"Révolution, Répression, Déchristianisation" - три демона Французской революции
Революция конца XVIII в. принесла Франции немало пролитой крови и привела к крушению Старого порядка. В течение 1793-1794 г. развернулась активная фаза дехристианизации, вследствие которой многие храмы были целенаправленно закрыты, а размах осквернения святынь принял масштабный характер. Произошла попытка заменить христианскую религию на “религию отечества”, как её впоследствии назовёт французский историк Альфонс Олар, что привело к репрессиям против духовенства и насилию. Возведенные в церквях “Храмы Разума”, разные культы, которыми попытаются заменить христианство, положат на алтарь революции веру миллионов, пытаясь воздвигнуть на её месте “Культ Разума” и культ “Верховного Существа”.
Сначала революционное правительство при обессилившем монархе, а затем уже и власти Первой республики постепенно, планомерно, шаг за шагом разрушат Католическую церковь. Обещанная борьба за свободу культов перерастёт в войну против христианства. А осенью 1793 г. богоборцы объявят открытую войну религии, в которой очень ярко отразятся тогдашние антисоциальные настроения части наиболее радикальных народных низов, в основном городских, и так называемой “просвещенной элиты”.
Однако, чтобы понять, как это происходило и почему, стоит вернуться к самым истокам революции. В 1789 году были выдвинуты наказы, являвшиеся своего рода челобитной для депутатов Генеральных штатов, где учитывались пожелания и жалобы представителей третьего сословия. Альфонс Олар, оценивая эти наказы, обращал внимание на отсутствие какого-либо желания кардинальных перемен в Церкви. По его признанию, он не нашёл там ничего радикального, кроме нескольких пожеланий умеренных реформ и высказываний в пользу сдержанного галликанизма; даже пожелания религиозной терпимости, по его мнению, встречаются крайне редко:
“Однако, в других наказах, там, где третье сословие говорит об эдикте в пользу протестантов, оно делает это скорее для того, что напомнить о необходимостиограничиться этим и оставить католичество исключительной государственной религией. Так, например, третье сословие сенского округа выражает свою крепкую привязанность “к религии католической, апостолической и римской и свое желание сохранить за её культом исключительное место во всем королевстве, при сохранении, однако, декларации короля от ноября месяца 1787 г. в пользу некатоликов”. Даже в Париже третье сословие стремилось только лишь к гражданской терпимости. “Христианская религия, говорит оно, предписывает гражданскую терпимость. Всякий гражданин должен пользоваться полной свободой совести. Общественный порядок допускает только господствующую религию”.
Примечательно, что среди высказавшихся в этих наказах нашлись и более ярые сторонники Католической церкви:
“В Орлеанском округе много таких наказов, которые требуют, чтобы католическая религия была господствующей или даже пользовалась исключительными правами. Третье сословие в Шенжи требует, чтобы мертвое молчание встретило того сектанта, который осмелился бы предложить нечестивую терпимость под предлогом свободы, которая рано или поздно могла бы сделаться противной спокойствию нации и счастью её короля”.
Из наказов прекрасно видно, что мнение от провинции к провинции варьируется, но большинство людей среди третьего сословия не требовали серьезных перемен в устройстве Церкви и вряд ли могли представить, какие лишения предстоит пережить как духовенству, так и самим верующим. Можно с уверенностью заключить, что антирелигиозные декреты, принятые в процессе революционного брожения, прямо противоречат воле этого большинства, а сторонников дехристианизации во Франции в 1789 году было не больше, чем республиканцев, что не удивительно, так как католики составляли примерно 95% населения страны.
Стоит отметить некоторых революционных деятелей среди духовенства, таких как Шарля-Мориса де Талейрана и аббата Сийеса. Талейран, занимая должность епископа, был одним из первых священников, кто поддержал объединение сословий, а чуть позже выступил одним из инициаторов декрета о национализации земель церкви. Сийес прославился же тем, что в январе 1789 года выпустил свой знаменитый памфлет "Что такое третье сословие?". В нем он фактически противопоставил дворян всей остальной нации, отказав им в праве считаться её частью. Оппозиционная публицистика, подхватив эту идею, начала формировать из аристократии образ врага. Активная поддержка третьего сословия позволит Сиейсу и Талейрану войти в Комитет тридцати или, как его называли современники, в “патриотическую партию”, на ряду с другими видными деятелями “просвещенной элиты”.
