«Тайная война». Выдержки про троцкизм. Часть 2.

3. Три слоя

В течение 1932 г. будущая «пятая колонна» России начала принимать конкретные очертания в подпольном мире оппозиции. На узких совещаниях и тайных конференциях участники заговора знакомились с новой линией и получали инструкции, связанные с новыми задачами. В Советской России создавалась сеть террористических и вредительских ячеек и система курьерской связи. В Москве и Ленинграде, на Кавказе и в Сибири, в Донбассе и на Урале троцкистские организаторы выступали на пестрых по составу тайных сборищах заклятых врагов советского строя: эсеров, меньшевиков, «левых», «правых», националистов, анархистов и белогвардейцев — фашистов и монархистов. Письмо Троцкого распространялось в этом бурлящем подпольном мирке оппозиционеров, шпионов и тайных агентов; готовилось новое наступление против советского строя.
Настойчивые требования Троцкого о подготовке террористических актов вначале встревожили кое-кого из троцкистских интеллигентов старшего поколения. Журналист Карл Радек проявил признаки паники, когда Пятаков ознакомил его с новой линией. В феврале 1932 г. Радек получил от Троцкого письмо, доставленное, как и вся троцкистская переписка секретного характера, тайным курьером.
Троцкий писал своему колеблющемуся стороннику Радеку:

«Вы должны учесть опыт предыдущего периода и понимать, что нет у вас возврата к старому, что борьба вошла в новый фазис и что новое в этом фазисе состоит в том, что или мы будем уничтожены вместе с Советским Союзом, или надо поставить вопрос об устранении руководства».

Письмо Троцкого и настояния Пятакова в конце концов убедили Радека. Он согласился следовать новой линии — линии террора, вредительства и сотрудничества с «иностранными державами».

В числе наиболее активных организаторов террористических ячеек, создававшихся в Советском Союзе, были Иван Смирнов и его старые товарищи по гвардии Троцкого — Сергей Мрачковский и Эфраим Дрейцер.
Под руководством Смирнова Мрачковский и Дрейцер приступили к формированию небольших групп боевиков-террористов из своих бывших сотоварищей со времен гражданской войны — троцкистов, готовых применять насильственные методы.
Одной из таких террористических групп в Москве Мрачковский заявил в 1932 г.:
— Надежды на крах политики партии надо считать обреченными. До сих пор применявшиеся средства борьбы не дали положительных результатов. Остался единственный путь борьбы — это путь насильственного устранения руководства партии и правительства... Надо убрать Сталина и других руководителей партии и правительства. В этом главная задача.
Тем временем Пятаков подбирал кадры заговорщиков среди лиц, занимавших ведущие посты, главным образом в военной промышленности и на транспорте, вербуя их для участия в решительной кампании вредительства, которую Троцкий намеревался развернуть.
Летом 1932 г. между Пятаковым, как заместителем Троцкого в России, и Бухариным, лидером правой оппозиции, велись переговоры о соглашении с тем, чтобы ликвидировать на время былое соперничество и разногласия и работать совместно под верховным руководством Троцкого. Меньшая по численности группа, возглавлявшаяся ветеранами оппозиции Зиновьевым и Каменевым, согласилась подчинить свою деятельность авторитету Троцкого. Касаясь этих переговоров, Бухарин впоследствии показал на суде:

«Я разговаривал с Пятаковым, Томским и Рыковым. Рыков разговаривал с Каменевым, а Зиновьев с Пятаковым.
Летом в 1932 г. я второй раз разговаривал в Наркомтяжпроме с Пятаковым. Разговаривать тогда мне было очень просто, так как я работал под руководством Пятакова. Он тогда был моим хозяином. Я должен был по делам заходить к нему в кабинет, не вызывая никаких подозрений... Пятаков рассказал, что в беседе, которая происходила летом 1932 г., о встрече с Седовым относительно установки Троцкого на террор... Мы решили, что очень быстро найдем общий язык и что разногласия в борьбе против Советской России будут изжиты.»

Окончательные переговоры завершились осенью на тайном совещании, организованном на пустой даче в окрестностях Москвы. Вокруг дачи и по прилегающим к ней дорогам заговорщики расставили часовых во избежание неожиданностей и для сохранения абсолютной тайны. На этом совещании было сформировано нечто вроде верховного командования объединенных сил оппозиции для руководства организацией террора и вредительства в Советском Союзе. Это верховное командование оппозиции получило наименование «право-троцкистского блока». Оно состояло из трех различных пластов или слоев. В случае провала одного из них остальные должны были продолжать работу.
Первый слой — троцкистско-зиновьевский террористический центр во главе с Зиновьевым отвечал за организацию и руководство террором.
Второй слой — троцкистский параллельный центр во главе с Пятаковым отвечал за организацию вредительства и руководство им.
Третий и самый важный слой — фактический «право-троцкистский блок» во главе с Бухариным и Крестинским включал большую часть лидеров и руководящих представителей объединенных сил оппозиции.
Весь этот аппарат состоял всего лишь из немногих тысяч членов и двадцати или тридцати руководителей, занимавших ответственные посты в армии, ведомстве иностранных дел, органах государственной безопасности, в промышленности, в профсоюзных, партийных и правительственных учреждениях.
С первых же дней право-троцкистский блок был насыщен платными агентами иностранных разведок, в особенности германской военной разведки, и находился под их руководством. Вот некоторые из иностранных агентов, занимавшие руководящее положение в новом блоке заговорщиков:

Николай Крестинский, троцкист, заместитель комиссара по иностранным делам, был агентом германской военной разведки с 1923 г., когда он впервые согласился выполнять шпионские задания генерала Ганса фон Секта.
Аркадий Розенгольц, троцкист, народный комиссар внешней торговли, выполнял шпионские задания германского верховного командования с 1923 г. Впоследствии сам Розенгольц показал: «...Моя шпионская деятельность началась еще в 1923 г., когда по директиве Троцкого я передал ряд секретных данных в рейхсвер Секту и начальнику немецкого генштаба Хассе». В 1926 г. Розенгольц начал работать для английской военной разведки, сохраняя связь с Германией.
Христиан Раковский, троцкист, бывший посол в Англии и Франции, агент Интеллидженс сервис с 1924 г. Раковский показал: «Я установил преступные связи с британской Интеллидженс сервис в 1924 г.». В 1934 г. Раковский стал также агентом японской разведки.
Станислав Ратайчак, троцкист, начальник главного управления химической промышленности, агент германской военной разведки, был направлен немцами в Россию вскоре после революции. Осуществлял шпионскую и вредительскую деятельность в промышленности, создававшейся советским правительством на Урале.
Иван Граше, троцкист, служащий советской химической промышленности, приехал в Россию в 1919 г. под видом возвращающегося на родину военнопленного; был агентом чехословацкой, а затем германской разведки.
Алексей Шестов, троцкист, член правления треста Кузнецкуголь. Стал агентом германской разведки в 1931 г., выполнял ее задания через посредство германской фирмы «Фрейлих-Клюпфель-Дейльман» и осуществлял шпионско-вредительские акты в Сибири.
Гаврила Пушин, троцкист, служащий химических предприятий в Горловке. Стал агентом германской военной разведки в 1935 г. Как он впоследствии сообщил советским властям в своих показаниях, он передал немцам: «1) данные о выработке на всех химических предприятиях Союза за весь 1934 год, 2) программу работ всех химических предприятий Союза на 1935 год, 3) план строительства азотных комбинатов, в котором были предусмотрены строительные работы, кончая 1938 годом».
Яков Лившиц, троцкист, крупное должностное лицо дальневосточного ж.-д. ведомства, был агентом японской военной разведки и аккуратно передавал Японии секретную информацию о советских железных дорогах.
Иван Князев, троцкист, служащий уральской железнодорожной системы, агент японской разведки. Под ее контролем осуществлял вредительскую деятельность на Урале и снабжал японское военное командование информацией о советском транспорте.
Иосиф Турок, троцкист, заместитель начальника службы движения Пермско-Уральской железной дороги, агент японской разведки. В 1935 г. получил от японцев тридцать пять тысяч рублей за выполнение шпионских и вредительских заданий на Урале.
Михаил Чернов, правый, народный комиссар земледелия СССР, агент германской военной разведки с 1928 г. По заданиям немцев Чернов осуществлял на Украине вредительство в крупном масштабе, так же как и задания по шпионажу.
Василий Шарангович, правый, секретарь Центрального комитета коммунистической партии Белоруссии, в 1921 г. был направлен как польский шпион в Советскую Россию. В следующие годы продолжал работать под наблюдением польской разведки, снабжая ее шпионскими сведениями и осуществляя вредительскую деятельность в Белоруссии.
Григорий Гринько, правый, народный комиссар финансов. Агент германской и польской разведок с 1932 г. Был руководителем фашистского украинского националистического движения, способствовал контрабандной доставке оружия и военного снаряжения в Советский Союз и осуществлял шпионскую и вредительскую деятельность по заданиям немцев и поляков.*

*Стенограмму процесса над антисоветским троцкистским центром вы можете найти в наших статьях (Прим. админа)

Конспиративный аппарат троцкистов, правых и зиновьевцев и являлся фактически «пятой колонной» держав оси в Советской России.

