Анализ произведения Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза». Часть 2

Приложение 1

Отрывки текстов с комментариями

Из различных интервью с Г. Яхиной

«События романа разворачиваются в 1930 году в небольшой деревне Республики Татарстан (Автономной Татарской Советской Социалистической Республики на начало 30-х, если точнее – А.Л.). Прототипом главной героини Зулейхи послужила бабушка писательницы Раиса Шакировна, работавшая учителем русского языка в школе. Именно Раиса Шакировна учила внучку читать и писать, а попутно рассказывала истории из своей молодости, которые и легли в основу романа Яхиной.

Тем не менее, книга «Зулейха открывает глаза» не описывает реальной биографии Раисы Шакировны – большая часть в ней все же представляет собой художественный вымысел Гузель Шамилевны (SIC!!! Здесь и далее выделено мной – А.Л.). Кроме Раисы Шакировны, источником достоверных сведений о периоде 1930-х годов ХХ столетия послужили мемуары и воспоминания людей, переживших ссылки, заключения в лагерях и т.д. (Мемуары, даже если их много, не являются источниками абсолютно достоверных сведений, любой историк скажет! – А.Л.) А вот образ Упырихи (как называет Зулейха свекровь) списан с властной и своенравной прабабушки Гузель.

В свободное от работы время Яхина читает книги, особенно писательнице нравится историческая литература (Какая? Каких авторов? – А.Л.). Именно исторические события периода 1930-1950 годов ХХ столетия часто служат вдохновением для Гузель. По мнению женщины, этот период истории Советского Союза полон драматических и трагических событий, которые сломали тысячи судеб. (Никому ничего хорошего Советская власть, наверное, не сделала за эти годы, только судьбы всем ломала – А.Л.) И, несмотря на то, что миллионы (? – А.Л.) произведений написаны различными авторами на эти темы, Яхина нашла новый оригинальный подход (Какой? Национально-ориентированный? – А.Л.) в своем творчестве». [1]

З.Ы. Интересно девки пляшут в этой статейке!

«(Г. Яхина) А людям, живущим в стране, кажется, что сбывается советская сказка, потому что 1926 и 1927 годы – это не только время небывалого урожая (а урожай действительно в тот год был сказочным), но это также и время надежд (кого и на что? – А.Л.) очень больших.

Крестьяне (кулаки и малая часть середняков? – А.Л.) только что поверили, почти поверили, по крайней мере отдохнули немножко во времена НЭПа. Интеллигенция – частично кто-то возвращался, тоже начинали верить в новое. Кинематограф советский был на взлете, в авангарде мирового кинематографа. Литература была на взлете. То есть было такое время подъема, какого-то энтузиазма и веры в то, что советская сказка сбудется, вот-вот это случится. А потом оказалось, что, нет, она не сбывается (ну конечно, все вы, нэпманисты*, так говорите! – А.Л.). Вот для меня, наверное, сказка и использование сказки именно об этом здесь.

*Предлагаю ввести новый термин – «нэпманисты», т.е. современные поклонники нэпа в его извращённо-буржуазном толковании как попытки реставрации «нормального» (т.е. капиталистического) строя внутри советского социалистического общества, которое, естественно, чуждо и противно буржуям всех мастей и их прихвостням из интеллигенции.

Николай Александров: Но, с другой стороны, 1927 год – это еще и год первого… не первого, разумеется, но все-таки одного из самых крупных дел, это дело Промпартии и начало репрессий.

Гузель Яхина: Шахтинское дело. Да, совершенно верно. Именно поэтому 1927 год – он переломный, он ровно в центре повествования. И глава шестнадцатая в центре повествования, и она как раз таки рассказывает о вожде страны, об отце народов – об Иосифе Сталине. Да, совершенно верно, именно поэтому» [2].

«— У меня отношение очень простое: Сталин — это тиран. И время его правления называется тиранией. Достижения сталинского режима, о которых некоторые сегодня вспоминают с ностальгией, были оплачены такой трагической ценой, что мне кажется странным даже рассуждать об этих достижениях. Да, наверное, есть люди, которые могут в черном увидеть белое. Но мне такая дискуссия кажется странной. Однако возникновение этой дискуссии — все же хороший знак: идет проработка старых травм, накопленных за долгие годы советского режима. Все, что я хочу сказать по этому поводу, я выражаю в своих романах» [3]. Комментарий: тут ничего и выделять не надо, всё и так понятно. Вот то сущностное, после чего на человеке можно ставить крест антисоветчика! – А.Л.