Сийес и Талейран были не единственными членами духовенства, кто поддержал революцию у её истоков. Примечательно, что священники, присоединившиеся к третьему сословию в Генеральных штатах, создали даже благоприятный имидж для церкви в глазах революционно настроенных кругов. Такое поведение среди членов низшего духовенства (в Генеральных штатах их представляли в основном приходские кюре) было обусловлено тем, что они таким образом выражали недовольство своим финансовым положением. Королевский указ устанавливающий минимальный оклад для священнослужителей в 400 ливров, не устраивал наиболее оппозиционно настроенную часть низшего духовенства, и как мы увидим впоследствии, первые антирелигиозные декреты будут в частности направлены и на его финансовую поддержку в ущерб высшему духовенству.
4 августа 1789 г., произошло то, что современники революции назовут “Ночью чудес”. Как очень метко отмечал Кропоткин в своем труде об Французской революции, либеральная историография всегда с особой любовью останавливалась на этом моменте; “Ночь чудес” станет для нее своего рода символом равенства, когда феодальные привилегии будут отменены, а представители первого и второго сословия, поддержавшие этот декрет, произведут своего рода акт самопожертвования во имя нации, породив таким образом красивую легенду. Упразднение феодальных податей носило лишь частичный характер, так одна их часть отменялась бесплатно (барщина, право мертвой руки), а другая лишь за выкуп, который будет действовать до 1793 г. Однако, нельзя не отметить, что решения производившиеся в "Ночь чудес", закрепленные декретами 5 - 11 августа, даже не смотря на свой частичный характер, положат начало разрушению социальной основы Старого порядка.
Таким образом столь важная для церкви десятина также упразднялась декретами от 5 - 11 августа. Занимательны в них 12, 13 и 14 параграфы. Параграф 12 запрещал выплачивать Риму какие-либо оброки в виде анната и любые другие взносы. В 13 параграфе было постановлено упразднить все привилегии епископов, прелатов, капитулов и т. д., а параграф 14 требовал, чтобы доход от бенефиции у высших клириков не превышал 3000 ливров.
26 августа 1789 г., Учредительное собрание приняло “Декларацию прав человека и гражданина”, определявшую принципы будущей Конституции. В ней впервые в истории Французского королевства не упоминался христианский Бог, а лишь говорилось о некоем “Верховном Существе”. Декларация устанавливала верховный суверенитет нации, объявляла "естественными и неотъемлемыми" права каждого на свободу, собственность, безопасность и сопротивление гнету, устанавливала презумпцию невиновности, свободу слова и совести. Людовик XVI в начале отказался санкционировать Декларацию и декреты от 5 - 11 августа. Это дало повод революционной прессе в очередной раз обрушиться на королевскую власть с критикой и новыми нападками, распространяя слухи об "аристократическом заговоре" против народа, что привело к волнению среди плебса. Перед пришедшими к Версалю парижанами король дал обещание принять Декларацию. Однако это не предотвратило трагедию. Ночью разъяренная толпа ворвалась в Версаль, растерзав двух гвардейцев. Вынужденный покинуть Версаль монарх под охраной национальной гвардии, сформированной ранее Парижской коммуной, фактически утратил свою власть, попав под пристальный надзор Собрания.
Однако апофеозом начала религиозной войны послужит декрет от 2 ноября 1789 года, в котором Собрание для того, чтобы выпутаться из глубокого финансового кризиса, объявило, что все церковные имущества передаются в “распоряжение нации”. Таким образом, было положено начало подчинению церкви государству. Принятые декреты существенно ограничили доходы высшего духовенства, тогда как для сохранения лояльности низшего духовенства было установлено минимальное содержание в размере 1200 ливров для всех священнослужителей. Принятый чуть позже декрет от 19 декабря 1789 года непосредственно предписывал произвести продажу церковных имуществ на 400 миллионов в течении четырех лет.
Следующим шагом по дехристианизации стал декрет от 19 февраля 1790. Собрание запретило уход в монастырь, упразднило все монашеские ордена и конгрегации. С этого момента уход в монахи был уголовно наказуем. Принятие этого указа впервые породило внутреннюю миграцию из крупных городов в провинцию, по факту вынуждая духовенство вести “незаконную” деятельность подальше от глаз властей. Часть духовенства предпочла переехать в другие страны, где гонений на католиков не было.