Измена и террор

1. Дипломатия измены

В 1933–1934 гг. страны Европы казались охваченными таинственной болезнью. Одну страну за другой потрясали неожиданные перевороты, военные путчи, акты саботажа, убийства, раскрывались головокружительные интриги и заговоры. Не проходило и месяца без того, чтобы не совершался очередной акт измены или насилия.
Эпидемия измены и террора прокатилась по Европе.
Очагом заразы была нацистская Германия. 11 января 1934 г. агентство «Юнайтед пресс» телеграфировало из Лондона: «С тех пор, как нацистская Германия стала центром нового фашистского движения, весь континент превратился в арену агитации и актов насилия со стороны тех, кто считает, что старая форма государственного управления обречена».
Термин «пятая колонна» тогда еще был неизвестен. Но тайный авангард германского верховного командования уже развернул свое наступление против народов Европы. Французские кагуляры и «Огненные кресты», английский «Союз фашистов», бельгийские рексисты, польская П.О.В., чехословацкие генлейновцы и гвардия Глинки, норвежские квислинговцы, румынская «Железная гвардия», болгарская ИМРО, финские ляпуассцы, литовский «Железный волк», латвийский «Огненный крест» и многие другие вновь создававшиеся нацистами тайные общества или реорганизованные контрреволюционные лиги уже начали свою работу, расчищая путь для побед германской армии и для порабощения континента и готовя нападение на Советский Союз.
Вот неполный список наиболее важных актов нацистско-фашистского террора, совершенных вскоре после прихода Гитлера к власти:

Октябрь 1933 г. Убийство в Львове (Польша) секретаря советского посольства Алексея Маилова агентами ОУН, террористической организации украинских националистов, финансировавшейся нацистами.
Декабрь 1933 г. Убийство румынского премьера Иона Дука «Железной гвардией», организацией нацистско-румынских террористов.
Февраль 1934 г. Мятеж в Париже, поднятый французской фашистской организацией «Огненные кресты», инспирируемой нацистами.
Март 1934 г. Попытка переворота в Эстонии, подготовленного фашистским союзом «Борцов за свободу», финансировавшимся нацистами.
Май 1934 г. Фашистский переворот в Болгарии, Попытка путча в Латвии, организованная «Балтийским братством, находившимся под контролем нацистов.
Июнь 1934 г. Убийство польского министра внутренних дел генерала Бронислава Перацкого агентами ОУН, террористической организации украинских националистов. финансировавшейся нацистами.
Убийство агентами ОУН Ивана Бабия, руководителя «Организации католического действия» в Польше.
Попытка крупного мятежа в Литве, подготовленного нацистской организацией «Железный волк».
Июль 1934 г. Неудавшийся нацистский путч в Австрии и убийство нацистскими террористами канцлера Энгельберта Дольфуса.
Октябрь 1934 г. Убийство короля Югославии Александра и французского министра иностранных дел Барту агентами усташей, хорватской фашистской организации, контролировавшейся нацистами.

Два человека руководили организацией этой нацистской «пятой колонны» и контролировали ее деятельность, которая вскоре распространилась далеко за пределы Европы, охватив Соединенные Штаты, Латинскую Америку, Африку и, во взаимодействии с японской разведкой, весь район Дальнего Востока. Это были Альфред Розенберг и Рудольф Гесс. Розенберг возглавлял внешнеполитический отдел национал-социалистской партии, в задачу которого входило руководство тысячами нацистских шпионских, вредительских и пропагандистских агентств во всем мире, в частности сконцентрированных в Восточной Европе и Советской России. Как заместитель Гитлера, Рудольф Гесс ведал всеми секретными внешними сношениями нацистского правительства.
Альфред Розенберг, бывший эмигрант-монархист из Ревеля, первым установил от имени нацистов тайные отношения со Львом Троцким. Эти отношения закрепил Рудольф Гесс, заместитель Гитлера…
В сентябре 1933 г., через восемь месяцев после того, как Адольф Гитлер стал диктатором Германии, дипломат-троцкист и немецкий агент Николай Крестинский остановился на несколько дней в Берлине по пути в Киссинген, где он каждый год «отдыхал и лечился». Крестинский занимал тогда пост заместителя комиссара по иностранным делам.
В Берлине, в советском посольстве, Крестинский встретился с троцкистским связистом Сергеем Бессоновым. В большом волнении Крестинский информировал Бессонова насчет того «зондажа», который в то время в троцкистских кругах «произвел руководитель внешнеполитического отдела национал-социалистской партии Германии Розенберг по вопросу о возможности тайного соглашения между национал-социалистами в Германии и русскими троцкистами».
Крестинский заявил Бессонову, что он должен повидать Троцкого. Эту встречу необходимо устроить во что бы то ни стало. Крестинский пробудет в киссингенском санатории до конца ноября, а затем отправится в Меран, в Итальянский Тироль. Приняв должные меры предосторожности, Троцкий может встретиться с ним в любом из этих пунктов.
Встреча состоялась. На второй неделе октября 1933 г. Лев Троцкий в сопровождении своего сына Седова с фальшивым паспортом переправился через франко-итальянскую границу и встретился с Крестинским в отеле «Бавария» в Меране.*

*Троцкий проживал тогда в Сан-Палэ, небольшом городке на юге Франции, у подножья Пиренеев. В июле он оставил Принцевы острова (вместе со своей свитой телохранителей и «секретарей») и вскоре поселился на охранявшейся вилле вблизи Парижа.
В то время когда Троцкий приехал во Францию, французские реакционеры и фашисты всеми силами пытались воспрепятствовать предполагавшемуся заключению франко-советского пакта о взаимопомощи.
Французское правительство, разрешившее Троцкому переехать во Францию и основать там свой антисоветский центр, возглавлялось в то время Эдуардом Даладье, чья политика умиротворения, осуществленная в Мюнхене, в значительной мере способствовала тому, что Франция и другие миролюбивые государства Европы оказались жертвой предательства, отдавшего их в руки нацистов. Французский радикальный депутат Анри Герно лично поддержал ходатайство Троцкого о разрешении ему въезда во Францию. Необходимые указания были даны министром внутренних дел Камиллом Шотаном, французским политиком с сомнительной репутацией, который помог «замять» расследование обстоятельств фашистского заговора кагуляров и впоследствии занял пост вице-премьера в кабинете Петэна. В письме депутату Герно Шотан писал: «Вы любезно обратили мое внимание на просьбу господина Льва Троцкого, эмигранта русского происхождения, о разрешении ему по соображениям здоровья проживать в департаментах Юга. Имею честь сообщить вам... что... заинтересованное лицо сможет без труда получить французскую визу, если оно обратится с соответствующей просьбой».
Среди многочисленных влиятельных друзей и сторонников Троцкого во Франции были Жак Дорио, ренегат-коммунист и нацистский агент, и Марсель Деа, в прошлом профеcсор-социалист, а затем нацистский агент и — после поражения Франции — видный коллаборационист. Переезд Троцкого во Францию был встречен с одобрением антисоветскими элементами из французской разведки и тайной полиции. В апреле 1937 г. на процессе в Мексике Троцкий заявил: «...Мосье Том и мосье Кадо, генеральный секретарь полиции и префектуры департамента Нижней Шаранты, — вся полицейская верхушка была очень хорошо знакома с моим положением. Секретный агент полиции был осведомлен о каждой моем шаге». (Примеч. авторов)

На состоявшемся совещании были рассмотрены почти все важнейшие вопросы, связанные с будущим развитием заговора в Советской России. Троцкий начал с недвусмысленного заявления, что «захват власти в России может быть осуществлен только силой». Но организация заговорщиков сама по себе недостаточно сильна, чтобы произвести переворот и удержаться у власти без помощи извне. Поэтому существенно важно добиться конкретного соглашения с иностранными государствами, заинтересованными в оказании помощи троцкистам против советского правительства.
Троцкий далее сказал Крестинскому:
— Зачаточным соглашением такого рода является наше соглашение с рейхсвером, но это соглашение ни в какой мере не удовлетворяет ни троцкистов, ни немецкую сторону по двум причинам. Во-первых, нашим контрагентом в этом деле является только рейхсвер, а не германское правительство в целом…
— Второе. В чем сущность соглашения с рейхссвером? Мы получаем небольшую сумму денег, а они получают шпионскую информацию, которая им будет необходима при военном нападении. Но ведь германскому правительству, в частности Гитлеру, нужны колонии, территории, а не только шпионская информация. И он готов вместо колоний, за которые надо драться с Англией, Америкой и Францией, удовлетвориться территорией Советского Союза. А нам нужны не 250 тысяч золотых марок, нам нужны германские вооруженные силы для того, чтобы при их помощи придти к власти, и в этом направлении нужно вести работу.
— Прежде всего, — продолжал Троцкий, — необходимо достигнуть соглашения с германским правительством.
Что касается японцев, то Троцкий говорил о них как «о силе, с которой необходимо договориться». Поэтому русские троцкисты должны начать «зондировать» японских представителей в Москве. «Для этого, — инструктировал Троцкий Крестинского, — надо использовать Сокольникова, который работает в Наркоминделе и как раз занимается восточными делами...»
Продолжая инструктировать Крестинского о внутренней организации конспиративного аппарата в России, Троцкий сказал:
— Но ведь если даже произойдет нападение, сскажем, Германии на Советский Союз, это еще не даст возможности захватить аппарат власти, если у нас не будут подготовлены известные внутренние силы... Необходимо иметь оплот и в городе, и в деревне, у мелкой буржуазии и у кулаков, а там связи имеют, главным образом, правые. Необходимо иметь, наконец, опору, организацию в Красной армии, среди командиров, чтобы соединенными усилиями в нужный момент захватить важнейшие пункты и придти к власти, заменить нынешнее правительство, которое должно быть арестовано, и посадить на его место свое собственное правительство, заранее подготовленное.
По своем возвращении в Россию Крестинский должен был войти в соприкосновение с генералом Тухачевским, заместителем начальника штаба Красной армии, которого Троцкий охарактеризовал как «человека бонапартистского типа, авантюриста, честолюбца, стремящегося играть не только военную, но и военно-политическую роль, который несомненно с нами пойдет».
Последователи Троцкого в России должны были оказать всяческую поддержку генералу Тухачевскому, но в то же время расставить на стратегически важных местах своих людей, чтобы в момент переворота честолюбивый Тухачевский не мог без помощи Троцкого подчинить своему контролю новое правительство.
К концу совещания Троцкий дал Крестинскому особое указание о проведении кампании террора и вредительства в Советской России. Троцкий заявил, что диверсионные акты и террористические акты надо рассматривать с двух точек зрения: во-первых, «...под углом зрения применения их во время войны и для дезорганизации обороны Красной армии, для дезорганизации правительства к моменту переворота...» Во-вторых, — сказал Троцкий, — надо помнить, что эти акты давали бы ему, Троцкому, «большую устойчивость и уверенность в переговорах с иностранными правительствами, ибо он мог бы ссылаться на то, что его сторонники в Советском Союзе и достаточно сильны, и достаточно активны».

