Я.Й.А. Моой. Равенство и культура
Ян Йохан Альбинн Ханс Моой (18.II.1929 — 28.XI.2019) — нидерландский математик, физик, литературовед, философ и поэт. В 1946-53 гг. изучал физику и математику в университете Утрехта. После успешного завершения обучения начал преподавать математические дисциплины и занялся философией науки в качестве научного сотрудника университета Амстердама. В 1966 г. защитил докторскую диссертацию на тему «Философия математики Анри Пуанкарэ» (ориг. фр. La philosophie des mathématiques de Henri Poincaré). Профессор аналитической философии (1970) и общего литературоведения (1976) университета Гронингена. В 1983 г. выступал научным руководителем выдающегося нидерландского историка культуры Ф. Анкерсмита при написании им диссертации на тему «Нарративная логика: семантический анализ языка историка» (ориг. англ. Narrative logic: a semantic analysis of the historian's language). Активно писал для журналов «Литературный форум», «Голландский ежемесячник», «Журнал о языковедении и литературе» и др. Приобрёл известность благодаря монографии «Мир ценностей: эссе о культуре и обществе» (1987). Вскоре после публикации вышел на пенсию в 1991 году.
Формы равенства
Кто размышляет о морали или политике, неизбежно сталкивается с понятием «равенство». Происходит это даже довольно быстро, поскольку понятие находится на поверхности. Взгляните, например, на следующую небольшую выборку наиболее очевидных вопросов, все из которых косвенно или напрямую связаны с равенством: относятся ли фундаментальные моральные правила к каждому без исключения? Несёт ли каждый при одинаковых условиях одинаковые обязательства? На чём могут основываться возможные исключения? Скован ли моральным долгом каждый из нас и если нет — почему? Кто облачён властью? Кто должен быть ею облачён? Как власть может осуществляться и как ей должно быть осуществлённой?
Можно уверенно допустить, что как только человечество принялось думать о морали и политике в глубокой седой древности, оно соприкоснулось с вопросами о равенстве и неравенстве. В любом случае совершенно точно то, что старейшие размышления в вышеупомянутых категориях вели напрямую к обсуждению этих вопросов. Платон, Аристотель и стоики — яркое тому подтверждение.
Но хоть равенство с неравенством и являются поверхностными понятиями, они совершенно точно не прояснены до конца, хотя и давно являются объектом исследования и анализа. Дело в том, что помимо своей поверхностности они ещё являются понятиями-осьминогами — понятиями с трудноуловимыми, но всё же широкими разветвлениями.
Что касается позитивной части понятийной пары (равенство), следует начать с того, что она может выступать как допускаемая естественная данность и как руководящее начало для организации общества, т.е. как принцип одинакового отношения. Одинаковое отношение может ограничиваться определёнными сферами или мыслиться совершенно неограниченным. Покуда оно ограничено, можно, например, разграничивать политическое равенство (общее активное и пассивное избирательное право и т.п.), юридическое равенство или равенство перед законом, социальное равенство (равенство статуса, влияния, власти и, возможно, вознаграждения) и экономическое равенство. Затем, может идти речь о равенстве шансов и изначальных условий в первую очередь, но также и о равенстве достигаемых конечных результатов. Здесь можно оперировать либо индивидуумами, либо группами. Группы, в свою очередь, могут выделяться на основании цвета кожи, религии, пола, языка, образования или профессии. Все эти формы равенства соотносятся с соответствующими им формами неравенства.
Потому нет ничего удивительного в том, что конкретное содержание обоих понятий сильно подвержено влиянию обстоятельств — в зависимости от требований актуальной ситуации можно сделать акцент на что-то другое. Как раз потому, что абсолютное равенство и абсолютное неравенство в равной мере немыслимы (всегда будут явные различия и совпадения между людьми, тем, как принято обходиться с ними, их правами и обязательствами), от обстоятельств в высокой степени будет зависеть то, какую окраску эти понятия получат и какое содержание им будет приписываться. В том числе на основании обстоятельств будет определяться, какие конкретные различия и сходства будут восприниматься как требующие обсуждения, культивирования или устранения.
Это всё — вторичные причины того, почему история Западной цивилизации в этом смысле являет собой пёстрое полотно различных тенденций. Различные тренды следовали друг за другом, либо даже фактически перечёркивали друг друга. Несколько ключевых слов будет достаточно, чтобы вызвать в памяти множество определяемых ими состояний: рабство, тирания, эксплуатация, колониализм, национализм, сословное общество, элита; и напротив — освобождение, восстание, революция, космополитизм, эмансипация, нивелирование, массовость. Бесчисленное количество людей было всем этим затронуто. Наряду с политиками, демагогами и правителями, в этих процессах важнейшую роль также играли философы, основатели религиозных движений и сект.