Также были распущены все мужские монастыри и часть женских. Но несмотря на огромное давление многие монашеские объединения продолжат функционировать в подпольном режиме, даже оставшись без средств к существованию. Однако безусловно найдутся и те, кто с радостью откажутся от своих обетов и начнут новую светскую жизнь, вступив в брак.
Учредительное собрание голосованием от 12 июля 1790 г. приняло “гражданскую конституцию духовенства”. По сути своей это означало разрыв Конкордата с Римом, а на практике этот документ постановлял выведение католического клира и епископата из подчинения римской курии и полное подчинение Церкви государству. 139 епархий старого режима были сведены к 89 епархиям, по по одной епархии на каждый департамент. Гражданская конституция духовенства устанавливала лишь один способ назначения духовных лиц в епархии и приходы, а именно выборы, по сути превращая духовных лиц в обычных государственных служащих, что нарушало традиционную автономию церкви от государства. C этого момента епископы выдвигались избирателями департаментов, а священники выдвигались членами Окружного собрания. Таким образом, некатолики были допущены к выборам служителей католического культа. Показательно, что Анри Жан-Батист Грегуар, ярый сторонник гражданской конституции духовенства даже был вынужден предложить, чтобы избирателями были только католики, однако его предложение отвергли.
Декрет от 27 ноября 1790 года, когда собрание окончательно выработало форму присяги, лишь усугубил ситуацию. Поскольку гражданские права и общие ценности были первостепенны для революционного правительства, присяга вынуждала священников интересы государства ставить выше Божьих заповедей. Тех же, кто отказывался это сделать, лишали сана и места. Таким образом, во Франции начались уже прямые гонения на христианство. Многие священники предпочитали официально потерять свои должности и храмы, в которых служили, перейдя на нелегальное положение.
Сколько священников было среди присягнувших и неприсягнувших новой власти? На этот вопрос однозначного ответа не существует. Разные историки приводят разные цифры. Например, Франсуа Олар, опираясь на списки департаментов, считал, что изначально примерно ⅗ духовенства присягнуло властям, но после призывов Папы, некоторая их часть отреклась от присяги. Количество отрекшихся не называется, однако Олар считал, что после отречения этой неопределенной части духовенства, количество сторон стало примерно равным. Другой французский историк Жан Дюмон приводил цифры в 75 000 священников, которые не поддержали властей. В историографии фигурируют также и другие данные, например, о всего лишь 5% католических священниках, принявших новое религиозное устройство в начале и лишь о 7 из 125 французских епископах. Впоследствии это цифра вырастет до 25-30%, составив примерно ⅓ от общего числа духовенства на начальном этапе. Какими бы не казались противоречивыми цифры по обоим лагерям, важно подчеркнуть, что итогом такой политики стал раскол верующих на две части: на тех, кто присягнул Собранию и на тех, кто сохранил верность Риму и королю Франции как помазаннику Божьему.
В этот период настоящее антихристианское безумие развернулось в Париже. Неприсягнувшие священники служили, главным образом, в часовнях женских монастырей. Наиболее агрессивные представители городских низов, узнав об этом, обвинили их в агитации против революции и подвергли священников публичным избиениям на улицах. Парижский департамент, чтобы не допустить неприсягнувших священников до службы, в своем постановлении от 11 апреля 1791 года запретил им доступ в часовни женских монастырей и в приходские церкви. В то же время было разрешено последователям любого культа иметь свои храмы в частных помещениях. Попытка неприсягнувших священников открыть такой свой храм в частном помещении закончилась манифестацией, во главе которой стоял член Учредительного собрания и конституционный священник аббат Латиль. Декрет от 4 апреля 1791 года, который в связи с необходимостью почтить память умершего Мирабо преобразовал церковь св. Женевьевы в гражданский Пантеон, куда по декрету от 30 мая был помещен прах одного из самых антикатолических философов XVIII века, Вольтера. Не отставали и департаменты, где попытки непрясягнувших священников открыть церковь наталкивались на сопротивление местных клубов, активно поддерживающих революцию.
Бриссо и его окружение, имевшие в тот период огромное влияние, а также назначенные на ведущие посты жирондисты, смогли инициировать войну с австрийским императором. Таким образом, 20 апреля Франция объявила войну Австрии. И без того затянутая в распри страна еще сильнее погрузилась в хаос, усугубляя тем самым экономический и социальный кризис. Неприсягнувшее духовенство активно критиковало военные действия призывая верующих отказаться от “безбожной и ненужной войны христиан против христиан”.