Вернувшись в Москву, Крестинский на секретном совещании русских троцкистов сделал подробный отчет о своей встрече с Троцким. Некоторые из заговорщиков, в особенности Карл Радек, предполагаемый «министр иностранных дел» Троцкого, были уязвлены тем, что Троцкий вступил на путь столь важных переговоров без предварительной консультации с ними.
Ознакомившись с докладом Крестинского, Радек послал Троцкому специальное письмо с просьбой о «более подробном разъяснении вопроса внешней политики».
Несколько недель спустя ответ Троцкого из Франции был вручен Радеку Владимиром Роммом, заграничным корреспондентом ТАСС, молодым человеком, выполнявшим функции троцкистского курьера.*

*Владимир Ромм был корреспондентом ТАСС в Токио, Женеве и Париже. В 1933 г. в Париже ему было назначено Троцким свидание в кафе в Булонском лесу. Троцкий сказал Ромму, что только «с помощью крайних мер» заговорщики смогут добиться своей цели, и процитировал латинскую пословицу: «Что не излечивает лекарство, излечивает железо, что не излечивает железо, излечивает огонь». В 1934 г. Ромм был назначен корреспондентом ТАСС в США. Перед отъездом и Америку Ромм встретился с Седовым в Париже. Впоследствии Ромм показал:
«Седов сказал мне, что в связи с моей поездкой в Америку имеется просьба Троцкого: в случае, если будет что-либо интересное в области советско-американских отношений, информировать его. Когда я спросил, почему это так его интересует, Седов сказал: «Это вытекает из установок Троцкого на поражение СССР. Поскольку вопрос о сроках войны с Германией и Японией в известной мере зависит от состояния советско-американских отношений, то это не может не интересовать Троцкого». (Примеч. авторов)

Ромм получил это письмо от Троцкого в Париже и доставил его в Россию заделанным в обложку популярного советского романа «Цусима». Впоследствии Радек сообщил следующее о содержании этого письма:

«Троцкий ставил вопрос так: приход к власти фашизма в Германии коренным образом меняет всю обстановку. Он означает войну в ближайшей перспективе, войну неизбежную, тем более что одновременно обостряется положение на Дальнем Востоке. Троцкий не сомневается, что эта война приведет к поражению Советского Союза. Это поражение, писал он, создаст реальную обстановку для прихода к власти блока... Троцкий указал в этом письме, что он установил контакт с неким дальневосточным и неким средне-европейским государствами и что официозным кругам этих государств он открыто сказал, что блок стоит на почве сделки с ними и готов на значительные уступки и экономического, и территориального характера.»

В этом же письме Троцкий извещал Радека, что в ближайшем будущем с русскими троцкистами, работающими на дипломатических постах, войдут в соприкосновение некоторые иностранные представители и что в этом случае дипломаты-троцкисты должны будут подтвердить свою лояльность по отношению к Троцкому и заверить иностранных представителей, что они всецело его поддерживают…
Через некоторое время в кабинет Радека в редакции «Известий» вбежал заместитель народного комиссара иностранных дел по восточным вопросам троцкист Григорий Сокольников. Захлопнув за собой дверь, он возбужденно сказал:
— Представьте себе, веду в НКИД официальные переговоры. Разговор кончается. Переводчик и секретарь вышли. Японский посланник очутился передо мной и поставил вопрос: знаю ли я о предложениях, которые Троцкий сделал его правительству?
Сокольников был крайне смущен этим происшествием. Он спросил Радека:
— Как это представляет себе Троцкий? Как могу я, заместитель народного комиссара, вести такие переговоры? Это абсолютно невозможная ситуация.
Радек пытался успокоить своего взволнованного друга. «Не волнуйтесь, — сказал он. — Троцкий, очевидно, не представляет себе настоящего положения вещей». Радек уверял Сокольникова, что такие случаи больше не повторятся. Он уже написал Троцкому, что для русских троцкистов невозможно вести переговоры с немецкими и японскими агентами «на глазах у ОГПУ». Русским троцкистам, — сказал Радек, — придется «пойти на завизирование мандата» Троцкого на переговоры при условии, что он будет подробно информировать их о ходе этих переговоров…
Вскоре после этого к Радеку на одном дипломатическом приеме в Москве подсел немецкий дипломат и начал разговор:
— Наши руководители знают, что господин Троцкий стремится к сближению с Германией. Наш вождь спрашивает, что означает эта мысль господина Троцкого? Может быть, это мысль эмигранта, когда ему не спится? Кто стоит за этими мыслями?
Описывая чувство, которое вызвало у него это неожиданное обращение, Радек впоследствии говорил:

«Разумеется, его беседа со мной продолжалась не больше двух минут; обстановка дипломатического приема не подходит для разглагольствований. Надо было буквально в одну секунду принять решение и дать ответ. Я сказал ему, что реальные политики в СССР понимают значение германо-советского сближения и готовы пойти на уступки, необходимые для такого сближения.»

В ночь на 30 нюня 1934 г. террор нацистов обрушился на их собственные кадры в Германии: Гитлер ликвидировал оппозиционные элементы в своем движении. За одни сутки в Мюнхене и Берлине гитлеровскими убийцами были расстреляны капитан Эрнст Рем, начальник штаба штурмовых отрядов; Эдмунд Гейнес, обергруппенфюрер Восточной Германии; Карл Эрнст, главный начальник берлинских штурмовиков, и десятки их друзей и сторонников. Все нацистское движение было охвачено крайней тревогой и страхом.
Троцкий немедленно же направил в Берлин для встречи с троцкистским «связистом» Сергеем Бессоновым одного из самых своих доверенных «секретарей», международного шпиона по имени Карл Рейх, он же Иогансон. Бессонов был вызван в Париж для представления Троцкому подробного отчета о положении в Германии.
У Бессонова не было возможности отправиться в Париж немедленно, но в конце июля ему удалось выехать из Берлина. Встретившись с Троцким в одном из парижских отелей и описав ему обстановку в Германии, он в тот же вечер вернулся в Берлин. При встрече с Бессоновым Троцкий был в состоянии сильного нервного возбуждения. События в Германии, устранение «радикальных» нацистов во главе с Ремом могло нарушить его — Троцкого — планы. Бессонов заверил Троцкого, что Гитлер, Гиммлер, Гесс, Розенберг, Геринг и Геббельс по-прежнему хозяева положения.
— Они еще придут к нам, — воскликнул Троцкий. Он сообщил Бессонову, что по приезде в Берлин ему придется выполнить в ближайшем будущем важное поручение.
«Он говорил, что нам в этом вопросе стесняться нечего, что нам может быть обеспечена действительно серьезная, настоящая помощь со стороны Гесса и Розенберга. Мы не должны, — говорил он, — останавливаться перед тем, чтобы пойти на широкие территориальные уступки... Мы пойдем на уступку Украины, — говорил Троцкий, — учтите это в своей работе и в своих разговорах с немцами, и я напишу об этом еще и Пятакову, и Крестинскому».