Вопреки хаотичному характеру соответствующих событий, с т.з. идеологии доминантная тенденция всё-таки имела место: она заключалась в том, что неравенство становилось всё более и более дискредитированным. Оно, конечно, по-прежнему преимущественно существует, и об установленном во всех сферах жизни равенстве не может быть речи. Но постепенно всё больше укоренялось восприятие равенства как говорящего самого за себя идеала, в то время как неравенство постоянно требовало обосновывать своё существование везде, где бы оно не проявлялось.
Доминирующий тренд имеет два корня. Первый заключается в идее о том, что все люди обладают одинаковой природой и что на этом покоится их общее и неотъемлемое человеческое достоинство. Всякие дальнейшие различия между богатым и бедным, сильным и слабым, умным и глупым (и, возможно, даже хорошим и плохим, хотя в этом контексте о различии обычно умалчивается) сводятся на нет при попытках сравнения. Они должны исчезнуть или остаться вне рассмотрения, насколько это вообще возможно. Другой корень — чувство права. Здесь речь идёт об убеждении, что не существует достаточных правовых оснований для различного обхождения с людьми при прочих равных. Хотя вопрос и продолжает заключаться в том, какие конкретно обстоятельства сравнимы, однако огромное количество существующих различий было так или иначе заклеймено подобным образом несправедливостью.
В первом корне речь идёт о (допускаемой или постулируемой) природной данности; во втором — о линии поведения, которой люди должны следовать в отношении друг друга. Для обоснования этой линии поведения придётся нередко ссылаться на общечеловеческую природу, но это не является принципиально необходимым моментом.
Вместе с тем, при всей путанице, которая возникает из понятий равенства и неравенства, всё же остаются некоторые постоянные факторы и основные черты, которые следует выделить и обозначить, соответственно. Я попытаюсь проиллюстрировать чуть-чуть подробнее.
Стремление к равенству
Свой большой скачок вперёд эгалитарная мысль сделала всего лишь во второй половине XVIII века. Вновь сформированная рядом политических мыслителей (среди которых Локк, Руссо и Кондорсе), идея равенства нашла своё воплощение в Декларации независимости США (4 июля 1776 года) и в Декларации прав человека и гражданина, провозглашённой в начале Французской революции (август 1789 года). В первой указывалось как само собой разумеющееся, что «все люди сотворены равными, что они наделены своим Создателем неотъемлемыми Правами, среди которых Жизнь, Свобода и поиск Счастья». Вторая гласила, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе» (ст. 1).
Неотъемлемыми базовыми правами назывались права на свободу, собственность, безопасность и сопротивление тирании (ст. 2). Воплощение этих базовых прав ограничивается лишь требованием, чтобы их мог применять каждый (ст. 4). Затем объявляется свобода слова и прессы, а также каждому гарантируется справедливый суд. Каждому позволяется занимать все государственные должности «сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их добродетелями и способностями».
Эта декларация послужила предисловием для Конституции 1791 года. В 1793 году она была заменена одноимённой декларацией, которая шла дальше, признавая универсальное право на образование и общественное призрение. В третьей декларации 1795 года большая часть гарантированных прав была отозвана, включая изначальный вариант ст. 1. Вместе с тем, Декларация 1789 года, поддержанная привлекательным лозунгом «Свобода, равенство, братство», начала оказывать влияние на весь европейский континент.
В этих американских и французских документах можно отыскать оба вышеупомянутых источника вдохновения эгалитарной мысли: идентичность человеческой натуры и равенство как требование справедливости. Для остального можно обойтись замечанием, что цели эгалитарных статей, как революционны бы они в тогдашних обстоятельствах не были, оставались ограниченными. Они имели целью исключительно устранение барьеров и создание равенства шансов, но не единообразие в смысле насильственного распределения материальных и духовных благ.
Они утверждали, что все люди обладают определённым количеством базовых прав, что они рождаются без преимущественных прав (никаких наследственных привилегий; в упразднение наследного дворянства, в первую очередь) и что обходиться с ними надлежит непредвзято, если они сталкиваются с государством или судьёй (никаких преференций для представителей определённых сословий или профессий). Речь шла, короче говоря, о равенстве перед законом, включая гарантированный пакет прав для каждого. Направленности на далекоидущую унификацию ещё не было. Составители придерживались скорее мнения, что чаемое равенство, достигаемое посредством упразднения действовавших на тот момент привилегий, повлечёт за собой буйный цвет разнородных талантов.