Международная обстановка осложнила и без того тяжелое положение нерисягнувших священников, подпитывая подозрения по отношению к ним. Дворяне эмигранты сформировали 15-тысячную армию под командованием Конде, целью которой являлось не только усмирение революционеров, но и защита Католической церкви. Эмигрировавшее духовенство было также настроенно контрреволюционно, поддерживая антиправительственные выступления и коалицию против Франции вместе с папой римским Пием VI, призывавшим под угрозой отлучения хранить верность Католической церкви и ни при каких условиях не присягать революционным властям, которые “проявили себя как проводники злой воли антихристианских сил”
Все это позволило 27 мая 1792 года Законодательному собранию принять новые репрессивные меры в адрес неприсягнувших священников. Теперь любой неприсягнувший священнослужитель мог быть изгнан, если этого требовали двадцать активных граждан его округа. Окончательным закручиванием гаек стал декрет от 26 августа, обязывающий всех неприсягнувших клириков в 15-дневный срок покинуть Францию, под угрозой ссылки. Присяга, установленная 15 августа 1792 года, стала обязательной абсолютно для всех христианских священников без исключений. До этого декрета формально свобода вероисповедания сохранялась, однако, как показали события в Париже и в некоторых департаментах, на неприсягнувших священников оказывалось мощное давление вплоть до насилия. Таким образом, любой неприсягнувший священник официально признавался неблагонадежным и становился врагом революции.
Усилившийся натиск на Католическую церковь перерос в преследование по всей Франции. Неприсягнувших священников сажали в тюрьмы и ссылали в колонии. Благодаря столь драконовским мерам, огромная доля духовенства вынуждена была бежать из страны. Точное количество эмигрировавшего духовенства неизвестно, однако историки приводят цифру примерно в 40 000. На освободившиеся же вакансии было избрано 80 новых епископов и 20 тыс. священников.
Последующее крушение монархии и установление Первой республики провозгласило новую веху антихристианского террора. Дальнейшее изгнание жирондистов из Конвента и федералистcкий мятеж подвергнут страну тяжелейшему испытанию, где обуреваемые паранойей политики дадут волю своим антиклерикальным фантазиям. Очень немаловажным событием является развернувшееся в 1793 и ставшее своего рода катализатором для дехристианизации Вандейское восстание, которое пройдет в том числе и под знаменем верности Католической церкви, а также убийство секретаря французского посольства в Риме, впоследствии подогревшее как антикатолическую, так и антихристианскую истерию в целом.
Декрет Конвента от 21 октября 1793 постановил, что священники, являющиеся сообщниками внешних или внутренних вражеских сил, должны быть казнены в 24 часа после того, как факт их вооружённого выступления против Республики был признан установленным военной комиссией. На этот раз закон был направлен также против конституционного духовенства. Согласно нему, изгнанию и ссылке подлежали все священники, принесшие присягу, которых шесть граждан сочтут неблагонадёжными. Таким образом декрет от 21 октября ставил под удар всё католическое духовенство страны без различия его принадлежности к той или иной стороне раскола. Всё это подрывало и без того униженный авторитет церкви в глазах наиболее радикальных “патриотов”. Антихристианская политика, развернувшаяся в это время, дала повод некоторым особенно рьяным революционерам открыто объявить войну религии.
В некоторых департаментах началось почти официальное осквернение святынь: так, например, 7 октября 1793 года член Конвента Рюль собственными руками разбил сосуд с миром в Реймсе. Не имея на то мандата, некоторые члены конвента по своему усмотрению начали проводить политику дехристианизации на местах. Фуше, будучи эмиссаром Невера, утвердил прокламацию, в которой говорилось, что ему поручено “заменить суеверные и лицемерные культы, которых к несчастью придерживается еще народ, культом Республики и естественной морали”. Несмотря на то, что на подобные действия конвент не давал распоряжений, а прокламация оказалась фикцией, Фуше, как комиссар от конверта, будучи наделенным чрезвычайными полномочиями, начал самостоятельно проводить в жизнь агрессивную антихристианскую политику. 10 ноября он издаёт распоряжения убрать всю религиозную символику с кладбищ. Примерно в это время в Рошфоре Леньело переделал одну из церквей в “Храм Разума”, в котором прошло отречение 7 священнослужителей. Олар в своих очерках особенно выделял юго-восток, где благодаря комиссарам Дартигуайту и Кавеньяку, дехристианизация носила особенно жестокий характер, сопровождаясь насилием.
