиции-парадигмы заключается в кристаллизации эволюционным движением наиболее эффективных сущностей и практик изо всех возможных вводных в некоем отрезке времени и пространства. Совокупность этих сущностей, конституирующая содержание отношений «субъект-мир», положение вещей, есть Традиция-праксис. В бытовом языке «традицией» могут называть и то, и другое, но здесь необходимо более чёткое разграничение.

Всё то же сравнение характеристик позволяет сделать нам вывод о том, что Традиций-праксис — множество и что Традиция-праксис не абсолютна. Она ограничена, а поэтому может быть аттрибутирована при опоре на её содержание, локализацию и генеалогию. Когда мы видим крестьянскую общину в окрестностях Белгорода из европеоидного, восточнославянского, православного населения, мы безошибочно угадаем в ней сущность русской Традиции-праксиса, восходящей к Традиции-праксису европейской. Так, у каждой Традиции-праксиса есть свой субъект. За определением границ уместнее всего обращаться к Данилевскому и Тойнби.

С этой точки зрения поиск некой застывшей во времени «примордиальной традиции», о которой говорят т.н. интегральные традиционалисты наподобие Р. Генона и Ю. Эволы есть сущая глупость. Примордиальность или т.н. «Золотой Век», как неизменность первичного положения вещей — это бессмыслица: так как всякое событие не может не иметь следствия, детерминируемые им сущности неизбежно будут претерпевать изменения. В силу того, что движение перманентно, процесс изменений неостановим. Так, для существования «примордиальной традиции» необходима остановка времени и одномоментное исчезновение всех детерминирующих свойств всего множества сущностей. Вакуум, кажется, этим требованиям удовлетворяет.

Интегральность традиции в этих интеллектуальных фигурах обретается через примордиальность — только через апелляцию к какой-то давно забытой древней традиции, которая должна быть общей для римлянина, потомка варваров, индуса и араба-мусульманина можно попробовать всех этих людей объединить в одном лоне.

Интеллектуальные фигуры — это хорошо. Однако не вполне ясно, когда предки всех этих людей составляли некую общность, дабы выработать что-то общее, кроме принадлежности к биологическому виду. Увы, даже теоретическая языковая праиндоевропейская общность не предполагает включения в себя никаких семитов в виде арабов. Надо полагать, оправдание перехода в ислам Рене Геноном его сторонниками откладывается на неопределённый срок.

Это мнение может быть непопулярно, но наследие интегральных традиционалистов должно быть оставлено для создания каких-нибудь ролевых игр или фэнтезийных реконструкций. Поиск брахманов и кшатриев среди европейцев, арийских наук, олимпийские традиции и серебряные века смешения гиперборейцев с лемурийскими тёмными расами стоит оставить им. Следует ли удивляться безраздельной гегемонии и непрерывным победам прогрессивистов, если их оппоненты поднимают такое на знамёна?

Однако, ни одни, ни другие не подозревают, что расходятся лишь в ценностях и, следовательно, оценке примерно одних и тех же вещей. Весьма иронично, что и с одной и с другой стороны мы наблюдаем понимание традиции, как застывшего во времени положения вещей. Разница в том, насколько далеко это положение вещей от нынешнего момента: одним требуется воображаемая точка во времени, по уходу которой можно сокрушаться, другим — иная, которая позволяет сводить традицию к детской сверхсмертности, крысам, чуме и антисанитарии. Остаётся лишь поразмыслить над тем, где лицемерия больше: в нежелании упоминать ван Эйка с Босхом, схоластику и Реймсский собор или отказе замечать отсутствие связи между идеями Вольтера и микропроцессорами.

Традиция-праксис, будучи плодом Традиции-парадигмы, является системой постоянно динамичной, где необходимое сохраняется, а ненужное отмирает. Разумеется, все эти вещи не случаются сами собой, а делаются конкретными людьми за наличием необходимости. Сущности и практики Традиции-праксиса преходящи, Традиция-парадигма — потенциально вечна. Именно она — центральное понятие мироздания и потому должна стать центральным понятием нашего мировоззрения. Причиной этому служит то, что выход из этой парадигмы, искажение, замена и деконструкция её продуктов и детерминантов есть корень всех важнейших вопросов и величайших вызовов современности, перед которыми мы стоим.

IV. Парадигмальная революция.

Разве человеческая история не познала бесчисленное множество восстаний, переворотов, падений царств и империй, радикальных реформ и революций? Безусловно. Но разве это не делает глупостью проведение черты между Традицией и Модерном в исторических, культурологических, а также других смежных и подчинённых дисциплинах? Отнюдь. Если попытаться нащупать разницу, мы увидим, что даже самые невероятные, коренные изменения в традиционном обществе и государстве сохраняли существующую парадигматику, разворачиваясь в её рамках.

