Рудольф Челлен. Отечество. Анализ понятия. (1899)
По всей видимости, в обществе пока нет ясного и чёткого понимания того, что собственно означает понятие отечества. Как географическое понятие, отсылающее к известной конфигурации на карте, Швеция имеет чёткие очертания. Но что имеется в виду, когда о Швеции говорят, как о некоторого рода личности со своими волей, чертами характера, честью, чувствами? Очевидно, здесь это слово — Швеция — приобретает для большинства некое иное значение, нежели номинал той затасканной и привычной монеты, которая так давно в ходу, но представления о которой остаются весьма смутными и, в целом, слабо отрефлексированными.
Таким образом, не лишним представляется уделить более пристальное внимание этому понятию. В особенности это относится к заблуждениям на его счёт, которые скрываются глубоко за размытыми представлениями о нём и являются на практике опасными.
В качестве одного из таких заблуждений я хотел бы выделить расхожее мнение, будто бы Швеция как личность совпадает в понятийном плане со «шведским народом», в значении живущего ныне поколения, суммы всех относящихся к нему индивидуумов.
Чтобы разъяснить этот тезис, мне следует указать на следующее обстоятельство: предположим, что есть некое тело, состоящее из сотни частей со своей отдельной функцией у каждой из них, и что это тело может быть расчленено точно в соответствии с этими частями. Смогли бы мы вернуть это тело обратно к жизни, соединив их все по частям вновь, точь-в-точь как было изначально? В плане исходного материала, всего хватило бы, но разница осталась бы всё та же, которая разделяет жизнь и смерть, ибо органическая связь этих частей отсутствовала бы.
Я не предлагаю переносить эту метафору непосредственно на государства и их граждан, но я привёл её с тем, чтобы прояснить истинность одной социологической аксиомы, которую никогда нельзя упускать из виду в вопросе концептуализации общественных феноменов: целое — это всегда нечто иное, нежели сумма всех его частей. Коль скоро это рассуждение справедливо для физики, его актуальность приобретает характер аксиомы в контексте размышлений о психическом и социальном.
В математике это работает не так. В ней не существует понятия иного аккумулируемого целого помимо результата простого сложения или умножения, ведь там не стоит вопрос о внутренней целостности какого-либо рода, о какой-либо жизни. Там происходит оперирование чистыми абстракциями, внешней целостностью чисел.
Между одним отдельно взятым шведом и пятью миллионами шведов существует ровно такая же математическая разница, какая существует между числом 1 и числом 5.000.000 — разница в величине. Но разница между отдельным шведом и Швецией носит социологический характер, эта разница внутренняя, качественная, которая существует между частью органического целого и им самим. Если бы понятие Швеции исчерпывалось числом населяющих её жителей, то мы бы спокойно могли, в таком случае, представить наше отечество в виде горки из пяти миллионов песчинок, удерживающихся вместе лишь силой притяжения, или в виде стаи пасущихся зверей, не объединённых ничем, кроме общего пастбища.
Теперь остаётся лишь продемонстрировать сущностные понятийные различия между Швецией, отечеством и суммой населяющих их ныне жителей.
Как можно наблюдать, Швеция состоит из двух элементов: народа и земли. Они не могут быть отделены друг от друга.
Допустим, что некая природная революция (скажем, стремительно надвигающееся обледенение) сделала территорию Швеции непригодной для жизни и стала причиной миграции всего населения в Северную Америку. Кто-то полагает, что Швецию можно было бы там воссоздать, даже если бы все пять миллионов шведов вместе договорились учредить суверенную государственность на своей новой территории, основываясь на старых законах?
Население действительно могло бы существовать на ней, но взять с собой свою Швецию целиком ему бы не удалось, ибо оно утратили бы связь с природой, которая в значительной степени воспитала характер народа и сохранила его в течение времён. Вскоре развитие народа пошло бы по другому пути: переселившиеся в Новую Англию англичане служат этому хорошим примером.
Допустим противоположное: весь шведский народ был изгнан или истреблен врагом, в результате чего шведская земля вынуждена носить иной народ. Можно ли было бы тогда сказать, что голос, который мы бы услышали с севера полуострова, будет голосом Швеции?