Предположение, что развитие одного однажды может воспрепятствовать развитию другого, напрашивается само собой (и лежит, к слову, в основе ст. 4 Декларации 1789 года). В любом случае, в европейской истории последних двух веков это было продемонстрировано более чем выразительно. Упразднение королевских, дворянских и церковных прерогатив, а также других препятствий, означало большой шанс для собственников-предпринимателей, которые им воспользовались.
Формирование власти на основе экономики произошло в большом масштабе; свершилось формирование новых статусов, а положение о равных шансах, хотя и законодательно урегулированное во многих случаях, было серьёзно ограничено экономическими обстоятельствами. По мере реализации, оно вело ко крайне неравному распределению власти, влияния и доходов («меритократия»); и вновь это происходило за счёт возможности большей части следующего поколения развиваться. Последнее слово в разговоре о равенстве, таким образом, ещё долго не будет сказано.
Что с этим нужно было сделать? В принципе, по меньшей мере, есть четыре варианта борьбы законодательными средствами с этим новым, многими рассматриваемым как несправедливым, неравенством.
Первый — определение новых, действующих для всех базовых прав. Помимо права на свободу (передвижения и слова), на приобретение собственности, на безопасность, стремление к счастью и т.п. закрадываются мысли о праве на объединение и собрание, на образование, на жильё, на средства к существованию, на работу. Часть оных реализована в некоторых странах, а в некоторых случаях — с соответствующей обязанностью (обязательное обучение). Помимо этого, часть упомянута во Всеобщей Декларации прав человека (принята ООН 10 декабря 1948). При принятии государство принимает на себя обязательство гарантировать соответствующее право для всех своих граждан без исключения. В этом случае речь идёт также о правах, из которых каждый получает какую-то выгоду де-факто.
Например, для права доступа к высоким государственным постам это актуально в значительно меньшей степени, хотя оно безусловно существенно важно. По мнению А.М. Оноре, это, помимо прочего, ещё и требование социальной справедливости, чтоб все эти блага распределялись равномерно: «все люди рассматриваются всего лишь как люди и все они вне зависимости от своих поступков или выборов имеют право на равную долю всех этих вещей, которые здесь (в оригинальном тексте Оноре — прим. пер.) называются преимуществами, представляют общий интерес и фактически являются ключевыми для их благоденствия».
Для вышеописанного необходимо законодательство. Это законодательство может сослужить усилению равенства и иным образом, ведь конкретное значение понятия «равенство перед законом» зависит от того, о чём вообще эти законы. Если законы занимаются лишь упреждением и наказанием краж и насилия, сбором налогов, транспортом, призывной службой, тогда равенство перед законом имеет куда более ограниченное содержание, чем если бы закон занимался также и трудовыми отношениями, поддержкой малоимущих и образованием.
Через равенство перед законом возможно навязать ещё большее равенство посредством составления новых законов, которые бы регулировали доселе нетронутые сферы человеческой жизни или усиливали регулирование там, где оно уже было введено.
Общеизвестно, что это в значительной мере реализовалось в течение последних двух сотен лет во многих странах, среди которых и Нидерланды. Опутывающая общество сеть законов постоянно расширяется, ставя целью устранение различий во всём большем количестве сфер жизни.
Очевидно, к слову, что описанная выше тенденция к унификации может быть воплощена лишь в ограниченном масштабе. Общество сложно, и законодатель имеет дело с людьми самых разных профессий, качеств и занятий в самых разных ситуациях. Множество законов и распоряжений регулируют права и обязанности людей как раз в той мере, в какой различны обстоятельства, в которых они находятся (велосипедист и автомобилист, съёмщик и арендодатель, мэр и житель города, студент и преподаватель, вор и обворованный и т.п.). Одинаковое отношение предписано применять лишь ко кругу людей, находящихся в одинаковых же обстоятельствах. По отношению к остальному соответствующие правила занимают своего рода позицию непредвзятости.
Нетрудно вообразить, что в силу того, что люди относятся к различным группам и находятся в различных жизненных ситуациях, будут сохраняться также и значительные различия по отношению к ним. Впрочем, столь же вероятно и то, что эти правила служат защите одних от других. Они могут использоваться для удержания неизбежных различий в рамках, чтобы в идеале всем было видно, что интересы всех стороны были приняты во внимание в равной степени.
Помимо введения новых базовых прав, продолжающейся унификации и регулирования различий, есть ещё четвёртый способ противодействовать существующему неравенству и упреждать его появление. Он несколько парадоксален, поскольку заключается в как раз-таки разном отношении. Это метод компенсации различий.