Если мы внимательно посмотрим на историю человечества, до определённого момента мы просто не сможем обнаружить среди масштабных изменений в каком-либо из культурно-исторических типов (или цивилизаций, если хотите) ни одного, которое бы полностью порывало со всем, что ему предшествовало. Ни одного, которое отказывалось бы опираться на собственную природу и продолжать движение, отталкиваясь от чего-либо иного, кроме как собственной природы, продуцируя и практикуя нечто, что не являлось бы естественным.

Интереснейшим примером-иллюстрацией для русского читателя была бы Россия. Если говорить о нашей стране, как субъекте Традиции-праксиса, то это может быть введение греческого христианства вместо разрозненных языческих пантеонов различных племён, заимствование в древнерусские диалекты обширнейшего вокабуляра из церковнославянского языка, Земской собор и установление самодержавия или петровские вестернизационые реформы — всё есть заимствование продуктов других Традиций-праксис вместо собственных менее совершенных или отсутствующих. В конечном итоге, засеянная ими русская почва непременно давала свой собственный плод, изменяя и дополняя им собственную, русскую Традицию-праксис, как сущность внутренне динамичную.

Не только для России, но и для всей остальной европейской цивилизации, берущей своё начало в Тёмных веках, эта парадигма оставалась неизменной больше тысячи лет. Кажется излишним говорить, что к середине XVIII века Европе удалось превзойти в технологиях, науке, медицине весь остальной мир. Мировой расклад сил на ближайшие 150 лет был предопределён хотя бы тем, что основные конкуренты в виде Османской Империи и Цин давно исчерпали свой потенциал и в конечном итоге утратили последние силы на поддержание своих позиций.

Итак, что следует делать, когда ты находишься на вершине? Разумеется, выстрелить себе в голову.

Воплощённое фактически отвержение Традиции-парадигмы стать ничем иным не могло по определению. Цепь событий, которые претворили это в жизнь, получила впоследствии название Французской Революции. Начиная даже не с майского созыва Генеральных Штатов, но с провозглашения Учредительного Национального Собрания, история приняла ход, который был бы принципиально невозможен в рамках старой парадигмы. Он её отрицал.

«Ночь чудес» стала герольдом отвержения вековых устоев порядка, который позже получит кощунственное наименование «старого», а Декларация прав и свобод человека и гражданина сформулирует, утвердит и воплотит все эти качественные изменения. Сей документ поделил историю на «до» и «после», манифестировав триумф этой Революции, её ценностей и идей. Традиция-парадигма Францией была покинута, а французская Традиция-праксис начала деконструироваться в 17 статьях оной.

Формируемая более миллениума вся цветущая сложность сословий, конгреграций, орденов, административных органов и территориальных субъектов — всякое изменение сущности отражалось Традицией-парадигмой в праве, как части Традиции-праксиса, будто в зеркале. Статусы субъектов права и их отношения регулировались сообразно тому, чем они были, согласно их телу. Суть и природа детерминантов находились с ними в гармонии и согласованности, делая процесс естественно протекающим. Ничего подобного провозглашённому 26 августа 1789 года европейское право и вся Европа вообще не знали никогда. Говоря языком европейца средневекового — казавшаяся невозможной смерть т.н. политического тела началась.

Декларация всякого человеческого существа частью горизонтали равных сделала его онтологической единицей. Аристократ и священник, ремесленник и крестьянин, холостой и женатый, придворный простолюдин и буржуа отныне становятся вещами одного порядка. Равны они более не перед Богом, но перед земным законом. Закон же говорит, что теперь все они — люди, французы, граждане. «Нация».

Игнорируя то, что права всегда сущностно были произвольной фикцией реального положения вещей, Декларация, провозглашает конкретный пакет оных «естественным» и «неотчуждаемым». Свобода, безопасность, собственность, отпор угнетению — якобы, с этими правами наделён каждый самим фактом бытия человеком. И именно для их охраны и защиты люди договорились и образовали инструмент — государство. Логично, что народ в политическом обличии нации заявляется основным источником суверенной власти. Это новый тип государства получил название национального.

В идеале, места ни для Бога, ни для его помазанника в таком государстве нет. Государству положено было стать секулярным, а закону — светским. Светский закон общий для всех — веками вырабатываемые кутюмы и адаптация римского права теперь в прошлом. Церковь — один из двух мечей папы Геласия — была расплавлена как таковой, будучи навсегда лишённой своей духовной власти. Единственная власть – светская власть, разделённая по американскому примеру на три ветви судебной, законодательной и исполнительной. Равновесие их должно покоится на основном законодательном документе, что получит название Конституции и будет впервые принят в Европе в 1791 году.