Между тем паутина измены уже оплела различные звенья советского дипломатического корпуса. Послы, секретари, атташе и младшие консульские агенты были вовлечены в сеть заговора не только в Европе, но и на Дальнем Востоке…
В заговоре принимал участие и советский посол в Японии. Фамилия его была Юренев. Он был тайным троцкистом с 1926 г. По указанию Троцкого он установил связь с японской разведкой. В установлении этого контакта с Японией Юреневу помогал старый друг Троцкого Христиан Раковский, бывший посол в Англии и Франции. К этому времени Раковский уже не занимал важных постов в советском ведомстве иностранных дел. Он работал в различных комиссиях по общественному здравоохранению. Но все же среди участников подпольного заговора он оставался крупной фигурой.
В сентябре 1934 г. Раковский в составе советской делегации выехал в Японию на международную конференцию обществ Красного Креста, которая должна была состояться в Токио в октябре. Перед отъездом в Японию Раковский получил из Наркомтяжпрома конверт на свое имя. Конверт был от Пятакова и содержал письмо, которое Раковский должен был передать послу Юреневу в Токио. Предлогом к написанию письма была обычная просьба о присылке обычной экономической информации. Но на оборотной стороне письма были приписаны симпатическими чернилами адресованные Юреневу строки, извещавшие, что Раковский должен быть использован для переговоров с японцами.
Через день после приезда Раковского в Токио с ним установил контакт один из японских агентов. Эта встреча произошла в коридоре здания японского Красного Креста в Токио. Раковскому было сказано, что цели русского троцкистского движения «вполне совпадают» с целями японского правительства. Японский агент добавил, что для японского правительства чрезвычайно важно знать оценку Раковским «внутреннего политического положения Союза». В тот же вечер Раковский рассказал Юреневу о своем разговоре с японским агентом.
— Я сказал Юреневу, что тут речь идет о привлечении меня в качестве шпиона, информатора японского правительства, — рассказал он на процессе.
— Нечего колебаться, — отвечал посол-троцкист, — жребий брошен.
Несколько дней спустя Раковский ужинал с одним из высокопоставленных представителей японской разведки. Японский офицер начал беседу напрямик:
— Нам известно, что вы являетесь ближайшим другом и единомышленником господина Троцкого. Я должен вас попросить, чтобы вы ему написали, что наше правительство недовольно его статьями по китайскому вопросу, а также поведением китайских троцкистов. Мы вправе ожидать от господина Троцкого иной линии поведения. Господин Троцкий сам должен понимать, что является необходимым для нашего правительства. Входить в подробности не нужно, но ясно, что вызвать инцидент в Китае явилось бы желательным поводом для того, чтобы можно было вмешаться в китайские дела.
Затем японский офицер изложил Раковскому, какого рода секретную информацию японское правительство хотело бы получить от русских троцкистов: данные о состоянии колхозов, железных дорог, шахт и промышленных предприятий, главным образом в восточных районах СССР. Раковскому сообщили различные коды и шпионские клички для пользования при передаче информации. Было договорено, что доктор Найда, секретарь делегации Красного Креста, явится связным между Раковским и японской разведкой.
Перед отъездом из Токио у Раковского происходила прощальная беседа с Юреневым. Посол-троцкист был в подавленном состоянии. С мрачным видом он сказал:
— Мы очутились в таком переплете, что иногда не знаешь, как себя вести. Боишься, как бы, удовлетворив одного из наших контрагентов, не обидеть другого. Вот теперь, например, возникает антагонизм между Англией и Японией в китайском вопросе, а нам приходится иметь связь и с английской и с японской разведкой... Мне приходится вот в этом всем ориентироваться…
Раковский ответил ему:
— Нам, троцкистам, приходится играть в данный момент тремя картами: немецкой, японской и английской... Что мы делаем — является политикой ва-банк, все за все. Но когда авантюра удается, авантюристов называют великими государственными людьми.*

*20 февраля 1937 г. токийская газета «Миако» опубликовала отчет о секретной заседании «плановой и бюджетной комиссии» японского правительства. На этом заседавши депутат Иосида спросил военного министра генерала Сугияму, располагает ли он или армия какой-либо информацией о пропускной способности Сибирской железной дороги. Военный министр ответил утвердительно, добавив, что пропускная способность стратегически важной советской железной дороги известна японскому верховному командованию во всех деталях. «В России, — продолжал генерал Сугияма, — есть элементы, находящееся в оппозиции к нынешнему правительству, и именно от них мы получили эти сведения». Опубликование этого заявлении в газете «Миако» имело серьезнейшие последствия для журналистских кругов Токио. Газета была оштрафована правительством на крупную сумму за предание гласности тайной информации, а главный редактор ее информационного отдела Ягуци Гилеи, по настоянию военного министерства, был вынужден подать в отставку. (Примеч. авторов)

2. Дипломатия террора

В то время как русские заговорщики закрепляли свои изменнические связи с представителями Германии и Японии, подготовлялась и другая фаза тайного наступления на советское правительство. К измене присоединился террор…
В апреле 1934 г. в кабинет начальника важного по своему значению строительства кузнецких угольных шахт в Сибири вошел инженер Бояршинов. Он пришел сообщить, что на его участке творится что-то неладное. Слишком много несчастных случаев, подземных пожаров, порчи механизмов. Бояршинов подозревал вредительство.
Начальник строительства поблагодарил Бояршинова за информацию и сказал: «Кому нужно, я сообщу, а вы пока молчите».
Начальником строительств был Алексей Шестов, немецкий шпион и главный организатор троцкистского вредительства в Сибири.
Через несколько дней Бояршинов был найден мертвым в овраге. Когда он возвращался домой с работы, на пустынном участке дороги его задавил мчавшийся с большой быстротой грузовик. Шофером грузовика был профессиональный террорист Черепухин. Шестов поручил ему убить Бояршинова и заплатил ему за это 15 тыс. рублей.*

*Деньги, выплаченные Шестовым убийце Бояршинова, были взяты им из секретного фонда в 164 тыс. рублей, которые похитили из государственного банка в Анжерке троцкистские бандиты, действовавшие под руководством Шестова. Эти деньги пошли на финансирование вредительской и террористической деятельности в Сибири. (Примеч. авторов)

В сентябре 1934 г. председатель Совета Народных Комиссаров СССР В. М. Молотов, совершавший инспекционную поездку по горнорудным и промышленным районам страны, прибыл в Сибирь. Когда Молотов возвращался после поездки на одну из шахт Кузнецкого угольного бассейна, машина, в которой он ехал, внезапно свернула с дороги, покатилась с крутой насыпи и остановилась на самом краю крутого оврага. Молотов и его спутники, отделавшись ушибами и синяками, выбрались из-под опрокинувшейся машины. Они чудом избежали смерти.
Машиной управлял Валентин Арнольд, начальник местного гаража. Арнольд был членом троцкистской террористической организации. Шестов дал ему задание убить Молотова, и Арнольд преднамеренно на полном ходу свернул с дороги. Попытка не удалась лишь потому, что в последнюю минуту Арнольд потерял самообладание и замедлил ход при приближении к насыпи, где по плану должен был произойти «несчастный случай»…
К осени 1934 г. троцкистские и правые террористические группы действовали по всему Советскому Союзу. В состав этих террористических групп входили бывшие эсеры, меньшевики, профессиональные убийцы и бывшие агенты царской охранки. На Украине и в Белоруссии, в Грузии и Армении, в Узбекистане, Азербайджане и в Приморской области на Дальнем Востоке в террористический аппарат вербовались фашисты и антисоветски настроенные националисты. Во многих местах операциями этих групп непосредственно руководили нацистские и японские агенты.
Был составлен список советских вождей, которых намечалось убить. Во главе списка стояло имя Иосифа Сталина. Далее следовали имена Климентия Ворошилова, Вячеслава Молотова, Сергея Кирова, Лазаря Кагановича, Андрея Жданова, Вячеслава Менжинского, Максима Горького и Валериана Куйбышева.
Террористы периодически получали от Троцкого письма, подчеркивавшие безотлагательность устранения советских лидеров. В октябре 1934 г. одно из таких писем было получено бывшим телохранителем Троцкого Эфраимом Дрейцером. Письмо было написано симпатическими чернилами на полях немецкого киножурнала. Оно было доставлено Дрейцеру его сестрой, которая получила этот журнал от троцкистского курьера в Варшаве. Письмо Троцкого к Дрейцеру гласило:
«Дорогой друг. Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие основные задачи:

1. Убрать Сталина и Ворошилова.

2. Развернуть работу по организации ячеек в армии.

3. В случае войны использовать всякие неудачи и замешательство для захвата руководства».

Письмо было подписано «Старик»: такова была шифрованная подпись Троцкого.
Заговорщикам удалось после длительных наблюдений проследить маршрут, которым обычно пользовался в Москве народный комиссар обороны Ворошилов. Три террориста, вооруженных револьверами, в течение многих дней дежурили на улице Фрунзе, где обычно следовал автомобиль Ворошилова. Но машина шла на такой большой скорости, что террористы, как один из них признал впоследствии, «сочли бесполезным стрелять в нее».
Несколько покушений на жизнь Сталина также окончились неудачей.
Троцкистскому террористу, которому было поручено убить Сталина на одной важной партийной конференции в Москве, удалось проникнуть в зал заседания, но он не смог подойти на достаточно близкое расстояние к советскому вождю, чтобы воспользоваться своим револьвером. В другой раз террористы стреляли в Сталина, когда он проезжал в моторной лодке у побережья Черного моря, но промахнулись.
Когда террорист Иван Бакаев сообщил о неудавшемся покушении на Сталина, Лев Каменев сказал:
— Жаль, но будем надеяться, что в следующий раз будет удачнее.*

*Внутренняя атмосфера троцкистско-зиновьевского террористического центра, если отвлечься от его «политического» фасада, напоминала нравы нью-йоркских гангстеров.
Руководил террористами Бакаев, в прошлом политический помощник Зиновьева в Петроградском совете. Бакаеву Зиновьев поручил «устранять» всех тех, кто был способен предать организацию. В мае 1934 г., когда покушение на Сталина сорвалось потому, что получивший это задание убийца Богдан в последнюю минуту заколебался, Бакаев взял на себя миссию «заставить Богдана молчать». Он пришел к Богдану на квартиру и провел там ночь. На утро, после ухода Бакаева, Богдан был найден на полу с пулей в голове. Рядом с его трупом лежал револьвер. В комнате было найдено также письмо Богдана, которое Бакаев заставил его написать. В письме говорилось, что Богдан покончил с собой ввиду «гонений», которым троцкистско-зиновьевская оппозиция подвергалась со стороны советского правительства.
Член троцкистско-зиновьевского террористического центра Исаак Рейнгольд впоследствии показал: «Предполагалось и Зиновьевым и Каменевым..., что Бакаев должен будет на завтра после переворота, после захвата власти, стать во главе ГПУ в качестве председателя его. Опираясь на аппарат ГПУ, он должен был помочь скрыть следы, должен был уничтожить, убить не только тех сотрудников и работников ГПУ, которые могли бы знать кое-что о заговоре, но и всех непосредственных исполнителей террористических актов против Сталина и его ближайших помощников. Своих активистов, своих террористов-боевиков, которые были замешаны в этом деле, должна была уничтожить троцкистско-зиновьевская организация руками Бакаева». (Примеч. авторов)

