Об Ольге Берггольц
Среди блистательного созвездия военных поэтов Ольга Федоровна Берггольц нам особенно дорога, именно – нам, петербуржцам-ленинградцам. Ее называли Ленинградской Мадонной. Но значение ее творчества неизмеримо выше – поэзия Берггольц навсегда обозначила место блокадной трагедии как уникальной истории страданий и мужества не только в истории нашего города, но и в истории человечества в целом.
И с трепетом, почти смешным для нас,
снесут в музей, пронизанный огнями,
и под стекло положат, как алмаз,
невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!
Седой хранитель будет объяснять
потомкам, приходящим изумляться:
— Вот это — след Великого Огня,
которым согревались ленинградцы.
В осадных, черных, медленных ночах,
под плач сирен и орудийный грохот,
в их самодельных временных печах
дотла сгорела целая эпоха.
… И вот теперь, когда земля светла,
очищена от ржавчины и смрада,—
мы чтим тебя, священная зола
из бедственных времянок Ленинграда…
…И каждый, посетивший этот прах,
смелее станет, чище и добрее,
и, может, снова душу мир согреет
у нашего блокадного костра.
Так навсегда оказались связаны этим именем судьба города с будущими судьбами мира.
Когда мы произносим слова «петербургский текст русской литературы», мы вспоминаем Пушкина и Гоголя, Достоевского и Блока… Нет в литературоведении устоявшегося понятия «ленинградский текст» – и не будет, поскольку безвозвратно ушло имя, под которым наш город пережил 900 блокадных дней. Но Ольга Берггольц навсегда останется в русской поэзии поэтом именно ленинградским, и не только потому, что стала голосом осажденного города. Дело в том, что благодаря ее слову, ее неопровержимому свидетельству обрели свое место в бессмертии ленинградцы образца 1941-го, обрели это место как особая человеческая порода.
А девушка с лицом заиндевелым,
упрямо стиснув почерневший рот,
завернутое в одеяло тело
на Охтенское кладбище везет.
Везет, качаясь, — к вечеру добраться б…
Глаза бесстрастно смотрят в темноту.
Скинь шапку, гражданин.
Провозят ленинградца.
погибшего на боевом посту.
Скрипят полозья в городе, скрипят…
Как многих нам уже не досчитаться!
Но мы не плачем: правду говорят,
что слезы вымерзли у ленинградцев.
«Февральский дневник»
Тут необходимо вспомнить еще имя – другого поэта, другой прекрасной и мудрой женщины. Анна Ахматова, будучи одним из главных «столпов» петербургского текста, именно о ленинградцах написала так, что ее строки вполне опознаваемы как строки Берггольц.
Да что там имена!
Ведь все равно — вы с нами!..
Все на колени, все!
Багряный хлынул свет!
И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами —
Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.
Всегда казалось, что они страшно близки, и как здорово было узнать, что их и вправду связывала дружба. Они изначально одной породы, при всем несходстве – строгая, величественная Ахматова и порывистая, страстная Берггольц. Королева Серебряного века, вся в «ложноклассической шали» – и вечная комсомолка, преданнейшая дочь Страны Советов… Они пишут на одном языке, и матовое серебро Ахматовой и светлая сталь Берггольц – одного поэтического тона.
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
(А. Ахматова)
Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
Не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад.
(О. Берггольц)
И еще одно. Ольга Берггольц прожила тяжелую и суровую жизнь. «Все муки, все беды эпохи сполна прошли через ее жизнь, через ее сердце», – сказал о ней Ф. А. Абрамов. Прекрасно сказал о Берггольц А. Синявский, «…печаль, даже вошедшая в плоть и кровь человека, неистребимая, всепоглощающая, еще не рождает трагедии в точном смысле этого слова. Первое условие трагедии — величие страдающего. Трагедия появляется лишь на стыке скорби и силы и возбуждает не столько жалость, сколько восхищение, вызывает духовный подъем, нравственное просветление». И потому, может быть, одним из самых важных слов в ее поэзии остается слово “счастье”. “Счастье” — вот то слово, которое, пожалуй, чаще всего произносит Берггольц, рассказывая о перенесенных лишениях, жертвах, потерях и находя в героической борьбе осажденного Ленинграда источник душевной энергии. Это — нелегкое, бурное, жестокое счастье, рожденное на краю смерти…»
В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят...
Быть может, нас сейчас завалит.
Кругом о бомбах говорят...
...Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была…
«Из блокнота сорок первого года»
И далее хочется привести иные строки, в которых содержится совершенно замечательное объяснение этого счастья (помимо личных деталей биографии, которые здесь, представляется, не столь важны). Ольга принадлежала к поколению, рожденному для подвига, воспитанному для подвига, состоявшемуся в подвиге и только так.
Я счастлива.
И все яснее мне,
что я всегда жила для этих дней,
для этого жестокого расцвета.
И гордости своей не утаю,
что рядовым вошла
в судьбу твою,
мой город,
в званье твоего поэта.
Завершим строчками Ольги Федоровны из замечательной книги «Дневные звезды»: «Я прочла множество блокадных дневников, писанных при темных коптилках, в перчатках, руками, еле державшими перо от слабости (чаще — карандаш: чернила замерзали), записи некоторых дневников обрывались в минуту смерти автора. То опаляюще, то леденяще дышит победоносная ленинградская трагедия со многих и многих страниц этих дневников, где с полной откровенностью человек пишет о своих повседневных заботах, усилиях, скорбях, радостях. И, как правило, “свое”, “глубоко личное” есть в то же время всеобщее, а общее, народное, становится глубоко личным, воистину человечным. История вдруг говорит живым, простым человеческим голосом». Наверное, то же можно и нужно сказать и о том главном, что сделала в своей жизни Ольга Берггольц, ведь и у нее высокая героическая история говорит человеческим голосом, возвращая нас туда, где и сегодня дышит победоносная ленинградская трагедия.
________________
Материал подготовил главный научный сотрудник Государственного литературного музея «ХХ век» Алексей Данилович Сёмкин