Природа театра — открытость. Разговор об инклюзивном театре.

Каждый год в программе Большого Детского фестиваля вы можете увидеть инклюзивные спектакли. Это особое направление в драматическом искусстве, особенность которого — полноправное участие в творческом процессе людей с физическими и ментальными особенностями. Для этих артистов инклюзивный театр — пространство, где они наравне с другими могут трудиться и служить искусству.

Руководители, педагоги и режиссёры инклюзивных театров проводят искусную работу, создавая такое пространство, делая его легким и заряженным. С одной стороны, необходимо учитывать особенности артистов, с другой — помогать им раскрыть творческие способности, проявить индивидуальность, не забывая при этом о самом действии. Это очень тонкое искусство.

О том, как строится работа в инклюзивном театре, чему артисты с особенностями здоровья могут научить коллег и зрителей, и почему инклюзивный театр — направление, достойное внимания зрителей, мы поговорили с педагогом, режиссёром и руководителем Театральной студии «ИнклюзиON» Центра социальной интеграции Дианы Гурцкая, членом экспертного совета инклюзивного направления БДФ Театр Ларисой Никитиной.

— Лариса Альбертовна, почему вы стали работать с людьми, имеющими разные формы инвалидности? Что вас к этому привело?

— Это случилось очень давно, ещё когда я работала в театре как актриса, хореограф, вела кружки, помогала ребятам попасть в театр. Помню, как в Волгограде пыталась объяснить незрячим зрителям хореографический спектакль, чтобы они поняли, что происходит на сцене. Тогда я ещё понятия не имела, что такое тифлокомментирование.

Я фанат исследований и поиска взаимодействий в театре. Поэтому, наверное, было логично, что в какой-то момент судьба свела меня с инклюзией. Когда в 2017 году мне предложили стать куратором школы «ИнклюзиON» и помощником режиссёра на проекте «Прикасаемые», я была безумно счастлива, потому что поняла: я действительно этого хочу. Я хочу попробовать отдать всё, что знаю, попробовать сделать свой театр, своё направление. Но в 2017 всё только начиналось — я набиралась опыта, потому что многого не знала. Опыт, полученный с 2017 по 2021 год, когда я работала в Центре «ИнклюзиON», был колоссальным. Мы сделали проект «Школа ИнклюзиON», открыли девять филиалов в разных городах Российской Федерации, реализовали проект «Прикасаемые-2» и представили его в пяти странах Европы. Это был международный проект с участием слепоглухих. Я получила инструмент для работы и в 2021 году начала создавать Театр «ИнклюзиON» при Центре Дианы Гурцкая.

— Расскажите о подготовке спектакля в инклюзивном театре. Чем этот процесс отличается от работы с профессиональными актёрами? Что становится самым сложным, а что самым вдохновляющим?

— Для меня, как для режиссёра, разницы нет. Сочинение театрального действия всегда происходит по одной и той же схеме: есть люди, которые вдохновляют, которые являются инструментами в хорошем смысле, красками режиссёра. Чтобы эти краски заиграли, ты должен убедить, поработать мотиватором, батарейкой, ты должен научить.

Так же происходит и в профессиональном театре: если режиссёр скучный, он никого не вдохновит, никому не будет интересен. Свою идею нужно раскрыть, создать ту творческую атмосферу и среду, которая заразила бы людей, с которыми ты работаешь.

Если говорить про особенности, то для меня это не сложность — это именно особенность. Я просто учитываю состояние людей, их заболевания. Я должна понимать, что у каждого из моих актёров существует своя зона внимания, которую нужно расширять, раздвигать через тренинги. Нужно развивать ритмичность, музыкальность, технику речи, если человек говорящий, или пластическую выразительность, если он плохо говорит, но прекрасно может выразить себя в движении.

Если артист скоординирован, он может помочь другому. И именно здесь — область вдохновения и интереса для меня, потому что первый принцип в моей студии — это принятие людьми с инвалидностью других людей с другой инвалидностью рядом с собой.