Троцкий проявлял все большее нетерпение. Тон его переписки со своими приверженцами в России резко изменился. Он гневно укорял их в том, что они «все время занимаются организационной подготовкой и разговорами» и не сделали «ничего конкретного».
Троцкий начал засылать специальных агентов в Советский Союз для помощи а организации и проведении террористических актов. Эти агенты, которые были либо русскими эмигрантами, либо немецкими троцкистами, приезжали по фальшивым паспортам, заготовленным для них заговорщиками из советского дипкорпуса или германской военной разведкой и гестапо.
Первым из этих специальных агентов прибыл немецкий троцкист Натан Лурье. Вслед за мим прибыли еще два эмиссара Троцкого — Конон Берман-Юрин и Фриц Давид, он же Илья-Давид Круглянский. В марте 1933 г. Троцкий прислал новых агентов — Валентина Ольберга и Моисея Лурье, он же Александр Эмель (Моисей Лурье не был родственником Натана Лурье).
Перед отъездом Натана Лурье из Берлина ему была указано, что в Москве ему предстоит действовать под контролем немецкого инженера и архитектора Франца Вайца, работающего в Советском Союзе. Вайц не принадлежал к числу сторонником Троцкого, он был членам германской национал-социалистской партии. В Советский Союз он был направлен в роли секретного эмиссара Генриха Гиммлера, руководителя нацистского гестапо. Гиммлер поручил Вайцу организацию шпионажа и террористических актов в сотрудничестве с троцкистско-зиновьевским террористическим центром.
Когда один из сторонников Зиновьева задал ему вопрос об этих непосредственных связях с нацистским агентом, Зиновьев ответил: «Что же здесь вас смущает? Вы же историк... Вы знаете дело Лассаля с Бисмарком, когда Лассаль хотел использовать Бисмарка в интересах революции. Почему мы не можем теперь использовать Гиммлера?»
Незадолго до отъезда в Россию Конон Берман-Юрин и Фриц Давид были вызваны Троцким на специальное совещание. Оно происходило в Копенгагене в конце ноября 1932 г. Впоследствии Конон Берман-Юрин показал:

«У меня было с ним (Троцким) два свидания. Прежде всего он стал меня прощупывать в отношении моей работы в прошлом. Спрашивал, почему я стал троцкистом. Я его информировал очень подробно. Затем Троцкий перешел к советским делам. Троцкий говорил: основной вопрос — это вопрос о Сталине. Сталина нужно физически уничтожить. Он говорил, что другие методы борьбы сейчас не эффективны. Он говорил, что для этого необходимы люди, которые решились бы на все, которые пошли бы на самопожертвование ради этой, как он выразился, исторической задачи…
...Вечером мы продолжали наш разговор. Я задал ему вопрос, как согласовать индивидуальный террор с марксизмом. Троцкий заявил мне на это следующее: нельзя к вопросам подходить догматически. Он сказал, что в Советском Союзе создалась такая ситуация, которую Маркс не мог предвидеть. Троцкий сказал еще, что, кроме Сталина нужно убить Кагановича и Ворошилова.
В течение беседы он нервно ходил по комнате и говорил о Сталине с исключительной ненавистью…
Он заявил, что террористический акт нужно приурочить, по возможности, к какому-нибудь пленуму или конгрессу Коминтерна, чтобы выстрел в Сталина загремел на большом собрании. Это будет иметь огромный резонанс далеко за пределами Советского Союза... Это будет всемирно историческим политическим событием.»

Троцкистско-зиновьевский террористический центр готовился нанести советскому правительству свой первый сильный удар. Этим первым ударом было убийство Сергея Кирова, секретаря Ленинградского областного комитета партии и одного из ближайших соратников Сталина.
В начале ноября 1934 г. Зиновьев, находившийся в Москве, послал своего подручного Бакаева в Ленинград проверить организацию террористических ячеек в этом городе.
Ленинградские террористы, делавшие безуспешные попытки проникнуть к Кирову, были не особенно довольны приездом эмиссара Зиновьева. «Что же, Григорий Евсеевич (Зиновьев), — сказал один из боевиков Бакаеву, — не верит..., посылает сюда проверять наши настроения и нашу работу, — ну что ж, мы люди не гордые...»
На совещании представителей ленинградских террористических ячеек, на котором присутствовали семь террористов, Бакаева ознакомили с положением дел. Ему сообщили, что установлено регулярное наблюдение за Кировым на всем пути от его дома до места работы в Смольном институте. Бакаева познакомили с человеком, которому было поручено убийство: это был Леонид Николаев, бледный, худощавый человек тридцати лет, бывший бухгалтер, снятый с работы за подлог в отчетности и исключенный из партии за политическую неблагонадежность.
Николаев сказал Бакаеву, что он предполагает стрелять в Кирова либо вблизи квартиры последнего, либо в Смольном институте. Он добавил, что старался попасть на прием к Кирову, но его не приняли.
Бакаев повторил инструкции, которые Зиновьев дал ему в Москве.

Главная практическая задача заключается в том, чтобы построить террористическую работу так конспиративно, чтобы никоим образом не скомпрометировать себя…
На следствии главное — это упорно отрицать какую-либо связь с организацией. При обвинении в террористической деятельности категорическим образом отрицать это, аргументируя несовместимостью террора со взглядами большевиков-марксистов.

Зиновьев остался доволен положением дел в Ленинграде. Он и Каменев были уверены, что убийство Кирова произойдет в скором времени. Они считали, что этот акт повергнет советское правительство в состояние растерянности и явится сигналом к аналогичным актам против советских лидеров по всей стране. «Головы имеют ту особенность, — заявил Каменев, — что они снова не вырастают».
1 декабря 1934 г. в 4 часа 27 минут дня Сергей Киров вышел из своего кабинета в Смольном институте. Он шел по длинному украшенному мраморными колоннами коридору, направляясь в комнату где он должен был сделать доклад по поводу решения ЦК об отмене карточной системы на хлеб. Когда он проходил мимо одного из смежных коридоров, оттуда выбежал человек и выстрелил ему в затылок из револьвера. В 4 часа 30 минут Сергей Киров умер.
Убийцей был Леонид Николаев. Он пытался скрыться, а когда это не удалось, — обратить оружие против самого себя, но был схвачен прежде, чем успел это сделать.
28 декабря 1934 г. Леонид Николаев предстал перед Военной Коллегией Верховного Суда СССР. В своих показаниях он заявил: «Когда я стрелял в Кирова, я рассуждал так: наш выстрел должен явиться сигналом к взрыву, к выступлению внутри страны против ВКП(б) и советской власти».
Военная Коллегия приговорила Николаева к расстрелу.
Николаев не раскрыл того факта, что Зиновьев, Каменев и другие главари троцкистско-зиновьевского центра были непосредственно замешаны в покушении на Кирова.
Однако советскому правительству было ясно, что тщательное планирование и подготовка, предшествовавшие убийству, исходили от гораздо более опытной и опасной организации, чем террористическая группа Николаева. Большевистская партия выделила специального уполномоченного для расследования ленинградского дела.
Через две недели после суда над Николаевым Григорий Зиновьев, Лев Каменев и ряд известных их приверженцев, включая Бакаева, предстали перед ленинградским судом по обвинению в соучастии в убийстве Кирова. На суде Зиновьев и Каменев упорно придерживались заранее выработанной линии поведения. Не сознаваясь ни в чем, кроме того, что обнаружило советское правительство в ходе следствия, они симулировали глубокое раскаяние и «признавали», что политически оппозиционная деятельность, в которой они участвовали, «создала атмосферу», благоприятствующую для «антисоветской деятельности». Они признали, что были руководителями «Московского центра» оппозиции и несут «моральную и политическую ответственность» за убийство Кирова, поскольку они возглавляли то подрывное политическое движение, на почве которого было совершено преступление. Но они упорно отрицали свою осведомленность о готовившемся покушении на жизнь Кирова.
— Я привык чувствовать себя руководителем, — заявил Зиновьев, — и, само собой разумеется, я должен был все знать... Злодейское убийство представляет всю предыдущую антипартийную борьбу в таком зловещем свете, что я признаю абсолютную правоту партии, когда она говорит о политической ответственности бывшей антипартийной зиновьевской группы за совершенное убийство.
Каменев вел такую же линию. Он заявил: «Должен сказать, что я по характеру не трус, но я никогда не ставил ставку на боевую борьбу. Я всегда ждал, что окажется такое положение, когда ЦК вынужден будет договариваться с нами, потеснится и даст нам место».
Хитрость удалась. Суд не мог установить факта непосредственного участия Зиновьева и Каменева в покушении на Кирова. Они были признаны виновными лишь в преступной антисоветской деятельности. Приговор суда гласил:

«Судебное следствие не установило фактов, которые дали бы основание квалифицировать преступления членов «Московского центра» в связи с убийством 1 декабря 1934 года товарища С.М.Кирова как подстрекательство к этому гнусному преступлению, однако следствие полностью подтвердило, что участники контрреволюционного «Московского центра» знали о террористических настроениях ленинградской группы и сами разжигали эти настроения…»

За свою заговорщическую деятельность Зиновьев был приговорен к десяти годам заключения, а Каменев — к пяти.
Следствие коснулось лишь поверхности заговора. Среди многих фактов, которые не попали в поле зрения ленинградского суда, наиболее странными были, пожалуй, следующие:
После ареста Зиновьева и Каменева они были доставлены в НКВД четырьмя агентами.*

*В конце 1934 г. ОГПУ было преобразовано в НКВД (Народный комиссариат внутренних дел). (Примеч. авторов)

Этими агентами были Молчанов, начальник секретного политического отдела НКВД, Паукер, начальник оперативного отдела, Волович, заместитель начальника оперативного отдела, и Буланов, подручный руководителя НКВД.
При аресте Зиновьева и Каменева эти четыре агента НКВД действовали самым необычным образом. Они не только не произвели обыска в квартирах арестованных, для выявления уличающих материалов, но фактически позволили Зиновьеву и Каменеву уничтожить ряд компрометирующих документов…
Еще более примечательны некоторые данные об этих четырех агентах НКВД: Молчанов и Буланов сами являлись тайными членами право-троцкистской заговорщической организации, Паукер и Волович были германскими агентами.
Для ареста Зиновьева и Каменева эти люди была специально отобраны наркомом внутренних дел Генрихом Ягодой.