В силу того, что разница между ситуациями, в которых действуют люди, совершенно необязательно принимается во внимание или встречает функциональное противодействие, можно попытаться устранить их посредством проявления большей строгости к привилегированным чем к обделённым, либо протягивания руки помощи последним. Подобная идея лежит в основании возможной позитивной дискриминации в пользу женщин или рабочих. Также она может использоваться в качестве аргумента против сокращения компенсации цен и играть свою роль в такой привычной вещи как прогрессивный подход к налогообложению, пускай де-факто ключевыми в нём являются другие вещи.
Разумеется, такая разница в отношении определяется спецификой той плоскости, в которой должно быть достигнуто равенство. Новые различия должны компенсировать старые и вопрос заключается в том, о каких именно идёт речь. С т.з. экономиста Тинбергена, к примеру, каждый имеет право на одинаковый уровень «благосостояния» или «социального удовлетворения потребностей». Люди, конечно же, различны во всех отношениях, но с его точки зрения, справедливость заключается в «одинаковом благосостоянии для всех».
Если они в разной мере прилагали усилия, несли разный объём ответственности, пользуются разным престижем, имеют более или менее приятную работу и т.д., тогда опираться должно на различие вознаграждений, чтобы всё это компенсировать. Только это позволит достичь справедливого разделения доходов. Но это только в теории. На практике нечто подобное можно наблюдать в судопроизводстве: рассмотрение смягчающих обстоятельств служит как раз-таки тому, чтобы квалифицировать преступление или проступок как менее серьёзные и привести разницу между ними в соответствие с различными мерами наказания.
Этот четвёртый метод наглядно иллюстрирует, пусть даже излишне ярко, насколько комплексна идея равенства. По всей видимости, расстановка приоритетов оставлена нам самим. Некоторые факторы воспринимаются как ключевые и чаянное равенство служит основанием для пренебрежения всеми остальными. Даже сторонники максимально возможного равенства совершенно необязательно сойдутся во мнении насчёт того, какие факторы являются ключевыми и в каких контекстах. Это делает вопрос ещё более сложным. То, что удобства ради называется «социальным равенством», является по факту совокупностью принципов, не все из которых совместимы между собой. Но пару общих факторов стоит ещё раз упомянуть.
Все вышеперечисленное всё-таки довольно ясно показывает, что стремление к социальному равенству (что бы под этим конкретно не имелось в виду) столь же стремительно сокращает пропасть между ним и другим принципом — «каждому своё». Дать каждому то, на что он имеет право — не что иное как последствие реализации принципов социального равенства. Неожиданный поворот.
В конце концов, всё вышеописанное также исходит из допущения, будто бы социальное равенство должно рассматриваться как производное понятие, проистекающее из более высоких ценностей справедливости. Его следует добиваться лишь в той мере, в какой оно служит этим ценностям, т.е. в какой оно удовлетворяет требованиям принципа справедливости. Следует остановиться, когда дальнейшая унификация теснит справедливость. Всякая дискуссия о равенстве должна, таким образом, вестись в контексте дискуссии более основательных ценностей.
Социальное равенство
Ранее упомянутая модель Тинбергена, которая предполагает стремление к равному для всех уровню благосостояния, принимает во внимание некоторые основные формы социального неравенства. Среди них числятся различия в статусе, ответственности, влиянии и власти. Другие стремятся как раз к устранению этих различий. Вопрос о том, возможно ли вообще нечто подобное и если да, то каким путём, тесно связан с вопросом о причинах социального неравенства. Почему оно вообще возникло?
Начиная с трактата Руссо «О происхождении неравенства между людьми и о том, согласно ли оно с естественным законом» (1755) имело место множество теоретизирований на эту тему. Сам Руссо считал, что изначальной причиной было формирование института собственности. Согласно ему, всё началось тогда, когда человек впервые обозначил границы участка земли, заявил, что участок принадлежит ему, а те, кто был рядом, оказались достаточно наивными, чтобы ему поверить.
Более поздние исследовали, как-то, Маркс, Энгельс и различные другие социологи ставили это объяснение под сомнение, ища причину также (или даже исключительно) в распределении труда. В своей известной статье Рольф Дарендорф (Rolf Dahrendorf) развернуто описал, почему даже это не представляется исчерпывающим объяснением, и что фундаментальную причину следует искать в социальном эффекте законов и норм, включая действующие вознаграждения и штрафы. Тем не менее, именно потому как подобного рода система норм для общества незаменима, борьба против социального неравенства, в конечном итоге, обречена на поражение.
Давайте попытаемся действительно вообразить, что означало бы полное социальное равенство по факту. Оно должно было бы подразумевать, что все существующие и неизбежные различия, в т.ч. весьма желательные различия в талантах и устремлениях, не будут приводить к разнице в социальном статусе, репутации и влиянии. Моральное отношение также не должно оказывать такого эффекта. Всякая птичка, щебечущая так, как положено, должна рассматриваться сообществом как столь же ценный и важный элемент, как и все другие птички.