«— В вашем романе есть несколько тем: историческая — эпоха раскулачивания в СССР, образ женщины и татарский колорит. Почему именно они вам интересны?

— Я была вдохновлена судьбой своей бабушки (Нередко бывает так – личная обида на Советскую власть становится причиной тотального поливания её грязью, редко кто над этим поднимается! – А.Л.). Ей было 7 лет, когда их семью раскулачили и отправили на Ангару, где она провела 16,5 лет. Эти временные рамки — 1930 - 1946 годы — повторяются в романе. Другое дело, что моя героиня не списана с бабушки, это совсем другая женщина.

— Какие еще есть привязки к реальным историям жизни?

— Их мало. Я недостаточно расспрашивала свою бабушку, это моя ошибка. Может быть, нужно было сесть с диктофоном и записать все ее рассказы, чтобы потом сохранить их. В романе есть только два момента, перенесенных из рассказов бабушки. В главе «Баржа» описано, как несколько сотен людей тонут в запертой барже посередине реки Ангары. Такое было на самом деле. В 1930 году, когда группу переселенцев вместе с моей бабушкой сплавляли по Ангаре на двух баржах, одна из них ушла под воду, а люди с другого судна просто стояли и смотрели, как недалеко от них тонет несколько сотен людей (Значит, в основе эпизода – реальные события! Это хорошо, только вот при вставке в контекст романа они становятся закономерно-типичными и лишь бросают ещё один камень в Советскую власть! – А.Л.).

Второй момент: мою бабушку в таежном поселке по своему учебнику учил математике профессор Киселев. В романе есть аналогичный момент: сына главной героини — Юзуфа — тоже учит в школе сам автор учебника.

Все остальное в романе — выдуманные или переработанные реальные истории, часть из которых я прочитала в мемуарах ссыльных, переселенцев, тех, кто прошел ГУЛАГ (а ничего альтернативного не было? Как освобождали неправильно высланных и пр.? – А.Л.).

— А прототипы у героев романа есть?

— Там есть персонаж, которого Зулейха называет Упырихой за вредность характера, это ее свекровь. У меня была очень могучая прабабушка, от нее до меня дошли только несколько фотографий и рассказы домочадцев. Поэтому я сразу понимала, какой будет Упыриха внешне и как она будет действовать. Остальные персонажи выдуманы (вот-вот! – А.Л.)» [4].

Из текста романа

Этот роман принадлежит тому роду литературы, который, казалось бы, совершенно утрачен со времени распада СССР. У нас была прекрасная плеяда двукультурных писателей, которые принадлежали одному из этносов, населяющих империю, но писавших на русском языке. Фазиль Искандер, Юрий Рытхэу, Анатолий Ким, Олжас Сулейменов, Чингиз Айтматов… Традиции этой школы – глубокое знание национального материала, любовь к своему народу, исполненное достоинства и уважения отношение к людям других национальностей, деликатное прикосновение к фольклору. Казалось бы, продолжения этому не будет, исчезнувший материк. Но произошло редкое и радостное событие – пришел новый прозаик, молодая татарская женщина Гузель Яхина и легко встала в ряд этих мастеров.

Роман «Зулейха открывает глаза» – великолепный дебют. Он обладает главным качеством настоящей литературы – попадает прямо в сердце. Рассказ о судьбе главной героини, татарской крестьянки времен раскулачивания, дышит такой подлинностью, достоверностью и обаянием, которые не так уж часто встречаются в последние десятилетия в огромном потоке современной прозы.

Несколько кинематографичный стиль повествования усиливает драматизм действия и яркость образов, а публицистичность не только не разрушает повествования, но, напротив, оказывается достоинством романа. Автор возвращает читателя к словесности точного наблюдения, тонкой психологии и, что самое существенное, к той любви, без которой даже самые талантливые писатели превращаются в холодных регистраторов болезней времени. Словосочетание «женская литература» несет в себе пренебрежительный оттенок – в большой степени по милости мужской критики. Между тем женщины лишь в двадцатом веке освоили профессии, которые до этого времени считались мужскими: врачи, учителя, ученые, писатели. Плохих романов за время существования жанра мужчинами написано в сотни раз больше, чем женщинами, и с этим фактом трудно поспорить. Роман Гузель Яхиной – вне всякого сомнения – женский. О женской силе и женской слабости, о священном материнстве не на фоне английской детской, а на фоне трудового лагеря, адского заповедника, придуманного одним из величайших злодеев человечества. И для меня остается загадкой, как удалось молодому автору создать такое мощное произведение, прославляющее любовь и нежность в аду… Я от души поздравляю автора с прекрасной премьерой, а читателей – с великолепной прозой. Это блестящий старт.