Убийство в Кремле

1. Ягода

В мае 1934 г., за полгода до убийства Сергея Мироновича Кирова, скончался от сердечного припадка долго хворавший председатель ОГПУ В.Р.Менжинский, На его место был назначен заместитель председателя ОГПУ Г.Г.Ягода, сорокатрехлетний человек среднего роста, на вид уравновешенный, деловитый, с убегающим подбородком и подстриженными усиками.
Генрих Ягода был тайным членом право-троцкистского блока. Как участник правой оппозиции, он примкнул к заговору в 1929 г. не потому, что был солидарен с программой Бухарина и Троцкого, а просто в расчете на то, что оппозиционеры придут к власти в России. Ягода хотел быть на стороне победителей. Он сам говорил:

«Я очень внимательно приглядывался к ходу борьбы, заранее определив для себя, что пристану к той стороне, которая победит в этой борьбе... Когда начались репрессии против троцкистов, вопрос о том, кто победит — троцкисты или ЦК ВКП(б), — окончательно еще не был решен. Во всяком случае, так думал я. Поэтому я как заместитель председателя ОГПУ в карательной политике исходил из того, чтобы не озлоблять против себя троцкистов, Направляя троцкистов в ссылку, я создавал им там такие условия, при которых они могли продолжать свою деятельность.»

Об участии Ягоды в заговоре сначала было известно только трем главарям правых: Бухарину, Рыкову и Томскому. В 1932 г., когда образовался право-троцкистский блок, об участии Ягоды узнали Пятаков и Крестинский.
Как заместитель председателя ОГПУ Ягода имел возможность ограждать заговорщиков от провала и ареста: «Я на протяжении ряда лет принимал все меры к тому, чтобы оградить организацию, в особенности ее центр, от провала», — показывал он. Ягода принимал участников право-троцкистского блока в аппарат ОГПУ. Таким образом многие агенты иностранных разведок могли проникать в советские органы безопасности и при поддержке Ягоды заниматься шпионажем в пользу соответствующих государств. Германские шпионы Паукер и Волович, которым Ягода поручил арестовать Зиновьева и Каменева, были приняты на службу в ОГПУ самим Ягодой. «Я считал их, — говорил впоследствии Ягода об иностранных шпионах, — ценной силой при реализации заговорщических планов, в особенности по линии связи с иностранными разведками».
В 1933 г. Иван Смирнов, главный организатор троцкистско-зиновьевского террористического центра, был неожиданно арестован агентами советского правительства. Ягода не мог воспрепятствовать аресту. Под предлогом допроса заключенного Ягода посетил Смирнова в его камере и «проинструктировал его», дав указание, как держаться на допросе.
В 1934 г., перед убийством Кирова, охрана ОГПУ задержала в Ленинграде террориста Леонида Николаева. У него в портфеле были найдены револьвер и записная книжка с маршрутом, по которому Киров проезжал ежедневно. Когда Ягода был уведомлен об аресте Николаева, он дал инструкцию Запорожцу, заместителю начальника ОГПУ по Ленинградской области, освободить террориста без допроса. Запорожец был одним из подручных Ягоды. Он делал, что ему приказывали.
Через несколько недель Николаев убил Кирова. Но убийство Кирова было только одним из целого ряда убийств, осуществленных право-троцкистским блоком при прямом участии Генриха Ягоды…
За уравновешенной, деловитой внешностью Ягоды скрывались чудовищное честолюбие, жестокость и коварство. Ввиду того, что секретная деятельность право-троцкистского блока все более и более зависела от него, как заместителя председателя ОГПУ, он стал считать себя центральной фигурой и главой всего заговора. Ягода мечтал стать русским Гитлером. Он читал «Майн Кампф». «Это действительно стоящая книга», — признавался он своему сообщнику и секретарю Павлу Буланову.
Особенно воодушевляло его, как он сам говорил Буланову, то обстоятельство, что Гитлер «из унтер-офицеров выбрался в такие лица». Ягода сам начал свою карьеру унтер-офицером русской армии.
У Ягоды была собственная концепция государственного строя, который должен быть установлен после свержения Сталина. Новое государство будет создано по образцу нацистской Германии, говорил он Буланову. Сам Ягода станет во главе его; Рыков займет место Сталина в качестве секретаря реорганизованной партии; Томский будет секретарем профсоюзов, которые должны находиться под строгим военным контролем, наподобие нацистских рабочих батальонов; «философ» Бухарин, как называл его Ягода, «будет у него не хуже доктора Геббельса».
Что касается Троцкого, Ягода не был уверен, что разрешит ему вернуться в Россию; это будет зависеть от обстоятельств. А пока что Ягода готов был воспользоваться переговорами Троцкого с Германией и Японией. Вооруженный переворот, по словам Ягоды, должен был быть приурочен к началу войны против Советского Союза.
«Для осуществления этого переворота нужны будут все средства: и вооруженное выступление, и провокация, и даже яды... — говорил Ягода Буланову. — Иногда бывают моменты, когда нужно действовать медленно и чрезвычайно осторожно, а бывают моменты, когда нужно действовать и быстро и внезапно».

Решение право-троцкистского блока сделать террор средством политической борьбы против советского правительства встретило одобрение Ягоды. Об этом решении его уведомил А.С.Енукидзе, в прошлом солдат царской армии, а в тот момент секретарь ЦИКа СССР и один из руководителей заговорщической работы правых. Ягода выставил только одно возражение. Террористические методы, применяемые заговорщиками, казались ему слишком примитивными и опасными. Ягода предложил придумать более тонкие способы политических убийств, нежели традиционные бомбы, ножи и пули.
Сначала Ягода заинтересовался ядами. Он устроил тайную лабораторию и привлек к работе несколько химиков. Целью его было найти такой способ убийства, при котором разоблачение было бы исключено. «Убийство с гарантией» — вот путь, по которому Ягода хотел идти.
Но даже яды — это грубо и опасно; Ягода вскоре выработал собственную технику убийств и рекомендовал руководителям право-троцкистского блока свой метод как превосходное средство борьбы.
«Это очень просто, — говорил Ягода, — человек естественно заболевает, некоторое время болеет, окружающие привыкают к тому, что больной, что тоже естественно, или умирает, или выздоравливает. Врач, лечащий больного, может способствовать или выздоровлению больного, или смерти больного... Ну, а все остальное — дело техники».
Надо было только найти подходящих врачей.

2. Убийство Менжинского

Первый врач, которого Ягода вовлек в свой адский план убийства, был доктор Л.Г.Левин, плотный, пожилой человек, который любил хвастать своей полной аполитичностью. Доктор Левин был личным врачом Ягоды. Но для Ягоды особенно важно было то, что доктор Левин занимал большой пост в лечебных организациях Кремля. Среди его постоянных пациентов были многие видные советские деятели, в том числе начальник Ягоды В.Р.Менжинский, председатель ОГПУ.
Ягода стал оказывать особое внимание доктору Левину, он посылал ему заграничные вина, цветы для его жены и даже подарки. Он предоставил Левину в собственность дачу. Когда доктор ездил за границу, Ягода давал ему разрешение беспошлинно и бестаможенно ввозить приобретенные им за границей вещи. Врач был польщен, однако несколько озадачен таким необычайным вниманием своего влиятельного пациента.
Скоро, стараниями Ягоды, ничего не подозревавший доктор Левин уже был повинен во взяточничестве и в мелких нарушениях советских законов. Тогда Ягода поставил вопрос ребром. Он сказал доктору Левину, что тайное оппозиционное движение, одним из руководителей которого был он сам, скоро придет к власти в Советском Союзе. Доктор Левин, сказал Ягода, может оказать большие услуги заговорщикам. Некоторые из ведущих советских деятелей, среди которых имеются и пациенты доктора Левина, должны быть устранены с пути.
«Учтите, — сказал Ягода перепуганному доктору, — что не повиноваться мне вы не можете, вы от меня не уйдете. Раз я вам оказал в этом доверие — вы это и должны ценить и вы должны это выполнить. Вы никому не сможете об этом рассказать. Вам никто не поверит. Не вам, а мне поверят...» Ягода добавил: «Пока давайте оставим этот разговор, вы обдумайте дома, а через несколько дней я вызову вас».
Доктор Левин позднее описал впечатление, какое произвели на него слова Ягоды. Он показал:

«Мне не нужно здесь передавать психологического ощущения, насколько мне было страшно это слушать, — думаю, что это достаточно понятно, но потом... такое непрекращающееся смущение... Он дальше сказал: «Вы знаете, кто с вами говорит, руководитель какого учреждения с вами говорит?»... Он еще раз повторил, что невыполнение этого грозит гибелью и мне и моей семье. Я считал, что у меня нет другого выхода, я должен ему покориться.»