Природа сохранится и, скорее всего, останется прежней, но ей придётся оказывать своё влияние на совершенно иной человеческий материал; исчезнет второй элемент Отечества — этническая основа, что повлечёт за собой иного рода разрыв необходимой связи между народом и землёй. Существование Швеции столь же маловероятно с другим народом в её старых границах, сколь маловероятно она бы сохранилась со старым народом на иной территории. Одна сторона этого понятия всегда этнографическая.
Эти два фактора — географический и национальный — дополняются столь же необходимым третьим, который раскрывает понятие Швеции через его противопоставление текущему населению. Этот фактор именуется историческим.
Что принципиально отличает общество людей от общества пчёл или муравьёв? Последние тоже характеризуются высокой степенью сплочённости и организации — есть даже биологи, которые задавались вопросом о том, не стоят ли муравьи в этом отношении выше всего животного царства! Но даже муравьиное общество повинуется в конце концов закону природы, живя текущим часом без связи с прошлым и будущим, равно как и без какой-либо цели, помимо следования двум основным животным инстинктам — самосохранения и продолжения рода.
Когда же одно поколение муравьёв сменяет другое, оно не перенимает никаких воспоминаний, никакого коллективного опыта, никаких традиций или надежд на будущее в качестве осознанного наследия. Оно просто продолжает вращаться вокруг бесконечно длинных нитей самосохранения и продолжения рода. Для него не существует времени, не существует истории, поскольку в его труде нет никакого умственного содержания.
Но в человеческом обществе силы природы сталкиваются с другой силой — личным духом, свободной волей. Это та божественная сила, которая объединяет поколения в более высокое личное целое. Она одна придаёт развитию наций содержание, смысл, цель, и цель эта — раскрытие потенциала народа в полной мере.
Таким образом, Швеция — нечто большее, нежели географическая единица или совокупность ныне живущих носителей соответствующего языка. Швеция сплетена из всех тех тысяч невидимых нитей, которые связывают грядущее с прошедшим. Наше отечество — продукт долгой исторической работы от поколения к поколению со всей памятью о совместной жизни в радости и горе. Общая память удерживает нацию вместе, сплачивает в необходимый момент, указывает на общую цель для устремлений в будущем.
Теперь должно быть ясно, что я имею в виду. Текущее население Швеции тождественно не шведскому народу, а лишь его последнему поколению: это капля в море, шаг на жизненном пути. Отечество охватывает не лишь живущие ныне миллионы, но также миллионы мёртвых и ещё не рождённых, с которыми живые связаны неразрывно памятью и надеждой. Так, Швеция — это нечто иное, нежели сумма зримых её частей. Будь это иначе, наше общество не стояло бы выше всё того же улья или муравейника.
Этот тезис предлагает новую точку зрения на важнейшие политические явления и углублённое понимание целей соответствующего государственного управления. Нам ещё предстоит рассмотреть их в дальнейшем под другими углами.
В каждый момент времени, человек определяется двумя основными факторами: частично это опыт прошлой жизни, частично — обстоятельства текущего момента. Современный шведский народ является в высшей степени продуктом шведской крови (с различными примесями к ней) всех прошлых поколений с одной стороны, и духа времени, господствующего в европейском культурном пространстве, к коему мы склонны относить себя, — с другой.
Никто не знает, откуда этот ветер здесь и куда он дует. Возможно, постепенно будет развиваться политическая метеорология, которая сформулирует чёткие законы, которыми объяснялось бы такое его направление. Одно, впрочем, известно наверняка уже сейчас: дух времени в национальных границах замкнуть нельзя. Для него не существует политической географии. Он преодолевает расстояния длиной в целые континенты подобно пассату. Это — поступь космополитизма по стране.
Если случится вдруг так, что в какой-то момент дух времени пойдёт по враждебному национальному духу пути — современник встанет перед конфликтом. Будучи одновременно чадом своего народа и времени в равной степени, он может разорваться между ними в любви к обоим. Но он, в первую очередь, швед, и лишь потом — человек. Он теснее связан со шведской нацией, нежели с более крупными организационными формами человечества. Потому любовь к отчеству обязана находиться в приоритете над следованием духу времени.
Но вполне возможно, что иметь место будет обратный случай. Более того, возможно и такое, что целое поколение позволит духу времени унести себя на его крыльях далеко за пределы всех очерченных национализмом оправданных и необходимых границ.