Людмила Улицкая

Предисловие Улицкой – это что-то: антисоветчица старая хвалит антисоветчицу молодую… А как подан Сталин – будто Гитлера описывает… И кстати, трудпосёлок – не то же, что ИТЛ, Улицкая их не различает… Как там любят говорить «либералы», «а вы сами посидите в сталинских концлагерях…» – так вот, посидела бы она сама в трудпосёлке и трудлагере, поняла бы, пожалуй, в чём разница между ними! А возрождения национальной литературы, которая была развалена после Контрреволюции 1991 г., лучше бы не происходило в такой форме…

Зулейха садится на сяке, подставляет разгоряченное лицо порывам ветра из разбитого окна. Это проделки Мансурки-Репья и его нищебродов из ящейки , не иначе. Не раз они ходили по дворам, агитировали в калхус , ругались с народом. Плакатами весь Юлбаш завесили. Окна бить еще не осмеливались. А теперь вот – дожили. Видно, знают: что-то готовится. Шайтан их возьми. За новым стеклом в соседнее село ехать. Траты какие. И изба за ночь выстудится… Муртазы все нет. Не простыл бы – без тулупа в метель. Вот уж правда – джинн вселился…

Интересны две вещи: во-первых, почему этот Юлбаш такой богатый? Это что, заповедник кулаков и богатых середняков, или как? Типичная деревня состояла на тот момент из 20-30% бедноты, 60-75% середняков и 5-10% кулаков и подкулачников. А тут все богатые. Во-вторых, почему так обгажены колхозы? Что, нормальные люди, мол, туда ни ногой, да? Одно бедняцко-батрацкое быдло? Ни одного умного середняка, ни одного осознавшего неправильность своей жизни кулака? Так, Гузель Шамилевна? И ещё: почему Вы дискредитируете бедноту?

Свистит топор. Что-то горячее брызжет Зулейхе на лицо – кровь. Муртаза работает топором быстро и сильно, без остановки. Лезвие с равномерным стоном входит в теплую плоть. Шипит воздух, выходя из легких Кюбелек. С урчащим бульканьем хлещет кровь из трубочек сосудов. Плотный розовый пар окутывает неподвижную, быстро распадающуюся на куски говяжью тушу.

– Вот вам – реквизиции в шестнадцатом! – Муртаза перерубает кости легко, как ветки. – Продуктовые армии в восемнадцатом! Девятнадцатом! Двадцатом! Вот вам ссыпка! Вот вам продуктовый налог! Вот вам хлебные излишки! Возьмите! Если! Сможете!

Вот хорошая сцена – тупой жадный кулак уничтожает свою собственность, чтобы «в калхус» не забрали! Вопрос: неужели всё отнимала советская власть у крестьян? Ответ: нет, конечно, ну был там в 28-м трудный год, какие-то излишки отбирали, но так это время было тяжёлое… И то, голод остался в прошлом, во временах Гражданской войны, с 24 по 32 всё было относительно неплохо, а уж после того, как колхозы заработали, голод на деревне и покончился, а уж если бы не Война, так вообще бы жизнь мёдом была у людей...

Мобилизованные новобранцы обычно собирались утром во дворе, прямо под его окнами: два дня слушали агитационные речи и тренировались с винтовками, на третий – справку в зубы и вперед, в подчинение сотруднику для особых поручений органов ГПУ, на задание. А следующим утром во дворе уже новая партия. Много добровольцев приходило, всем хотелось к правому делу прислониться. Женщины тоже случались, хотя бабы почему-то больше в милицию записывались. И правильно, ГПУ – дело мужское, серьезное.

Товарищи, это атас, других слов нет! Господи, да кто же в органы госбезопасности, по сути, в спецслужбу, так набирает? Это что же, два дня винтовку они осваивают (для сравнения – в Войну новобранцев обучали вести бой и пользоваться оружием два-три МЕСЯЦА, а не дня), а потом радостно бегут убивать справных хозяев и отжимать под сельсоветы их хаты? По-моему, это всё бред. В любом случае – вопрос историку: могло ли такое быть, и если да, было ли это явление массовым?