Содержание этих абзацев намеренно уходит от подробного пересказа событий трёх первых фаз Французской Революции — в рамках данного текста не имеет смысла подробно препарировать исторические события. Нам важно иллюстрирование модели теми изменениями, в которых выражается фундаментальность парадигмального разрыва 1789 года и которые пережили водоворот той эпохи, практически безраздельно господствуя поныне. Изменения, инспирированные ценностями из революционного лозунга — Свободы, Равенства, Братства.

Именно эти ценности определили, анимировали и конституировали ведущую революционную стихию конца XVIII и середины XIX века — либерализм, первую «идеологию» Модерна. Идеология — довольно диковинное понятие, оказавшееся, однако, весьма удобным для придачи мышлению человека Модерна неких простейших рамок и интеллектуального каркаса, заменив категорию мировоззрения или философских взглядов. Разница между ними в том, что именно по отношению к последним политическая идеология — вторичный, многократно упрощённый продукт.

Идеология имеет все основания быть концептуализированной как философские взгляды, превращённые в политическую доктрину. Это странное понятие в Традиции-парадигме бывшее бы нонсенсом, получило в парадигме Модерна безраздельное господство, став его движущей и конституирующей силой. Кому бы могло прийти ранее в голову, что призванная отвечать на сиюминутные вызовы политика может быть не совокупностью вынужденных ситуацией решений, но системой установок, которая сама по себе будет гнать власть за принятием решений в соответствии с собой же?

Так, информируемая идеологией политика Модерна, становится уже не продуктом реакции её субъекта на внешние и внутренние вызовы, как это свойственно Традиции-парадигме, но претворением в жизнь достояний человеческого разума. Идея не может быть воплощена в жизнь, если она не была сформирована в голове. Разрыв, воплощённый, таким образом, в реальности, имел предтечей разрыв, произошедший в поле интеллектуальном. Сам же предмет разрыва обращает наш взор на философию — это поле обрабатывается ею. Изо всего этого следует, что парадигма, пришедшая на смену Традиции, есть парадигма бытия, производная из философии.

Прямую связь философии Просвещения и политического либерализма отрицать невозможно. Едва ли существует авторитетная описательная научная работа, которая бы подвергала этот факт сомнению. Вместе с тем, сам момент интеллектуального разрыва с философской традицией Античности и Средневековья нащупать тем труднее, чем дальше корни идеи уходят вглубь истории. Помимо прочего, здесь могут оказаться и иные, ещё менее заметные факторы, либо же факторы, чья связь требует более глубоких исследований и доказательств. Так, Реформация, будучи аналогичным разрывом с Традицией-парадигмой в церковно-религиозном поле, вполне может оказаться примером подобного фактора.

Тем не менее, в рамках философии, один из пунктов разрыва может быть отмечен практически со всей точностью — это работы Ф. Бэкона. Они славны тем, что их автор отверг традиции телеологии, метафизики, которые через средневековую и схоластическую философию тянулись от самого Аристотеля. Непрерывная цепь развития мысли оборвалась: дедуктивный метод Бэкон заменил индукцией, закономерным следствием телеологии сформировался эмпиризм, а отвержение метафизики обрело себя в материалистическом подходе.

Помимо совершенствования научного метода, эти начала закономерно обрелись уже в философии одного из его верных учеников — Томаса Гоббса. Поверхностно ознакомившись с его воззрениями, трудно заподозрить наличие сдвига: казалось бы, монархист, каких поискать ещё, ярый приверженец аристократизма. Но под этой ширмой скрывается совершенно новое, разительно отличное от средневековых схоластов, обоснование концепта, которое будет повёрнуто испытавшими его влияние против самого Гоббса.

Будучи индукционистом-эмпириком, Гоббс выводит все эти ценности из того, что кажется, ему самой основой — человека. Обрисовывая некое первичное положение, он называет его «естественным» — status naturalis. Суть этого положения есть то, что Гоббс называет «свободой». Видя серьёзную опасность в том, что столкновение воли множества людей в их естественном положении свобод спровоцирует войну всех против всех, он закладывает свой собственный страх перед этим умозрительным понятием в головы людей из своих теорий. Напуганные, они должны отказаться от естественного своего положения, от свободы, делегировав свои права единому суверену — Левиафану — посредством общественного договора. Монополия воли должна исключать волевой плюрализм. Как следствие, война не будет иметь предпосылок.

Именно Гоббс стал тем, кто даровал просветителям, либералам базовые понятия для того, что станет их высшими ценностями. Ещё Спиноза придёт к умозаключению, что порок абсолютного суверена несравним с пороками маленьких людей, которые суверенитет обретают лишь сообща. Так, необходимость в абсолютном и безраздельном монархе у Гоббса стала необходимостью в республиканском коллегиальном представительстве у Спинозы. Благо, понятие «представитель» Гоббсом уже тоже было введено. Так, Спинозе мы обязаны сегодняшним проведением знака равенства между понятием общественного договора и плюрализмом в коллегиальных репрезентативных органах, обладающих суверенитетом.