Доктор Левин помог Ягоде завербовать еще одного врача, также постоянно лечившего Менжинского. Этот врач был И.Н.Казаков, чьи лечебные методы, резко отличавшиеся от общепринятых, вызвали в начале тридцатых годов горячие споры в советских медицинских кругах.
Доктор Казаков утверждал, что ему удалось найти почти безотказный метод лечения целого ряда болезней. Метод свой он назвал «лизатотерапией». Председатель ОГПУ Менжинский, страдавший грудной жабой и бронхиальной астмой, уверовал в лечение Казакова и регулярно пользовался им.*

*23 декабря 1943 г. доктор Генри Е.Сиджрист, профессор истории медицины в университете Джона Гопкинса, выдающийся американский авторитет по истории медицины, писал авторам настоящей книги о докторе И.Н.Казакове:
«В 1935 г. я провел целый день с профессором И.Казаковым в его клинике. Это был человек высокого роста, с пышной шевелюрой, которого скорее можно было принять за деятеля искусства, чем за ученого, по виду он больше всего напоминал оперного певца. От разговора с ним создавалось впечатление, что он либо гений, либо шарлатан. Он уверил, будто открыл новый метод лечения, который называл лизатотерапией, но отказался сообщить, как он изготовлял лизаты, которыми пользовался для лечения самых разнообразных болезней. Свой отказ он мотивировал тем. что этот метод может быть дискредитирован, если им будут пользоваться неосмотрительно и неумело, пока он еще недостаточно исследован. Высшие органы здравоохранения отнеслись к нему и к его открытию чрезвычайно сочувственно и предоставили ему все возможности клинического и лабораторного исследования и развития его метода.
рофессор Казаков ожидал моего посещения и вызвал на этот день многих из своих бывших пациентов, чтобы продемонстрировать их мне... Все это произвело на меня впечатление какого-то балагана. Мне приходилось и в других странах видеть случаи чудесного излечения, осуществленного знахарями... Спустя несколько лет выяснилось, что его метод не оправдал себя и что сам он был не только шарлатаном, но и преступником». (Примеч. авторов)

По приказанию Ягоды доктор Левин явился к Казакову. Левин сказал ему:
— Зря вы возитесь с Менжинским — Менжинский живой труп.
Доктор Казаков в изумлении посмотрел на своего коллегу.
— Мы с вами особо по этому вопросу поговорим, — сказал доктор Левин.
— О чем? — спросил Казаков.
— О здоровье Менжинского.
Позднее доктор Левин уточнил вопрос:
— Я вас считал умнее, а вы меня не поняли.. — сказал он Казакову. — Удивляюсь я вам, что вы так рьяно взялись за лечение Менжинского и даже укрепляете его здоровье. Зря допустили его к работе.
Далее, ко все возраставшему удивлению и ужасу доктора Казакова, доктор Левин продолжал:
— Вы поймите, что Менжинский — фактически труп, а восстанавливая его здоровье, допуская его к работе, вы тем самым восстанавливаете против себя Ягоду. Менжинский мешает Ягоде, и Ягода заинтересован в скорейшем устранении его. Ягода такой человек, который ни перед чем не останавливается.
Доктор Левин добавил:
— Ни слова об этом Менжинскому! Предупреждаю вас, что если вы скажете Менжинскому, то Ягода вас, конечно, уничтожит и нигде вы не спрячетесь от Ягоды, потому что он вас достанет из-под земли.
6 ноября 1933 г. доктор Казаков был спешно вызван на дом к Менжинскому. Когда доктор Казаков прибыл на квартиру председателя ОГПУ, его поразил тяжелый, удушливый запах скипидара и краски. Через несколько минут он сам почувствовал, что ему нечем дышать. Один из секретарей Менжинского пояснил ему, что в доме только что был произведен ремонт, что какое-то «специальное вещество» было добавлено к краске, «чтобы краска скорее сохла». Это «специальное вещество» и давало такой едкий, невыносимый запах.
Доктор Казаков поднялся наверх. Он застал Менжинского в очень тяжелом положении. Состояние его бронхов значительно осложнилось от удушливого запаха. Он находился в вынужденно-сидячем положении, совершенно отек, с трудом мог говорить. Доктор Казаков прослушал его легкие. Дыхание было затруднено, всюду типично-астматические сухие хрипы, удлиненный выдох. Доктор Казаков немедленно сделал Менжинскому инъекцию, чтобы ослабить припадок. Затем он открыл настежь все окна в его комнате и приказал секретарю Менжинского открыть все двери и все окна в доме. Запах стал постепенно исчезать. Доктор Казаков оставался у Менжинского, пока пациент не почувствовал себя лучше. Когда припадок окончился, доктор Казаков уехал домой.
Едва он вошел к себе, как раздался звонок по телефону. Звонили из ОГПУ. Доктору Казакову сказали, что его немедленно желает видеть Ягода. За ним уже выслана машина, которая доставит его к Ягоде…
— Как вы находите здоровье Менжинского? — был первый вопрос Ягоды, когда они остались одни в его кабинете. Невысокий, вылощенный, темноволосый заместитель председателя ОГПУ сидел за своим столом и холодным взглядом следил за выражением лица Казакова. Доктор Казаков ответил, что Менжинский сейчас, после перенесенных припадков бронхиальной астмы, находится в тяжелом состоянии. Ягода минуту молчал:
— Говорили вы с Левиным?
— Да, говорил, — ответил доктор Казаков. Ягода внезапно вскочил с места и зашагал взад и вперед у своего стола. Вдруг он круто повернулся к Казакову и злобно закричал:
— Так что же вы умничаете, почему вы не действуете? Кто вас просил вмешиваться в чужие дела?
— Что вы хотите от меня? — спросил Казаков.
— Кто вас просил оказывать помощь Менжинскому? — сказал Ягода. — Вы зря возитесь с ним. Жизнь его никому не нужна, всем мешает. Я вам предлагаю вместе с Левиным выработать такой метод лечения, при котором можно было бы скорее закончить жизнь Менжинского! — После паузы Ягода добавил:
— Имейте в виду, что если вы попытаетесь не подчиниться мне, то я сумею вас быстро уничтожить. Вы от меня никуда не спрячетесь…

Для доктора Казакова наступили дни, полные ужаса, страха и кошмарных переживаний. Он работал, как в бреду. Должен он или не должен довести до сведения советских властей то, что ему известно? К кому обратиться? Где уверенность, что он не нарвется на одного из шпионов Ягоды?
Доктор Левин, с которым он часто встречался в это время, сообщил Казакову о существовании тайного заговора против советского правительства. Такие видные и влиятельные государственные деятели, как Ягода, Рыков и Пятаков, были участниками заговора; видные журналисты, такие, как Карл Радек и Бухарин, примкнули к нему; его втайне поддерживали некоторые лица из военного командования. Если доктор Казаков окажет теперь значительную услугу Ягоде, то Ягода вспомнит об этом, когда придет к власти. В Советском Союзе идет тайная борьба, и врачи наравне с другими должны сделать свой выбор... Доктор Казаков сдался. Он сказал Левину, что готов выполнять приказы Ягоды.
Ниже мы приводим собственные слова доктора Казакова о методе, которым он и доктор Левин пользовались для убийства В.Р.Менжинского.

«Я видел Левина, и вместе с ним был выработан метод, который заключался в следующем: прежде всего были использованы два основных свойства белка и белковых продуктов. Первое: продукты белкового распада — гидролизы — обладают свойством усиливать действие лекарственного вещества. Второе: лизаты подымают чувствительность организма. Вот эти два свойства и были использованы. В-третьих, были использованы особенности организма Менжинского — комбинация бронхиальной астмы с грудной жабой. Всем известно, что при бронхиальной астме находится в возбуждении так называемый парасимпатический отдел вегетативной нервной системы. Поэтому при бронхиальной астме даются вещества, возбуждающие противоположный отдел, т.е. симпатической щитовидной железы. Таким препаратом является препарат надпочечника, препарат продукта мозга. При грудной жабе находится в возбуждении как раз симпатический отдел, идущий от подшейного сплетения симпатического узла. Вот та тонкость, которая была использована…
Постепенно включались одни препараты и выключались другие... Надо было еще включить ряд сердечных лекарственных веществ — дигиталис, адонис, строфант, которые заставлял сердце энергично работать, Введение этих лекарств проводилось в таком порядке: давались лизаты, потом был перерыв в лечении лизатами, затем давались сердечные лекарства. В результате такого «лечения» наступила огромная слабость.»

В ночь с 9 на 10 мая 1934 г. Менжинский скончался. На место его председателем ОГПУ был назначен Генрих Ягода.
— Я отрицаю, что в деле умерщвления Менжинского мною руководили личные соображения, — показал впоследствии Ягода. — На пост руководителя ОГПУ я претендовал не по личным соображениям, а в интересах нашей заговорщической организации.

3. Убийство с гарантией

Список лиц, намеченных право-троцкистским блоком к уничтожению, включал имена советских вождей: Сталина, Ворошилова, Кирова, Менжинского, Молотова, Куйбышева, Кагановича, Горького и Жданова. Их надежно охраняли. Советское правительство имело горький опыт борьбы с террористами, и шансов на успех у заговорщиков было мало. Ягода прекрасно это знал. Когда Енукидзе, один из руководителей заговорщиков, сообщил ему о решении троцкистско-зиновьевского центра об открытом убийстве Сергея Мироновича Кирова, Ягода сначала возражал. На суде он показал:

«Я выразил опасение, что прямой террористический акт может провалить не только меня, но и всю организацию. Я указывал Енукидзе на менее опасный способ и напомнил ему о том, как при помощи врачей был умерщвлен Менжинский. Енукидзе ответил, что убийство Кирова должно совершиться так, как намечено, и что убийство это взяли на себя троцкисты и зиновьевцы, а наше дело — не мешать. Что касается безопасного способа умерщвления при помощи врачей, то Енукидзе сказал, что в ближайшее время центр обсудит, кого именно из руководителей партии и правительства нужно будет убить этим способом в первую очередь.»