Не отставал от своих коллег и Кутон. Он и Менье, прибывшие в Амбер после разгрома лионских мятежников, издали постановление о публикации за государственный счёт антихристианских куплетов и рассылке их по всем коммунам Пюи-де-Дома, а по прибытию в Клермон-Ферран Кутон издал постановление о запрете всех культов, в том числе и католического. 17 ноября, устроив пышный обед в Иссуаре в честь подавления мятежа в Лионе, он организовал зрелище в виде сожжения более 200 статуй святых из церквей города. 20 ноября в честь Марата и Шалье прошел пышный поминальный праздник, по окончанию которого революционные сообщества устроили настоящие погромы церквей сжигая лики святых.
В те дни по всей Франции началась агрессивная кампания по дехристианизации страны, тон которой задавали ультра-революционеры из Парижской Коммуны и отдельные комиссары в департаментах, а также отдельные члены Конвента. Развернувшаяся компания террора против христианства: Шометта и Эбера в Париже, Дюмона в департаменте Сомма, Лекиньо в Шаранте и других дехристианизаторов, сопровождалась осквернениями храмов и принуждением священников к отречению. Стремясь изгнать христианство, как, по их мнению, устаревший культ, дехристианизаторы пытались заменить религию атеизмом, для которого они придумали эвфемизм под названием "Культ Разума". Одновременно развивалось и более народное по истокам почитание “мучеников свободы” - Марата и других убитых якобинцев, бюсты их также помещались в “Храмах Разума”.
Чтобы наиболее полно почувствовать настроения некоторых членов Конвента, достаточно обратиться к речи одного из его депутатов Мари-Жозефа Шенье, в которой тот от имени Комитета общественного просвещения предложил заменить католичество “религией отечества”:
“Вырвите, говорит он, детей Республики из-под ига теократии, которое еще гнетет их... Свободные от предрассудков и достойные представлять французскую нацию, вы сумеете утвердить на развалинах низвергнутых суеверий лишь одну вселенскую религию, которая не имеет ни тайн, ни таинств, единственным догматом которой является равенство, проповедниками которой являются наши законы, жрецами которой служат общественные должностные лица, которая заставляет воскурять фимиам лишь пред алтарем отечества, являющегося нашей общей матерью, нашим общим божеством”.
Досталось и Собору Парижской Богоматери. Так ещё ранее храм, как символ королевской власти, обезглавили - старинный шпиль его был разрушен, как разрушены были многие статуи, а затем разграблены сокровища внутри собора. Во время же активной политики дехристианизации Парижская коммуна, вместе с департаментом, постановила провести в нем праздник “Свободы и Разума”. Богохульная церемония получилась нарочито пышной, вот как ее описал Олар:
“В Соборе Богоматери, где все христианские культовые эмблемы и изображения были задрапированы, воздвигнута была искусственная гора, увенчанная греческим храмом с надписью: философии и четырьмя бюстами философов, Вольтера, Руссо, Франклина и, может быть, Монтескье. На самом алтаре горел «факел Истины». По горе двигались вереницы молодых девушек, одетых в белое, с трехцветными поясами, с цветочными коронами на голове, с факелов в руке. Затем из храма вышла красивая женщина, одетая в синий плащ, с красным колпаком на голове. Это было олицетворение Свободы, принимающей поклонение республиканцев, которые, протягивая к ней руки, пели гимн Мари-Жозефа-Шенье: “О, ты, святая Свобода, приди обитать в этом храме, Будь богиней Франции!”.
В этот же день храм был переименован в “Храм Разума”. А уже 24 ноября Парижская коммуна, под председательством Шометта, постановила, чтобы все храмы в Париже были закрыты.
Всё же нельзя сказать, что в рядах робеспьеристов было единодушие по вопросу дехристианизации. С резкой критикой подобной политики выступал и сам Робеспьер, не поддерживал её и Дантон. Робеспьер жестко высказался в адрес дехристианизаторов, чьи действия противоречили политике свободы культов, обвиняя их в ещё большем фанатизме, чем священников. Парижской коммуне ничего не оставалось, как пойти на попятную.