И только за этими тремя мыслителями на авансцену вышел Джон Локк, ставший политическому либерализму признанным отцом, а самими либералами и поздними просветителями ставившийся выше философов античных. Также, базируясь во многом на наследии Гоббса, он признал свободу естественным состоянием человека, мигом наделив её высокими моральными качествами, отграничив от безнравственного «своеволия». Понятие естественного права и их конкретизация, в данном случае, суть реализация естественного состояния человека.

Большая часть жизни и публикации Локка во Франции, обладавшей поразительным культурным влиянием, огромным населением, к тому же ещё переживающей бум книгопечатания, сделала огромное влияние на местных мыслителей, что будут в дальнейшем объединены под понятием «французского Просвещения» неизбежным. Такой же неизбежностью оказались распространение идей Локка, Монтескьё, Вольтера, Руссо и иных среди широких масс образованного населения королевства, учреждение различного рода политических клубов и появление моды на подобного рода теоретизации. Когда же глубочайший кризис финансовой системы стал спусковым крючком для коренных преобразований, иную сущность и характер они носить уже никак не могли.

Итак, явление Французской Революции таковой, каковой её знаем мы, в сути своей, никоим образом не продукт эволюционного движения. Оно не было неизбежной ступенью «общественного прогресса». Французская Традиция-праксис не несла в себе катализатора этой цепи событий никоим образом. Самодурство монархов и недальновидность налоговой политики королевства безусловно окончились бы бунтом и основательным обновлением, реформированием налоговой системы.

Без философии Просвещения этот бунт так и остался бы бунтом части третьего сословия, коих европейская история знала десятки, а в меньших масштабах — сотни и тысячи. Идея национального государства и естественного права не следует из введения пошлины на яблоки в Бордо: если эта пошлина является проблемой — решение заключается в смене уклада формирования государственных финансов, но не в постановке пьесы по «Об общественном договоре» Руссо.

Но движение неостановимо, какая парадигма не господствуй. Процесс, запущенный ФР, не укладывается в рамки понятия модерна не только категориально, но и хронологически, пусть и положив в своё время начало оному. Социокультурная парадигма, эпоха — это вещи другого, не интересующего нас ряда, а концепции «постмодерна» и «метамодерна» таят в себе опасность внести путаницу в целостную модель. Следовательно, нам придётся возвратиться к уже введённым базовым понятиям и логически вывести новые.

Будучи анимированными, информируемыми и инспирируемыми достоянием человеческого ума, цепи событий, в которых своё выражение находят разрыв с Традицией-парадигмой и деконструкция Традиции-праксиса, всегда обнаруживают своей первопричиной не ту, которая является общей для всех событий. На её место становится человеческое сознание — в этом принципиальная разница. Именно этот феномен так точно нащупал Эдмунд Бёрк, но так неудачно с чисто языковой точки зрения выразил отказ от него «отсутствием ума в политике». Устраняя это досадное недоразумение, феномен восхождения сущности или события к человеческому сознанию как первопричине следует назвать подчинением общественного бытия светской философии.

Второе логическое последствие из этого есть то, что природа этих сущностей была сообщена производным из подчинения общественного бытия светской философии событием, а потому не может являться естественной. В ней содержится искусственный, восходящий целиком к человеческому умозрению, чуждый цепи эволюционного движения элемент, находящийся с ней в сущностной взаимоисключающей коллизии. Как итог, природа этих сущностей отличается от природы, которую они могли бы иметь, если бы её им сообщили исключительно объекты эволюционного движения.

Дальнейшее умножение цепей событий и продуцирование, изменение и исчезновение сущностей, поражённых этим элементом, приводит к тому, что более не практика является основным механизмом движения. Таким образом, условия для появления и поддержания Традиции-парадигмы реальностью попросту более не удовлетворяются — мы приходим к иному движению, к иной парадигме.

Событие или их цепь, которые раскрываются в начале искусственной деконструкции Традиции-парадигмы философией, этот самый разрыв о котором было столько речи, было бы удачно назвать парадигмальной революцией. Основной механизм движения после парадигмальной революции — насильственное воплощение теории, а не практика. Движение, которое обладает таким существом пусть будет названо движением инволюционным. Парадигма, следовательно, вопреки самим теоретикам и их сторонникам может быть лишь Упадком.