Конечно же, это нереально. Такая степень равнодушия членов общества в отношении друг друга возможна лишь в том случае, если деятельность индивидов не имеет последствий для остальных. Только если все будут жить в своих мирках, их действия перестанут оказывать какой-либо эффект на других. Что, конечно же, невозможно: всяческая деятельность ведётся преимущественно в рамках общества и влечёт за собой последствия для него. Таким образом, других членов общества будет интересовать и то, что делается, и то, как оно делается. Это, конечно, не значит, что непременно должна быть учреждена твёрдая ранговая система и сословия, привязанные к определённым задачам, функциям и роду деятельности. Это может с таким же успехом означать, что в первую очередь надо обращать внимание на то, каким образом кто-то выполняет свою работу, но вот различия в ценности и статусе членов общества избежать не получится точно.
Помимо того, что идея подобного расщепления общества нереальна, она ещё и непривлекательна. Всё-таки она подразумевает, что люди не смогут извлекать блага из задатков и талантов других. Более того, она повлечёт за собой невообразимые ограничения возможностей самореализации, потому как подавляющее их большинство носит ярко выражено общественный характер. Здесь не имеется в виду непременно реализация организаторских или управленческих талантов — другие формы общественной изобретательности будут также потеснены и это относится в т.ч. к таким добродетелям, как солидарность и готовность помочь. Можно, правда, возразить, что такого рода расщепление также сократит шансы на развитие негативных тенденций, но я сомневаюсь, что кто-то посчитает это достаточной компенсацией за всеохватывающий социальный паралич.
Может показаться, что как раз социалисты должны отдавать себе в этом отчёт, что как раз у них было бы понимание, что самореализация — это социальный процесс и должна таковым оставаться. Тем поразительней наталкиваться на замечания, будто бы самореализация (или даже культурная реализация) не должна влечь за собой никаких непосредственных санкций: будто бы самореализацию можно просто пустить на самотёк, если она больше не рассматривается как более или менее желаемый вклад в функционирование общества, который теснейшим образом связан с приобретением статуса и влияния. Но такой подход увечит само понятие самореализации. Более того, таким образом человек отнимает у себя самого всякую возможность влиять на то, куда конкретно этот вклад будет сделан. Всё это восходит к шаткой абсолютизации различия между естественным и общественным неравенством за авторством Руссо.
Мысль, будто бы безудержное стремление в направлении всё большего социального равенства не потребует дальнейшей унификации, потому как можно просто оставить самореализацию нетронутой, не выдерживает просто никакой критики. Она неизбежно затрагивает само основание самореализации индивидов и групп индивидов. Сторонники большего социального равенства должны чётко указывать, с какими различиями они конкретно хотят бороться и как далеко они готовы в этом идти: до горького конца или остановиться на полпути перед признаваемой ими же ценностью самореализации (ради которой нередко всё это вообще затевалось).
Я допускаю, что они нередко идти до конца чаще всего не желают, просто потому что он действительно горек: полное разорение всякой формы упорядоченного общества — своего рода анархический либерализм ad absurdum. Потому, наверное, следует ожидать, что они держат эту проблему в уме, и исходить из того, что они попытаются найти для неё разумное решение. Но, к сожалению, по большей части слышны лишь объяснения факторов социального неравенства, которые должны быть сняты. Какие из них должны остаться или какие нужно ввести — остаётся загадкой. При этом, удалось даже создать впечатление, будто бы защита социального неравенства дурна, глупа или реакционна сама по себе.
Частный пример того, к каким превратным манёврам может вынудить привязанность к равенству, представляет собой статья Стивена Люкса «Социализм и равенство» (ориг. “Socialism and Equality”). В ней он полемизирует, помимо прочего, с работой Дарендорфа, отмечая, что Дарендорф не указывал, что в плюралистическом обществе противоречащие друг другу социальные нормы не смогут взаимно нейтрализовать друг друга же.
Эта мысль совершенного и всестороннего равновесия уже сама по себе довольно иллюзорна. К каким странным выводам она ведёт, исчерпывающе демонстрирует описанный Дарендорфом и перенятый Люксом пример: работающие женщины и женщины, которые проводят время за болтовнёй, должны смотреть друг на друга свысока, что должно каким-то образом способствовать равенству между двумя группами. Тем не менее, можно допустить, что с точки зрения социалиста престиж первой группы должен быть выше, чем второй. Какой смысл в проектировании утопии, в которой убеждения должны быть принесены в жертву слепому и фанатичному стремлению к равенству?