Мы все разные. Так как у меня ребята на площадке существуют абсолютно без всякой поддержки профессиональных актёров, мы должны выстроить такую систему координат для каждого, чтобы, например, человек с ментальной инвалидностью ориентировался на человека, который лучше мыслит, быстрее запоминает, точнее говорит текст, точнее передвигается. Для него это становится опорой, и тогда он включает свой навык и добавляет, например, пластическое содержание.

Для незрячих ребят очень важно, кто где останавливается, кто где ходит, какие локации, звуки, опоры под ногами, фактура поверхности. Важны ритмичность, логистика передвижений, логика действий. Человек на коляске может двигаться и вести за собой, быть системой координат для незрячего. Человек с ментальным спектром может в этот момент привести ещё кого-то к нужной точке в действии.

Мне очень нравится создавать эту логистику, выстраивать способы взаимодействия, которые зритель не заметит. Когда это получается, после спектакля мне говорят: «Лариса, вы что-то напутали — где у вас тут незрячие? Их здесь нет».

А они есть! Это высший пилотаж, когда ребята это осваивают. Это можно сделать только тогда, когда мы принимаем чужое как своё. Мы должны принять это в группе, принять, что кто-то быстрее соображает, кто-то медленнее, кто-то лучше передвигается, кто-то хуже. Терпеть друг друга, ждать друг друга, наполнять друг друга. Тогда это превращается в увлекательный творческий процесс. А проблемы бывают у всех: и настроение, и капризы, и болезни. Мы иногда «вылетаем» из процесса на реабилитацию — всё как у людей. Мы все — физические существа, поэтому и сложности такие же, общечеловеческие.

— Что артисты с особенностями здоровья привносят в театр? Есть ли у них то, что может быть недоступным для актёров без особенностей здоровья?

— Для меня всё лежит в сфере средств выразительности. Природа театра задействует разные палитры: визуальный ряд, звук, пластику, ментальное воздействие. Всё это работает вместе. У людей с инвалидностью есть природная органика. Это то, с чем принимают или не принимают в театральный вуз, когда люди проходят конкурсы. Органика — это природная красота, искренность, то, что даётся от рождения.

Мы все органичны от природы, но за свою жизнь многие наращивают броню, устанавливают фильтры, теряют эту природность. Актёры с инвалидностью сохраняют эту искренность. Они не подстраиваются под стереотипы, не пытаются выглядеть «правильными», и это для меня колоссальный ресурс. Именно этой природной органике стоит учиться профессиональным актёрам.

Когда профессиональные артисты выходят на одну площадку с людьми с инвалидностью, происходит что-то удивительное. Их профессиональные навыки «обнуляются», и они начинают вспоминать свои забытые инструменты, искать новые способы взаимодействия.

Я видела множество примеров, когда профессиональные актёры, работая вместе с актёрами с инвалидностью, находили новые подходы. И эта встреча становится обоюдно обогащающей для обеих сторон.

— Инклюзивный театр для многих звучит как что-то необычное. Как объяснить, что это такое, «для чайников»?

— Театр — он и есть театр, хоть инклюзивный, хоть драматический. Есть природа театра, которая задействует определённую систему средств выразительности, обязательно вшитую в систему образов. Есть темы, которые не раскрываются в лоб: «Добро — направо, зло — налево. Это красное, это чёрное». В любое произведение искусства заложен некий шифр, который мы должны разгадать. В этом и есть природа театра. В этом смысле инклюзивный театр — не исключение. Мы тоже помогаем зрителю исследовать природу человека и отношений через образы, символы, шифры.

Многое зависит от эстетики, от того, что для зрителя театр, а уже потом — от того, как он его воспринимает. Это и степень вовлечённости в сферу искусства, и уровень культуры, воспитания. Если школьник бежит в театр узнать сюжетную линию в «Грозе», не читая пьесу, чтобы потом сдать ЕГЭ, ему совершенно не важны настройки, система образов. Ему театр не нужен. Ему нужно, чтобы актёры вышли и сказали текст. Для меня это не театр.