V. Упадок

Описанная выше попытка найти парадигмальную революцию в поле философской мысли уже сама по себе откроет внимательному наблюдателю природу своего развития. Из крохотного интеллектуального зёрнышка вырастает огромное дерево и, в конечном итоге, необъятный лес: базовая идея, нераскрытый концепт, нововведённое понятие и даже мимолётная формулировка одного ума может буйным цветом расцвести силами испытавшего влияние.

Здесь едва ли имеет смысл доказывать очевидное: такого рода цепи конвенционально признаны и обычно называются генеалогией философской мысли. Так, Просвещение родило основу мысли либеральной, к нему же восходят идеи годвиновского анархизма; под влиянием гегельянства и английской политэкономии из идеалов либеральной мысли появляется марксизм. В качестве реакции на его первичное поражение в Европе 1919-1920 гг. и «ревизионистской политики» 1950-60-х гг. напрямую рождаются и развиваются неомарксизм, постструктурализм и ряд других направлений мысли, на протяжении всего века собирающиеся под куполом понятия «Критическая теория». Между ними подчас целая пропасть второстепенных различий, однако фундаментальные ценности свободы, равенства и братства проходят через все ветви этого генеалогического древа путеводной нитью.

Провозглашение этих ценностей высшими неумолимо будет приводить к сообразному изменению реальности через законы движения и детерминирования. Общественное бытие, подчинённое философии, будет средством перенесения тенденций интеллектуальных в окружающий мир со всеми вытекающими. Именно это будет конституировать сущность инволюционного движения. Не всякая идея воплощается в реальность успешно, однако множество из них обретают господство не только над умами, но и над социальным и политическим порядком.

Так, уже через 15 лет после Венского Конгресса происходит Нидерландская Революция, последствием которой становится основание бельгийского государства на основе ценностей ФР. Весна народов 1848-49 гг. кладёт конец традиционному порядку в Австрии, Пруссии и целом ряде других государств бывшей СРИ. Объединение Германии по малогерманскому пути ставит точку в существовании Традиции-парадигмы в тех образованиях, что умудрились её сохранить. В итальянских же государствах она не пережила основания самой Италии — подобно Бельгии, государство Гарибальди не знало гегемонии других ценностей никогда.

Хотя парадигмальные революции часто сопряжены с насилием, нередко они творятся реформистским путём. Так, Великобритания, преуспевшая в предотвращении кровопролития, становится жертвой чартистского движения — обеспеченные им сущностные перемены соответствовали по существу духу времени. Разве что с Конституцией, которая не была бы условным названием трёх актов более ранних эпох, не повезло.

Существует популярная спекулятивная позиция, которая говорит от преемственности либеральной демократии модерна от античной демократии. Обращаться к ней с тем, чтоб её разобрать в рамках данного текста нецелосообразно. Принципиальная разница практически во всём, кроме обозначения «демократия» лежит на поверхности и является очевидной даже при базовых знаниях об одном и другом концепте. Интереснее попытки легитимации ФР за счёт опытов эволюции английской политической системы, а также Нидерландской и Американской революций.

Английский парламент – глубоко феодальный по своему характеру институт из зари XIII века, утверждение и закрепление фактического влияния баронов над беспомощным безземельным королём. Славная Революция, к которой также часто апеллируют, была конфликтом религиозного характера — позиции короля и парламента здесь играли роль лишь постольку, поскольку они были представительством католических и протестантских сил. Соответственно и «Билль о правах» в первую очередь был документом закрепления влияния англиканской церкви, и расширением прав парламентариев, которые далеко не представляли собой репрезентантов воли народной.

Нидерланды, появившиеся из вакуума власти в бывших испанских владениях, соорудили крайне своеобразную систему, сильно отличающуюся от систем в соседних государствах. Но ещё более отличной она была и от систем национальных государств модерна. Более того — через институт статхаудеров Республика Семнадцати Провинций уже через полвека приблизилась к фактически монархической форме правления, спустя полтора – закрепила его юридически вопреки названию. Насколько правомочно её отождествление с Батавской республикой — вопрос риторический.

Американская война за независимость называется революцией весьма условно. Да с интеллектуальной точки зрения была отчасти Просвещением вдохновлена, что не отрицала часть отцов-основателей — Джефферсон восторгался Бэконом и Локком, а разделявший эти же убеждения Франклин провожал самого Вольтера в последний путь. Вместе с тем, проекты существовали различные, включая рассмотрение монархической формы правления. Не последнее место играло и вдохновение Римской Республикой, что отразилось даже в названии верхней палаты Конгресса, которая по признанию Гамильтона была утверждена избираемой лишь как следствие компромисса, а не идеологического устремления — «меньшее зло».