Определённые формы социального неравенства необходимы для упорядоченного общества. В этом нет ничего дурного. Зависит лишь от того, о каких формах идёт речь и какие границы принимаются при этом во внимание.
Эти предварительные выводы — не единственные, которые можно противопоставить безудержному стремлению к равенству. Социальное неравенство также является необходимой частью живой, развивающейся культуры. Об этом мы поговорим ниже.
Культура и социальное неравенство
Слово «культура», как известно, используется во множестве значений. Здесь можно условно провести границу между более широкими и более узкими значениями. В первом случае речь идёт о глобальных характеристиках культуры как амальгамы существующих в обществе жизненных обычаев (привычек) или образом, каким люди в некоем обществе относятся друг ко другу и к миру вокруг них. Во втором случае смысл слова «культура» скорее совпадает с тем, что также называется духовной жизнью: наукой, философией, религией, искусством, критикой искусства, правом и моралью, политической организацией и т.п. Техника занимает здесь, в известном смысле, довольно маргинальную позицию.
То, что я скажу, относится к культуре в широком смысле, в первую очередь в той мере, в которой она связана с культурой в узком смысле. Эта связь может заключаться в том, что общая манера поведения в обычной жизни оказывает эффект (движущий, направляющий, удерживающий, стимулирующий) на духовную жизнь, полностью в ней раскрываясь. Точно так же она раскрывается и в обратном влиянии духовной жизни (науки, религии, права) на общую манеру поведения.
Вне зависимости от определения, культура заключается в поддержании и культивировании определённых ценностей. Она предполагает различия, она охватывает нормы и ожидания, и не все мнения, поступки и занятия ценятся в равной степени. Сами различия будут, конечно, различаться в зависимости от культуры и тут совершенно не требуется даже одобрение тех, кого они непосредственно касаются, не говоря уже о постороннем наблюдателе. Возможно, кто-то может полагать, будто бы в наше время эти различия проводятся неправильно, или что необходимые различия чрезмерно подчёркиваются. Да, их возможно провести иначе, но избавиться от них нельзя.
Представления о желательном дальнейшем курсе для западного общества часто совпадают с представлениями о желательном пересмотре ценности различных видов деятельности. Так, например, можно поддерживать в кондиции наше рациональное и всё, что с этим связано — точные науки, технику, рациональную дискуссию. Или, например, выступать за дальнейшее развитие того, что подарили нам искусства в ХХ веке. Можно также считать, что нам положен более наивный, примитивный или традиционный образ жизни, и что Запад пошёл не по тому пути в науках, искусстве или где-либо ещё.
Можно сочетать разные желания подобного рода друг с другом, но сочетаемо далеко не всё. Думать, что речь идёт вообще не о векторе дальнейшего развития общества, и что всякое времяпровождение вне зависимости от его сути (работа, безделье, размышления, мечтания, построение или разрушение чего-либо, помощь или препятствование друг другу, накопление знаний, денег, власти и т.д.) можно отождествить — это нонсенс. Да, Запад действительно вынужден бороться с перманентным процессом релятивирования, обесценивания и отвержения ценностей, с угрозой всеохватывающего нигилизма, но это не значит, что такого рода индифферентность может лежать в основе какой-либо, пусть даже самой бестолковой, программы действий на будущее.
Различие в ценности, которая придаётся тому или иному роду деятельности, означает, что есть запрос на проведение различий в престиже, статусе, влиянии, авторитете и, в определённых случаях, власти. Это неотъемлемая часть культуры, упразднение которой упразднит саму культуру. Различия, которые следует провести, касаются не только разнообразных родов деятельности, но точно так же относятся к принципу занятия ими. Один электрик будет отличаться от другого, и ровно то же относится к философам, журналистам и мэрам. Они выполняют свою работу по-разному и не всегда одинаково хорошо. Конкретный критерий качества работы, выполненной в рамках того или иного рода деятельности бывает очевидным и не допускает кривотолков. Есть место и случаям, где это существенно менее ясно. Довольно часто попросту невозможно судить о том, насколько хорошо кто-либо выполняет свою работу. Та или иная культура, впрочем, сама частенько даёт подсказку, приводя ряд аспектов, на основе которых можно вынести вердикт о качестве работ. Она проводит различие между ценностью того или иного достижения.