В таком случае, конфликт превращается в настоящий раскол между народом [как метафизической общностью — прим. пер.] и ныне живущими его представителями. Это означало бы допустимость порицания шведов именем Швеции и самого шведского народа, ибо подлинная любовь к Отечеству столь глубока, что она пребывает в поисках гения собственного народа, даже когда необходимо отвернуться от современников, чтобы его отыскать и распознать.
Таким образом, проясняется и задача правильного государственного управления. Она заключается в несении ответственности за удержание нации на точке здравого равновесия между самоощущением и самобытностью с одной стороны, и требованиям времени и развитием человечества — с другой. Если происходит крен в другую сторону, настоящий государственный муж встанет перед необходимостью возвратить нацию обратно к себе самой, ведь среди всех его остальных задач, ярче и яснее всего освещает ему путь — точно полярная звезда полярнику — к воплощению первейшего завета его политического долга: «Помоги своему народу не развратить собственную душу!»
Из-за внешних влияний поколение шведов может быть приведено к тому, что шведскость будет размыта, а духу народа будет дано ложное выражение. В этом случае, понятийная разница между Швецией и современными шведами становится частью очевидной реальности. Но эта схизма может также произрасти из другого семени — из веяний внутри самого поколения: дух народа находится в непрестанной борьбе на двух фронтах — с космополитизмом снаружи и с индивидуализмом внутри.
Глупостью было бы отказывать в праве на существование индивидуализму с частным интересом как его политическим принципом — да и не придёт это никому в голову. Он так же необходим и неизбежен в государстве, как и веяния духа времени с его принципом космополитизма, без которого невозможно заключать естественные альянсы. Но у него есть свой предел, равно как и у последнего. И в этом заключается ещё одно задание государственного мужа — соблюдать их таким образом, чтобы дух частного не утвердил себя во всём государственном поле, вплоть до вытеснения оттуда национального духа.
Если поколение вкладывает все свои силы лишь в решение личных вопросов; если политическая жизнь низводится до рынка личных выгод и погони за ними; если сами государственные мужи опускаются до обслуживания и лоббизма собственных частных интересов, за которыми они будет следить, которые они будут блюсти и возводить в ранг государственной идеи — это всё верные признаки того, что индивидуализм оказал своё разрушительное влияние и поколение отражает дух народа в кривом зеркале.
О том, что общество свернуло на этот губительный путь, свидетельствуют обыкновенно два явления. Первое — доминирование конвенционализма. Пустые формы начинают оттенять реальность, а славные добродетели, украшающие нас в общественной жизни — учтивость и рыцарская уступчивость — проникают в политику в качестве эрзаца подлинной государственной мудрости.
Второе — усыпление исторической перспективы. В этом случае угасает осознание себя в качестве звена длинной, продолжающейся цепи: жизнь ограничивается текущим моментом, и в политике забота о завтрашнем дне откладывается целиком на него же. Чувство ответственности перед прошлым и будущим дремлет, пока текущий момент заполнена поисками комфорта и удовольствий.
Случайный росток культуры не исключён в такого рода обществе. Силы, которые высвобождаются от работы над национальным развитием, поначалу активно задействуются на пользу частной деятельности людей. Но эта культура — семя, брошенное на камни. Оно не отыщет глубокого грунта под собой. Частные интересы могут цвести пышным цветом на могиле национального духа, одурманивая своим ароматом, а преходящая слава уподобится маковой поросли на кладбище.
Насколько это возможно в рамках этого формата и ограниченного времени, я попытался очертить понятие, скрывающееся за именем нашего отечества. Я хотел показать, что Швеция — это нечто большее, чем её случайное население, и что действительное благо Швеции не должно путаться с желаниями отдельно взятого поколения шведов, и ещё в меньшей степени — с голосом всеохватывающих идей времени в отдельно взятое мгновение. Национальный дух занимает своё пространство между духом времени и духом индивида — наиболее просторное изо всех трёх.
Высочайший долг патриота — работать на становление национального духа в собственном народе во всём его совершенстве. Он обретает своё величайшее личное счастье, когда может выразить свои устремления через работу на службе тем идеалам, которые поднимает на знамёна его собственное поколение. Своё величайшее горе он переживает тогда, когда работа на благо Отечества вынуждает его вступать в борьбу со своими заблуждающимися соотечественниками.
Переведено со шведского В. Четверговым по тексту оригинала (Fosterlandet. En begreppsanalys), опубликованного в сборнике Nationell Samling. Politiska och etiska fragment в1906 году.