Разница между ней и ФР заключается не в продукте, который они произвели, но в том, что произошедшее во Франции оказалось инспирированным философией сломом парадигмы и части Традиции-праксиса, а Американская «революция» сводилась к возведению конструкции с нуля с опорой на политическую конъюнктуру, английскую, римскую политические устройства и культуры. И да, одним из факторов выступала философия Просвещения. В силу выделения нового субъекта из территории 13-и колоний, у него не было своей Традиции-праксиса, что могло бы быть парадигмальной революцией деконструировано.

Как бы там ни было, смещение переломной точки на пятнадцать лет назад в конечном итоге не меняет победоносного шествия революционных идей по Европе и экспорта во все точки земного шара — Упадок не был повёрнут вспять. Он никогда не был остановлен или преодолён: история реакции — это 230 лет компромиссов, отсрочек и поражений. 230 лет планомерной деконструкции Традиции-праксиса везде, куда эта стихия только добирается, и неумолимого её развития, стремления несведущих к её природе и идеалам. Сама логика процесса движения говорит о том, что она не остановится в своём интеллектуальном генезисе и воплощении в жизнь. Даже не будь этой логики — сама порочность стремления достичь недостижимое будет подталкивать её ко всё большей тотальности.

Сравнив условные либерализм, марксизм-ленинизм и критическую теорию, невозможно не заметить, что они являют собой суть итерации парадигмальной революции. Каждая итерация отлична тем, что делает под Традицию-праксис всё более и более глубокий подкоп, ставит целью деконструкцию всё большего и большего количества её элементов. На стремление к юридическому равенству наслаивается стремление к равенству экономическому, а теперь за ним следует ещё и социокультурное. У такого паттерна есть своя логика.

Дело в том, что более глубинные факторы неравенства и иерархичности становятся более очевидны лишь за отсутствием тех, которые находятся на поверхности. Если целью является достижение равенства, то методом должна быть деконструкция тех элементов Традиции-праксиса, которые представляются препятствием к нему, и возведение альтернативной модели. Затем всплывает ряд проблем, среди которых определяющими для такой логики является три:

— предполагаемая работоспособность воображаемой альтернативы не гарантирована;
— нет гарантии заполнения альтернативой всего образовавшегося вакуума и отсутствия коллизий с сохранившейся частью Традиции-праксиса;
— выход более глубинных факторов неравенства на передний план и обнаружение этим несостоятельности ранее представленной модели как инструмента обеспечения равенства.

Человек может быть властен над продуктами законов мироздания и отчасти их купировать. Но он не всесилен. Каталог философских учений и политических доктрин предлагает их на свободный выбор, но инструментом для обращения с окружающим миром не может быть что угодно. Государство, общество, институты и институции есть живой организм, а не произвольно конфигурируемая машина. Произвольность политического выбора может возыметь и роковые последствия для него.

Когда по прошествии лет оказывается, что уравнивания в духе предыдущей итерации, уже свершённой деструкции для достижения желанного равенства недостаточно, появляется новое поколение левых интеллектуалов, а иногда даже реакция части прежнего. Они отдают дань уважения своим предшественникам и хладнокровно списывают их в утиль — теперь их черёд узреть остающиеся преграды на пути к равенству и сделать их прошлым. Всё начинается снова.

Так, нет ничего удивительного в том, что Манифест Компартии был опубликован совсем незадолго до боёв революционеров-либералов на берлинской Александер-платц в марте 1848, а августовский манифест чикагских йиппи — когда в Старом Свете коммунисты решали вопросы обустройства Чехословакии гусеницами танков.

Самоустранение из этого процесса невозможно. Вопреки пустому скепсису, паттерн движения итераций парадигмальной революции повторяет модель окна Овертона. Также невозможно отвертеться от новых перемен занятием промежуточной позиции — сами революционеры хоронят предшествующие итерации и оставляют менее прогрессивистские элементы в оппозиции себе. Именно в этом и заключается суть Упадка.

У каждого нового поколения представления о ещё незатронутой Традиции-праксисе становятся всё более мутными. По мере отдаления от первой парадигмальной революции людям будет всё сложнее воображать себе то, что было до неё и отличать отклонение от здорового состояния. Осознавать весь гигантизм масштаба фундаментальной катастрофы последних двух веков будет закономерно становиться всё труднее.

Всякая часть Традиции-праксиса, будь то сущность или практика (как осознанная алгоритмическая совокупность антропогенных событий) сформирована и наполнена содержанием в Традиции-парадигме. Хотя бы в силу относительной молодости состояния Упадка, подавляющее большинство сущность и понятий, которыми мы оперируем — традиционны. Представление о том, что смысл и значение этих понятий могут быть сохранены после парадигмальной революции весьма наивно: вы не можете рассчитывать на сохранение вашей церковной общины и её обычаев в богоборческом государстве, стремящемся к монополизации интеллектуального и духовного пространства диалектическим метариализмом.