Если зритель приходит в театр с предвзятым отношением, ему будет сложно увидеть и почувствовать красоту инклюзии. Ему сложно будет принять, что Катерина может быть другой, что Тихон может быть человеком с инвалидностью. Чтобы понять инклюзивный театр, необходима определенная степень вовлеченности в искусство.

— Зачем нужно посещать инклюзивные театры? Чем они уникальны?

— Затем же, зачем нужно посещать любой другой театр. Каждому заинтересованному зрителю, я считаю, следует познакомиться с разными формами театра, в том числе с инклюзивным. Актёры с инвалидностью открыто предлагают другую эстетику, лексику театра.

Если инклюзивный спектакль сделан хорошо, эта лексика там внятная, не запрятанная в глубокие смыслы. Именно этим мы каждый день и занимаемся — ищем способы взаимоотношений людей с разными возможностями. И зритель, который присоединяется к нам как полноправный участник этого процесса, тоже учится этому новому языку. Как спортсмен наращивает мышцы в спортзале, так и зритель в инклюзивном театре развивает «мышцы души». Это обязательно нужно делать. Инклюзивный театр этим нисколько не отличается от других видов театра — кукольного, музыкального, уличного. Он просто предлагает свою лексику, своё искусство.

Здесь важна степень ответственности тех, кто создаёт эти спектакли. Им нужно уметь показывать актёра с инвалидностью на сцене красиво с точки зрения органики. Мы все прекрасны от природы. Если человек транслирует себя, транслирует свои мысли, и он органичен в своём существовании, он понимает тему, он видит, слышит, увлекается действием, получает от этого удовольствие, это в любом случае будет транслироваться зрителю.

— В теме взаимодействия с людьми с особенностями здоровья у нас по-прежнему много белых пятен. Как преодолеть барьеры в восприятии, как работать с непониманием, со стереотипами?

— Точно так же, как мы пытаемся работать и с типичным, как вы называете, классическим театром. Это касается воспитания, образованности. Нужно работать с тем, чтобы человек переставал ориентироваться на свои внутренние шаблоны, чтобы он смотрел шире. Это же и в классическом театре бывает, когда люди в зале говорят: «Ну что это такое? Я не понял, чем закончилось. Покажите мне, пожалуйста, внятно и красиво».

Нужно чаще встречаться с актёрами в театральных пространствах, в творческой среде, проводить мастер-классы, лаборатории, которые ставят вопросы и побуждают к размышлениям. Инклюзия особенно должна с этим работать. Нам придется ещё долго отстаивать своё право быть на сцене. К сожалению, так устроена наша социальная система — нам сложно принять то, что вдруг появилось в нашей жизни и чего не было долгое время.

Барьеры в восприятии людей с инвалидностью возникают из-за недостатка опыта и информации. Очень долгое время они были в тени, и сейчас как раз появляются программы, которые позволяют инвалидам быть активными, заниматься разными видами творческой деятельности. Это, опять-таки, про взаимодействие. А взаимодействие — это не только спектакли. Это и встречи зрителей с актёрами, это и лаборатории, и те самые уроки доброты в школах, и совместные кружки людей с инвалидностью и людей без инвалидности. Всё это — места встреч.

— Люди часто боятся, что им будет неловко или тяжело смотреть инклюзивный спектакль. Что бы вы им ответили?

— Поначалу действительно мы можем испытывать неудобство — именно от того, что это непривычно нам. Да, слёзы наворачиваются на глаза, потому что мы не видели такого никогда. Если кто-то не видел слепоглухого человека и в первый раз увидел его на сцене, происходит катарсис.

Наверное, это неплохо. Это понятие выдумали древние греки, и оно относилось именно к театру. В человеке должен происходить катарсис — это переломный момент, когда он становится на путь: «Я хочу понять. Я хочу научиться чувствовать».