Теперь же можно отметить, что пусть всё вышеописанное безусловно верно, оно не может само по себе предполагать перенесения различий в оценке родов деятельности и способа занятия ими на вполне конкретных людей. Теоретически допустимо, что мы лишь в одном из двух упомянутых аспектов выше оцениваем деятельность, которой занимается А, чем ту, которой занимается Б, но при этом мы не ценим саму личность А больше, чем саму личность Б. На практике это часто идёт бок о бок. Скорее именно такое разделение — то, к чему стоит стремиться на практике. Это могло было бы даже стать основой для идеального социального равенства: то, что делают люди, неизбежно будет различно в своей ценности, но то, что они есть (их порода) должно было бы рассматриваться как равноценное.
Следует разъяснить часть этого хода мыслей. С моей т.з., мы сталкиваемся здесь с одной из главных причин, почему идеал равенства, при всех возражениях, которые могут быть против него высказаны, остаётся в любом случае культурным достижением первого порядка. Идея его всё-таки заключается в том, что каждый, вне зависимости от его характера, интересов и способностей, имеет право на эмпатию и уважение со стороны своих сограждан. Это относится не только к умелым, но также к слабым и бездарям; не только к законопослушным, но и к протестующим, нарушителям и даже преступникам. Лишь в самых крайних случаях (как, например, организации массовых убийств) можно допустить лишение человека всякой эмпатии и уважения. А может даже и в этом случае нельзя.
Но и здесь следует отметить, что и эта идея невоплотима, если подходить со всей последовательностью. Одно дело — сказать, что всякий имеет право на симпатию и совершенно другое — что каждый имеет право на одну и ту же меру уважения и симпатии. Последнее не представляется мне возможным.
Я не имею в виду, что профессиональный успех должен быть единственным или даже первым критерием, по которому о человеке будут судить в социальном поле. Здесь возможны всяческие вариации, где способность и эффективность могут быть отодвинуты на второй план. Важными аспектами в любом случае являются человеческие качества честности, такта и отношения к людям вокруг. Социальная ценность должна покоиться также на этих вещах.
Безусловно, можно требовать, чтобы социальная ценность формировалась не слишком однобоко. Это, вместе с тем, совсем не то же самое, что принципиальный отказ от социальной оценки на основании того, чем человек занимается в жизни в самом широком смысле. Более того, последнее требование противоречит предыдущему. Его даже нельзя адекватно воплотить в жизнь, потому как сущность человека всегда будет теснейшим образом связана с тем, как он себя в этом мире ведёт.
Эти общие соображения могут быть дополнены более конкретным аргументом: рода деятельности иногда различаются в моральном плане. Одна деятельность может быть морально выше другой. В определённых случаях моральным может быть требование выполнять свою работу надлежащим образом — в отдельных контекстах это буквально необходимо. Следовательно, необязательная неряшливость или низкое качество работы заслуживают порицания с моральной точки зрения. Разумеется, культура имеет к этому прямое отношение, потому как такого рода моральная оценка практически всегда зависима от неё. До известной степени она составляет часть культуры, т.е. определённая её форма необходима для поддержания определённой культуры. Кроме того, она делает вклад в то, что полное разграничение личности и рода её деятельности для социальной репутации немыслимо. Нельзя требовать, чтобы моральная репутация некоей деятельности совершенно не переносилась на тех, кто ею занимается (будь то на пользу или во вред).
Есть ещё одна причина, по которой полное упразднение социального неравенства не является приемлемой целью, и она лежит в прошлом. Сколь долго культуре интересно собственное прошлое, она будет рассматривать его под различными углами. Известно, к примеру, разграничение между монументальным, антикварным и критическим рассмотрением истории, которое представил Ницше в своём эссе «О пользе и вреде истории для жизни». Другие варианты также вполне мыслимы, даже включая отказ от любых форм рассмотрения истории. Этот последний, тем не менее, едва ли желателен.
Более того, кажется неизбежным, что в нашем видении истории всегда остаётся «монументальное» рассмотрение. Мы должны привнести в него строгий порядок, в т.ч. посредством акцентуации различных событий, тенденций и аспектов. Личностей в этом процессе пропустить невозможно, будь то моряки, художники, государственные деятели или богословы, руководители профсоюзов или предприятий. Если есть возможность, безусловно следует сторониться однобокости отбора для акцентуации, а сегодняшний интерес к радостям и горестям простого люда можно лишь поприветствовать. Но если мы хотим, чтобы сформировалось понятное и пригодное к использованию видение прошлого, отбор должен быть проведён. Определённых личностей и групп лиц следует вывести на передний план как исключительно ценных заслуживающих исключительной глубины изучения и особого места в коллективной памяти.