Фундаментальная проблема кроется в том, что наше тело конституируемо Традицией-парадигмой, являясь частью Традиции-праксиса. К последней её конфигурации восходят все понятия об идентичностях или их составных элементах, которые мы можем себе аттрибутировать. Эти элементы и закладывают основу для любого рода неравенства и иерархий как его организационной формы. Идентичные субъекты не могут образовывать иерархии per se. Проблема заключается в том, что лишь обращаясь к Традиции-праксису, мы сможем осмысленно оперировать таким понятием как идентичность и квалифицировать себя или человека перед собой как носителя идентичности Х.

Эгалитаризация, которую несёт стихия парадигмальной революции, в плоскости идентичности всегда без единого исключения будет означать лишение тела, а с ним — и идентичности её составных частей. Детерминанты будут устраняться один за другим. Пройдя через жернова революций некая конкретная идентичность будет выходит всё более и более пустой, нищей и плоской, покуда она не исчезнет как таковая. Это неизбежное следствие конфликта стремления к равенству и фундаментарной предпосылки к неравенству. Если субъекты находятся в состоянии абсолютного равенства, то всякое различие отсутствует. Иное — либо сохранение определённой меры неравенства, либо нонсенс.

Такая же бессмыслица —расчёт на сохранение содержания идентичности и самой её категории в условиях упразднения её конституирующей силы и условий, в которых само её складывание смогло состояться. Идентичность в рамках Традиции-парадигмы и идентичность в рамках парадигмы Упадка неизбежно различны, а потому создают контраст. Чем ближе к нам во времени парадигмальная революция, тем сильнее будет и этот контраст. Действительность заключается в том, что если нас интересует этот феномен в истории европейской цивилизации, то обращаться тут надобно к примеру России: до февраля 1917 года Отечество оставалось катехоном ancien régime, сохраняя нашу идентичность в рамках Традиции-парадигмы. Ежели мы сравним нашу идентичность того времени с нынешней ипостасью оной, результат будет одной из лучших иллюстраций тезисам выше.

От дворян, духовенства, казаков, крестьян и их бытия Декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов оставил только бесформенных и бесстатусных потомков. Вопрос малоземелия был «решён» упразднением частной земельной собственности как таковой и сверхурбанизацией страны. Деревня закономерно мертва, а «станица» неотличима от неё. Диалекты преимущественно мертвы, люди оторваны государственной машиной от земли предков. Граждане российского национального государства юридически неотличимы от басурман. Основная разделительная линия — практическая религия — поголовно женская, сведена до десятка простейших цитат из Писания, «Отче наш» и повода побрататься с южными славянами. Отсюда лишь каждый десятый, соблюдающий полагающиеся нормы и обряды, не говоря о понимании их смысла. Не следует удивляться замене Рождества Новым Годом с советским фильмом про алкоголиков в качестве гвоздя программы.

Таким образом, закономерно, что самопровозглашённое лучшее в мире образование оставляет выпускников наедине с Аланом Чумаком и банкой воды. Закономерно и то, что университетское гуманитарное образование, оторванное от septem artes liberales, искусство и философия — на поводке политической доктрины. Есть ли что-то неожиданное в том, что миллион бежавших от коммунистов, выжитых и высланных ими из страны, сумели вопреки обстоятельствам создать аутентичную, сильную и богатую культуру, которая сравнима с культурой одноплеменников, превосходящих их числом более чем в сотню раз? Не является ли сравнение советских «философов» с Бердяевым, Ильиным, или Солоневичем комплиментом первым уже самим по себе?

Следствие — не прекращающаяся уже целый век утечка человеческих ресурсов, что обогатили бы нашу идентичность в противоположном случае. Эти люди не будут вносить вклада в русскую культуру, если только они не будут осознанно следовать сей идее за границей. Политика коренизации — это отчуждение десятков миллионов людей от русского государства, этнические чистки и ассимиляция. Демографические потери, понесённые русским народом в результате воплощения в жизнь марксистской доктрины, — это десятки и сотни миллионов людей, которые никогда не родились. Это Россия и русская культура, которая могла существовать, но не получила этой возможности. В рамках Традиции-парадигмы и господства русской Традиции-праксиса ничего из этого физически возможным не является.

К решению этих проблем политической воли правительства нового государства не наблюдалось и не наблюдается. Старые консервируются по мере возможностей, а новые лишь мультиплицируются. Вопреки совершенно одинаковым сокрушательствам о 90-х никакой реакции, сходной со странами бывшего ОВД после 1989 года, места не имело. Вместо этого мы возымели очередную всероссийскую демографическую катастрофу и короткий восьмилетний период приведения системы в порядок. Сдвиг в сторону реставрации Традиции-парадигмы для рождения новой Традиции-праксиса минимален, являясь при этом, преимущественно заслугой частных лиц.