Мы — люди, и мы должны развиваться. Театр нам постоянно напоминает о том, что мы должны быть в развитии, что мы должны принимать новое, учиться. Не театр должен подстраиваться под вкусы зрителя, а зритель должен уметь воспринимать контент театра. И театр инклюзивный очень качественно развивает эту сферу.

— С какими основными сложностями сталкивается современный инклюзивный театр?

— Формы организации инклюзивных театральных начинаний бывают разные, у каждого из них — разные задачи и цели, которые они себе ставят, поэтому и сложности тоже разные. Для меня главная сложность — это зритель, аудитория. Одно дело — организовать группу, найти способы взаимодействия, язык, тему, которая будет интересна группе, сделать спектакль, найти деньги, ресурсы, одеть, поставить и выпустить продукт. Совсем другое — выйти на зрителя.

И здесь мы сталкиваемся с самой сложной проблемой — вопрос развития. Мы выходим в конкурентную среду, где нужно продавать билеты или делать спектакли бесплатно, но мы всё равно конкурируем за внимание зрителя.

Сейчас сохраняется тенденция, что инклюзивный, или особый, театр существует в своей нише. Основная масса, кто приходит в зал, — это люди с инвалидностью, их родственники, друзья друзей, коллеги. Это свои для своих. Очень хотелось бы выйти на внешнюю аудиторию, найти способы привлекать зрителя, который не связан напрямую с темой, рассказывать об инклюзивном театре шире. Это большая работа. Не только я думаю на эту тему, не только я с этим мучаюсь. Мы часто обсуждаем это на конференциях, семинарах, и эта задача остаётся актуальной для всего мира инклюзивного театра.

— Некоторые считают, что инклюзивный театр больше про социальную миссию, чем про искусство. Как вы это видите?

— Для меня это всегда про искусство. Конечно, у нас у каждого есть своя миссия: почему мы хотим какую-то часть своей жизни отдавать тому, что трудно двигается Почему мы идём заниматься волонтёрством? Почему мы помогаем бабушке по соседству? Почему кормим кошек? Простите за такое сравнение, но, когда мы чувствуем, что можем какую-то часть себя отдать тем, кому трудно, — это, наверное, и есть миссия.

Ну а я занимаюсь ребятами в театре. Я разделяю с ними театральное дело.
Я приглашаю их заниматься театром, предлагаю открытое пространство, в котором я отдаю часть своего труда, занимаюсь с ними общим делом. Разделять общее дело — это и есть главное, что мы можем сделать.

Когда я смотрю спектакль, я смотрю спектакль. Какой бы он ни был — эксклюзивный, инклюзивный, — я смотрю на то, что хотели сказать режиссёр, актёры, вся группа. Какая мысль, какая история, как она зашита в систему образов?

Для меня важный момент — отсутствие манипуляции инвалидностью. Когда мы видим, что актёры с особенностями развития безумно сложно существуют, зритель начинает мучиться. Это случается только тогда, когда интерес к действию намного ниже, чем само существование актёра, не прикрытое ничем.

Режиссёр должен не манипулировать жалостью, а помогать актёру проявить его индивидуальность — не через муки, а через простоту действий, которые он может освоить. Потому что особенности актёров — это их основное средство выразительности, их инструмент, их лексика. Актёр должен проявлять себя в этом органично, легко. Все остальные сложности лежат в зоне лабораторий и тренингов.

Искусство — это результат. Результат, на который мы приглашаем посмотреть. Мы должны делать это с интересом, в этом должно быть дыхание, лёгкое движение.

Когда меня захватывает действие, мне становится всё равно: человек передо мной с инвалидностью, с ногой, без ноги. Мне интересно, что происходит. Для меня это главное. Значит, актёры и вся группа вдохновлены этой идеей. Они смогли договориться друг с другом, найти единый темпоритм, двигаться на одном крыле.

Если это случается, за этим всегда потрясающе интересно наблюдать. И в этом и есть искусство.