Однажды в конце августа 1934 г. в служебный кабинет Енукидзе в Кремле был вызван молодой человек, один из участников правой оппозиции. Это был В.А.Максимов. В 1928 г. Максимов был слушателем Института красной профессуры в Москве, возглавлявшегося тогда Бухариным. Бухарин завербовал его в заговорщическую организацию. Главари правых тщательно обработали неглупого, беспринципного юнца и после окончания им института стали назначать его на секретарские должности. В момент, когда его вызвали в кабинет Енукидзе, Максимов занимал должность личного секретаря В.В.Куйбышева, председателя Государственной плановой комиссии, члена Политбюро коммунистической партии и близкого друга и соратника Сталина.
Енукидзе сообщил Максимову, что «если раньше правые рассчитывали на то, что удастся свергнуть советскую власть при помощи организации отдельных наиболее антисоветски настроенных слоев, и в частности кулачества, то сейчас положение изменилось... и необходимо перейти к наиболее активным методам захвата власти».
Енукидзе тут же расшифровал новую тактику заговорщиков.
Центр правых, в согласии с троцкистами, принял решение о необходимости учинить ряд террористических актов против своих политических противников. Это должно было быть достигнуто «методом подрыва здоровья вождей». Этот метод, по словам Енукидзе, «наиболее удобен тем, что он внешне придаст характер несчастного исхода болезни и тем самым дает возможность прикрыть террористическую деятельность правых».
— Подготовка к этому уже начата, — прибавил Енукидзе. Он сказал Максимову, что тайным инициатором этого дела является Ягода, и заговорщики находятся под его защитой. Максимова как секретаря Куйбышева решено было использовать в связи с планом убийства председателя Государственной плановой комиссии. Куйбышев страдал серьезной болезнью сердца, и заговорщики думали этим воспользоваться.
Максимов испугался такого поручения и проявил некоторую нерешительность.
Через несколько дней Максимов был снова вызван к Енукидзе. На этот раз вопрос об убийстве Куйбышева обсуждался более подробно и при разговоре присутствовал еще один человек. Он сидел в темном углу комнаты и за все время не проронил ни слова; однако его присутствие оказало должное влияние на Максимова. Этот человек был Генрих Ягода.
— От вас требуется, — заявил Енукидзе Максимову, — во-первых, дать возможность врачам Ягоды часто посещать больного. И второе: в случае острого заболевания, припадков каких-нибудь, не торопиться с вызовом врача, а если нужно, то вызывать только тех врачей, которые его лечат.

К концу 1934 г. в здоровье Куйбышева наступило значительное ухудшение. Он сильно страдал и почти не мог работать.
Доктор Левин впоследствии изложил метод, который он, по инструкции Ягоды, применял во время болезни Куйбышева:

«Слабым местом в его организме было сердце, на которое был направлен наш удар. Мы знали о плохом состоянии его сердца в продолжение значительного периода времени. Он страдал поражением сосудов сердца, миокардитом, у него бывали небольшие припадки грудной жабы. В этих случаях необходимо щадить сердце, необходимо избегать остро действующих сердечных средств, которые очень возбуждали бы деятельность сердца и приводили бы постепенно к его дальнейшему ослаблению... Мы применяли в отношений Куйбышева возбуждающие сердце средства без перерывов в течение продолжительного периода времени, вплоть до его командировки в Среднюю Азию. Начиная с августа по сентябрь-октябрь 1934 г., он непрерывно получал впрыскивания специальных препаратов эндокринных желез и другие средства, возбуждающие деятельность сердца. Это усилило и участило припадки грудной жабы…»

25 января 1935 г. в два часа дня у Куйбышева в его кабинете в Совете Народных Комиссаров в Москве начался сильный сердечный припадок. Максимов, находившийся в это время при Куйбышеве, был предупрежден доктором Левиным, что в случае припадка Куйбышеву следовало бы лежать без движения, совершенно спокойно. Максимову было сказано, что его задачей является убедить Куйбышева делать обратное, и он уговорил тяжело больного человека уйти домой.
Мертвенно бледный, едва держась на ногах, Куйбышев вышел из Совнаркома. Максимов спешно позвонил Енукидзе и сообщил о случившемся. Главарь правых посоветовал ему не нервничать и не торопиться с вызовом врача.
Куйбышев с большим трудом проделал путь от Совнаркома до дома. Мучительно страдая, поднялся на третий этаж. Его встретила домашняя работница. Когда она увидела, что ему очень плохо, она позвонила Максимову и сказала, что Куйбышев нуждается в срочной медицинской помощи.
Когда пришли врачи, они застали Куйбышева уже мертвым.

4. «Историческая необходимость»

Наиболее жестокими из всех убийств, совершенных по указаниям Ягоды, были убийство Максима Горького и убийство его сына, Пешкова. Горькому было шестьдесят восемь лет. Его знали и чтили во всем мире не только как величайшего из современных русских писателей, но и как одного из крупнейших гуманистов мира. У Горького был туберкулез и больное сердце. Его сын, Пешков, унаследовал от отца крайнюю восприимчивость к заболеваниям дыхательных путей. Оба, Горький и его сын, были пациентами доктора Левина.
Убийство Горького и его сына, Пешкова, по единодушному решению главарей право-троцкистского блока, было поручено Ягоде. В 1934 г. Ягода сообщил об этом решении доктору Левину и приказал выполнить его.
— Алексей Максимович — человек, очень близкий к высшему партийному руководству, — заявил Ягода доктору Левину, — человек, очень преданный той политике, которая ведется сейчас в стране, очень преданный лично Сталину, человек, который никогда не изменит, никогда не пойдет с нами по одному пути. А вы знаете, с другой стороны, каким авторитетом пользуется слово Горького у нас в стране и далеко за ее пределами, каким влиянием он пользуется и как много вреда он может сделать своим словом нашему движению. Нужно вам решиться на это, и вы пожнете плоды при приходе новой власти.
Доктор Левин был явно смущен такими инструкциями, но Ягода продолжал:
— Вы напрасно так волнуетесь, вы поймите, что это неизбежно, что это — момент исторический, это — историческая необходимость, это — этап революции, через который мы должны пройти, и вы вместе с нами его пройдете и будете его свидетелем, и вы должны нам помочь теми средствами, которые в ваших руках.*

*Несмотря на преклонный возраст Горького, троцкисты ненавидели и боялись его. Сергей Бессонов, троцкистский связист, показал, что в начале июля 1934 г. Троцкий говорил ему: «Максим Горький очень близко стоит к Сталину. Он играет исключительно большую роль в завоевании симпатии к СССР в общественно-мировом демократическом мнении и особенно Западной Европы... Вчерашние наши сторонники из интеллигенции в значительной мере под влиянием Горького отходят от нас. При этом условии я делаю вывод, что Горького надо убрать. Передайте это мое поручение Пятакову в самой категорической форме. Горького уничтожить физически во что бы то ни стало».
Русские эмигранты и террористы, действовавшие заодно с нацистами, также внесли имя Горького в список советских вождей, которых они замышляли убить.
Перед убийством сына Горького, Пешкова, Ягода говорил одному из заговорщиков, что смерть Пешкова будет «большим ударом по Горькому» и превратит его в «безобидного старика». (Примеч. авторов)

Пешков был убит раньше отца. Доктор Левин показал:

«У него были три системы в организме, которые очень легко можно было использовать: это сердечно-сосудистая, чрезвычайно возбудимая система, его дыхательные органы, унаследованные от отца, не в смысле туберкулеза, а в смысле слабости, и, наконец, вегетативно-нервная система. Небольшое количество вина и то влияло на его организм, а он пил, несмотря на это, большое количество вина…»

Доктор Левин начал подготовку «ослабления организма» Пешкова.
В середине апреля 1934 г. Пешков сильно простудился. Началось крупозное воспаление легких.
Когда показалось, что Пешков может выздороветь, Ягода пришел в ярость. «Черт знает что, — возмущенно заявил он, — здоровых залечивают, а тут больного не могут залечить».
Но в конечном итоге старания доктора Левина привели к желанным результатам. Как он сам впоследствии показал:

«Больной был очень расслаблен, сердце было в отвратительном состоянии; нервная система, как мы знаем, играет огромную роль в течении инфекционных болезней. Все было возбуждено. Все было ослаблено, и болезнь приняла чрезвычайно тяжелый характер.
...Ухудшило течение этой болезни то, что были устранены те средства, которые могли принести большую пользу для сердца, и, наоборот, давались те, которые ослабляли сердце. И в конце концов... 11 мая, после воспаления легких, он погиб.»

Максим Горький был убит аналогичными методами. В течение 1935 г. частые отлучки Горького из Москвы вырывали его из рук доктора Левина и временно облегчали его состояние, но затем, в начале 1936 г., нашелся удобный случай, которого дожидался доктор Левин. Горький серьезно заболел в Москве гриппом. Доктор Левин преднамеренно усугубил болезнь и, как в случае с Пешковым, грипп перешел в крупозное воспаление легких. И на этот раз доктор Левин убил своего пациента.

В отношении Алексея Максимовича установка была такая: применять ряд средств, которые были в общем показаны, против которых не могло возникнуть никакого сомнений и подозрения, которые можно применять для усиления сердечной деятельности. К числу таких средств относились камфара, кофеин, кардиозол, дигален. Эти средства для группы сердечных болезней мы имеем право применять. Но в отношении его эти средства применялась в огромных дозировках. Так, например, он получал до сорока шприцев камфары... в сутки. Для него эта доза была велика... плюс две инъекции дигалена... плюс четыре инъекции кофеина... плюс две инъекции стрихнина…

18 июня 1936 г. великий советский писатель скончался.