Нищенство и выхолощенность русской идентичности во всей её вариативности катастрофичны. И они сохраняются. Говорить о её исчезновении, о том, что мы более не удовлетворяем своим содержанием тому, чтоб называться русскими, ещё рано. Вместе с тем, необходимо чётко осознавать, что процесс деконструкции парадигмальной революцией уже сделал русскую идентичность сегодняшнего дня качественно и количественно меньше, чем она была чуть более века назад. Само количество условностей, к которым придётся прибегнуть, чтобы провести преемственность между двумя этими сущностями, должно служить сигналом.

Царство абсолютного релятивизма и социальной инженерии в виде критической теории грядёт. Его правила и установки ставят под вопрос половую принадлежность, сексуальную ориентацию, этничность, расу, религиозные убеждения, институт семьи — любой отдельный аспект идентичности, который с подачи Кимберли Крэншоу стал называться «секцией». Секцией в пересечениях направлений угнетения и доминирования. Окружающий нас, знакомый нам, пока ещё принадлежащий нам мир видится суть их институционализацией, а посему также delenda est. К этому нужно быть готовым, чётко осознавая, что после победы третьей итерации парадигмальной революции от нас не останется практически ничего.

Нужно отдавать себе отчёт, что если мы желаем сохранить себя, вариативности выбора нет в принципе. Рассуждения либералов любого толка о несостоятельности социализма смехотворны — в истории России все их начинания оказались ещё более провальными, а модели — ещё более дисфункциональными. В масштабах человечества либеральная демократия представляет собой сплошной перманентный процесс беззубого самосвёртывания через дрейф к другим моделям или открытым переворотам.

Обманываться шкалой политического темперамента здесь совершенно не стоит, именно поэтому в тексте ни разу не были употреблены понятия-маркеры «левый» и «правый». Следует понимать, что хотя и все ценности, политические доктрины, идеологии и философские концепции, на которые выше возглагается вина в повороте движения в какое-либо из инволюционных русел, относятся к левому политическому крылу, это не значит, что реакционное правое крыло обязательно вносит конструктив.

Всякая компромиссность с прогрессивизмом — а засим и любые доктрины Третьего Пути — должны быть отвержены. В природе своей и отношении к Традиции-парадигме и Традиции-праксису они ничем не отличаются ото своих принципиальных оппонентов. Быть может, эта компромиссность даже более опасна, потому как деконструирует сам иммунитет субъекта перед вызовами, которые бросает ему существующий левый мейнстрим в виде победоносного шествия критической теории. Безусловно, перспектив для такого радикального поворота пока не предвидится, потому задача заключается в поддержке наиболее консервативных сил изо всех возможных и стремлению к дальнейшему смещению политики в сторону реакции. Последовательность не является обязательным качеством всех и каждого, но, при условии понимания этой модели, последовательные консерватор, традиционалист и реакционер будут между собой неотличимы.

Нет ничего консервативного в стремлении сохранить практику «лечения» «гендерной дисфории» у детей или легальность однополых браков. Так и нет большей глупости, чем искать воображаемый Тысячелетный Рейх в коричневых рубашках, зоологическом расизме и языческом оккультизме, когда твоя собственная Традиция-праксис уже задолго до этого родила настоящий и живой Рейх, простоявший почти девять веков. Впрочем, ненавидеть Третий и жалеть о его провозглашении, празднуя при этом падение Первого — это нечто стоящее рядом, но ещё и лицемерное: любое из направлений, которые вам предлагает Упадок, ведут в никуда.

Всякое подчинение общественного бытия философией — левое или правое — должно остаться в истории преодолённой турбулентной эрой катастроф. Глупо мечтать о реставрации нашей Традиции-праксиса в её последней конфигурации — это было бы ненужным, абсурдным экспериментом: по своим характеристикам она соответствует началу европейского ХХ века. Она не сможет подойти нашему времени. Но ежели Традиция-парадигма будет восстановлена, а с ней рождена новая, живая русская Традиция-праксис — мы спасём свой мир, свои смыслы и самих себя. Мы обретём будущность вновь.

«Богатые и бедные лежали там бок о бок, хотя и недолго, потому что потребность в месте для захоронения была столь велика для этого кладбища, правом погребения на котором обладали двадцать приходов, что по прошествии некоторого времени кости извлекали, а надгробия пускали в продажу. Молва утверждала, что в земле этого кладбища уже через девять дней от покойника оставались одни только кости. Кости и черепа были грудами навалены в склепах, в верхней части галерей, обрамлявших кладбище с трех сторон: тысячами белели они там, открытые взорам, являя собою наглядный урок всеобщего равенства», — Й. Хёйзинга, «Осень Средневековья». Глава XI «Образ смерти».
1454 views·46 shares