Однако стоит отдельно остановиться на мировоззрении лидеров монтаньяров. Верные духу просветительской философии XVIII в. и, в первую очередь, идеям Руссо, якобинцы стремились общественные проблемы рассматривать в том числе и в этическом аспекте. "Порок и добродетель составляют судьбу земли: это два противоположных духа, оспаривающих её друг у друга ... Революция, которая стремится установить добродетель, – это лишь переход от царства преступления к царству справедливости", – говорил Робеспьер в Конвенте. Похожее мнение озвучивал и Кутон. Революция, заявлял он, это "смертельная схватка между преступлением и добродетелью". Безусловно, что любой человек выступающий против “добродетели” выступал и против революции, подлежа тем самым уничтожению. Но как для Кутона, так и для Робеспьера атеизм отдельных личностей означал нежелание руководствоваться нормами "естественной" нравственности, что по их мнению было равносильно посягательству на саму Революции. Вдохновленный идеями Руссо, Кутон, выступая в одном из якобинских клубов, говорил: "Общество должно предать публичному проклятию тех, кто хотел бы установить атеизм, кто не применял бы добродетель на практике и жил бы без нравственности".
7 мая 1794 г. вышел декрет, официально устанавливающий религию “Верховного Существа”. Декрет содержал целую религиозную систему с догматами и моралью, где чувствовалось влияние ”руссоизма”. Робеспьер пытался обосновать и приспособить идеи Руссо о “естественной религии” к современной политической обстановке. В его докладах Конвенту говорилось: “В глазах законодателя истиной является все то, что полезно обществу, что хорошо на практике. Идея высшего Существа и бессмертия души является вечным призывом к справедливости, она, значит, является общественной и республиканской идеей”. Обрушиваясь на атеистов, он относил атеизм к уделу аристократии, тогда как “идея великого существа, блюдущего угнетённую невинность и карающего торжествующее преступление, является чисто народной идеей”.
8 июня 1794 г. в Париже прошел пышный праздник, который был посвящен “Верховному Существу”, где в конце с речью выступил и сам Робеспьер. Стоит опять обратиться к Олару, чтобы более детально обрисовать происходящее безумие:
“То было красивое празднество, подготовленное и организованное Давидом, не менее величественное, чем католические праздники, но имевшее совершенно иные формы. Робеспьер произнес речь, поджёг статую атеизма, нашел для этого момента благородные слова и благородные жесты. Публика не слышала угрожающих насмешек, отпускавшихся позади Робеспьера и против него его коллегами, которые следовали за ним в шествии. Робеспьер выступал в этот день во всей славе своей, он казался одновременно и главой правительства и главой религии, первосвященником и диктатором”.
В большинстве департаментов продолжались все та же репрессивная политика по закрытию христианских храмов. Только теперь на табличках всех зданий, которые были изначально посвящены “Культу Разума”, надпись “Храм Разума” заменялась словами: “Французский народ признает высшее Существо и бессмертие души”. Таким образом один искусственный культ поменялся на другой, но христианам легче от этого не стало.
Покушение Сесиль Рено на Робеспьера еще придаст новоиспеченному “первосвященнику” популярности, что сделает его в глазах некоторых сторонников мучеником новой религии, но от уготованного судьбою эшафота его это уже не спасет. 28 июля Робеспьер и его сподвижники будут казнены, а культ “Верховного Существа”, так и не прижившись, постепенно сойдет на нет.
И хотя после Термидора преследования христиан не прекратятся, в некоторых департаментах члены Конвента продолжат по инерции запрещать христианские обряды, всё же постепенно начнётся оттепель по отношению к христианству. Смелая речь Грегуара в Конвенте, который пришёл в духовном облачении туда, где ещё совсем недавно Робеспьер проповедовал культ “Верховного Существа”, отправляя несогласных на гильотину, хоть и не вызовет энтузиазма, но поспособствует открытию церквей в его епархии. Начнут открываться храмы, сначала в Бретани, потом в Вандее, а затем и по всей Франции. Идеи дехристианизации не исчезнут, но примут менее насильстенную форму.
В тоже время эмигрировавшее духовенство начнёт постепенно возвращаться на родину. Что же касается раскола, “все свидетельства говорят за то, что ослушное духовенство имело более значительную паству, чем конституционное”. Конституционное духовенство ещё продолжит играть некоторую роль в обществе вплоть до принятия нового Конкордата при Наполеоне, которым будет поставлено в невыгодное положение и окончательно потеряет свое влияние.