И весь этот процесс перманентен: построение такого рода стратификации по общественной значимости нельзя просто взять и остановить. Если оно имело место хотя бы 10 лет назад — будьте уверены: имеет и сейчас. Его можно постепенно направлять, но нельзя просто воспринять его как должное для прошлого, но отказаться от него в настоящем. Возможно, где-то здесь скрывается причина нелюбви к истории как школьному предмету, как это утверждают различные чиновники из сферы образования, которые хотят поставить оное на службу социальному равенству: смутное осознание того, что внимание к истории неизбежно повлечёт за собой внимание к различиям в престиже, статусе и репутации, определённо могло подтолкнуть их к тому, чтобы задвинуть этот предмет с глаз долой куда подальше.
Через рассмотрение разных родов деятельности и того, как ими занимаются, их моральных сторон и взгляда на историю, я постепенно подобрался от культуры в самом широком смысле слова к культуре в смысле духовной жизни. В заключение следует обозначить необходимость определённых учреждений для обеспечения передачи культурных приобретений следующему поколению. Прогресс или даже поддержание культуры — прежде всего в смысле как можно более пышно расцветающей духовной жизни — требует, чтобы каждое последующее поколение не зацикливалось слишком сильно на себе самом. При передаче культуры по наследству следует прибегать к интенсивным методам.
В контексте Нидерландов таковым доселе прежде всего служила семья, в которой дети культуру и усваивали. Разумеется, это благоприятствовало некоторым людям, тем более, что культурные преимущества почти всегда сопровождались материальными преимуществами. Последнего, возможно, следовало бы избегать. Абсолютный приоритет полного упразднения всего этого комплекса социальных различий будет, таким образом, означать также слом всех каналов передачи культуры. Дети должны были бы быть вырваны из-под влияния родителей и воспитываться вместе в соответствии с унифицированными правилами, где каждому были бы даны строго те же шансы, что и у другого. С этой точки зрения, идеалом было бы отсутствие каких-либо дополнительных поощрений или вознаграждений, т.к. это было бы несправедливостью по отношению к другим.
Можно судить об этом и иначе. Исходя из мысли, что континуитет культуры — достояние, которого мы не можем лишить себя безнаказанно, надо радоваться тому, что такие возможности перенесения культуры доселе существовали. И вместо того, чтобы способствовать их исчезновению, следовало бы стремиться к тому, чтобы их поддерживать или заменить другими средствами, служащими той же цели, если такая потребность возникнет. Традиционные семейные и родственные отношения не неприкасаемы, но они действительно выполняли важную культурную функцию, которую в случае замены этих отношений нужно иметь в виду. Это означает определённый уровень социального неравенства, достойного защиты в силу его вклада в сохранение культурного континуитета.
Сочинение Исааи Берлина об истории идей появилось под названием «Против течения» (ориг. англ. “Against the Current”). Работа быстро привлекла внимание, прежде всего благодаря активно обсуждаемой тогда главе «Оригинальность Макиавелли» (ориг. англ. “Originality of Machiavelli”). В ней Берлин отстаивает идею, что оригинальность Макиавелли заключается в осознании противостояния двух моралей: христианской (с её ценностями любви к ближнему, смирения, всепрощения и самопожертвования) и языческой морали (с её ценностями славы, соперничества, величия государства), которая была, по его мнению, плодом греческого полиса. Берлин считал, что в понимании Макиавелли речь шла не о конфликте морали и политики или двух сфер жизни, но о конфликте двух непримиримых моралей. И между ними следует делать выбор, потому что никакой компромиссной или объединяющей эти ценности морали нет. При всех преувеличениях Макиавелли, идея неразрешимого конфликта моралей оказалась нова и важна.
Такого рода конфликт раскрывается ещё и в противостоянии идеологии равенства и процветания культуры. Радикальные варианты реализации социального или других форм равенства ведут к урезанию возможностей развития для культуры (с квалитативной т.з.); преумножение этих возможностей требует определённого ограничения эгалитарных тенденций. В обоих случаях в деле замешаны моральные исходные точки. Они, в определённом смысле, связаны с двумя моралями, которые противопоставлял друг другу Макиавелли. Эгалитарная мысль во многом наследует христианской любви к ближнему и равенству душ перед Богом; идеал цветущей культуры имеет некоторую связь с языческим стремлением к земному величию.
Какими бы полярно противоположными эти исходные точки не были, в теории и на практике следует стремиться к равновесию между ними. Ни одна из них не должна получать абсолютный перевес над другой, и есть все основания полагать, что идея равенства ныне весьма близка к тому, чтоб такой перевес обеспечить. Но ещё наступит время, когда её антипод вновь привлечёт к себе внимание как благо, достойное стремления в совершенно той же мере, и возвратит соотношение двух начал к равновесию.
Переведено с нидерландского В. Четверговым по тексту оригинала (Gelijkheid en cultuur), опубликованного в Hollands Maandblad, Jaargang 1980 [395, p. 3-12].