Пение настигает их внезапно, как порыв ветра. Только что в ушах звучал жалобный скрип полозьев, а вот уже – уверенный мужской голос. Красивый, глубокий, где-то далеко в лесу. Слова русские, мелодия незнакомая. Зулейха хочет послушать, но Муртаза отчего-то суетится, подгоняет Сандугач.

Никто не даст нам избавленья,
ни бог, ни царь и ни герой.
Добьемся мы освобожденья
своею собственной рукой.

Зулейха неплохо знает русский. Она понимает, что слова в песне хорошие – про свободу и спасение.

– Лопаты спрячь, – бросает ей Муртаза сквозь зубы.

Зулейха торопливо кутает лопаты мешками, сверху прикрывает юбками.

Сандугач трусит ходко, но все же недостаточно быстро – подстраивается под неровный бег жеребенка. И голос приближается, настигает.

Чтоб свергнуть гнет рукой умелой,
отвоевать свое добро,
вздувайте горн и куйте смело,
пока железо горячо.

Песня работящего человека, решает Зулейха, – кузнеца или плавильщика. Уже понятно, что едет этот человек по лесной дороге вслед за ними и скоро покажется из-за деревьев. Каких он лет? Наверное, молод – в голосе много силы, много надежды.

Это есть наш последний
и решительный бой.
С Интернационалом
воспрянет род людской

Вдали меж деревьев дрожат темные быстрые силуэты. И вот уже небольшой конный отряд показался на дороге. Впереди мужчина – посадка легкая, прямая, издалека понятно: не кузнец и не плавильщик – воин. Когда подъезжает поближе, становятся видны широкие зеленые нашивки на серой шинели, на голове – остроконечный суконный шлем с бурой звездой. Красноордынец. Он-то и поет.

Лишь мы, работники всемирной
Великой армии труда,
Владеть землей имеем право.
А паразиты – никогда.

Аллах наградил Зулейху прекрасным зрением. В ярком солнечном свете она разглядывает непривычно гладкое для мужчины лицо красноордынца (ни усов, ни бороды – как девушка, одно слово). Глаза под козырьком шлема кажутся темными, а ровные белые зубы – сделанными из сахара.

И если гром великий грянет
над сворой псов и палачей,
для нас все так же солнце станет
сиять огнем своих лучей

Красноордынец уже совсем близко. Щурится от солнца, морщинки бегут из уголков глаз под длинные суконные уши буденовки. Улыбается Зулейхе, бесстыжий. Она опускает глаза, как и положено замужней женщине, прячет подбородок глубже в шаль.

Вот те на! Такой сочный эпизод, на комментарий много места надо! Интересно отношение Зулейхи к словам Интернационала и перемена этого отношения по ходу текста. С одной стороны, хорошо показано, что в душе угнетённой своим мужем Зулейхи (видимо, была она из небогатых, может, из бедноты) «Интернационал» вызывает сочувствие, слова там хорошие, думает Зулейха. Но в конце – про бой, и тут, наверно, «первый тревожный звоночек» для читателя. Ведь потом автор как бы намекает, что у читателей должен создаться когнитивный диссонанс – рассогласованность между возвышенными словами Интернационала, которые Зулейхе по душе вроде даже, и действиями красноордынцев, которые типа на бой с кулаками идут – и убивают справного хозяина Муртазу и отжимают по беспределу его хату. МОЖЕТ, я и перегибаю, и вижу смыслы, которых и нет… Но я предвижу, что именно так всё и обставят нынешние пробуржуйские «литературовреды»…

Фитилек лампы мигает, разгораясь, – по стенам пляшут кривые черные тени, – и вот уже мягкий теплый свет наполняет избу. Над Зулейхой склоняется широконосое лицо, порченное крупными оспинами. Председатель сельсовета – Мансурка-Репей. Держит керосинку у самого лица, и оттого круглые оспяные шрамы кажутся глубокими, как выеденными ложкой. Он деловито смотрит на Зулейху. Переводит взгляд на осунувшееся лицо Муртазы, озадаченно разглядывает черное запекшееся пятно на его груди, растерянно присвистывает.

– Мы, Зулейха, к мужу твоему пришли…

У рта Мансурки расцетает кудрявое морозное облачко. Он говорит по-русски с сильным акцентом, но бойко, складно. Лучше, чем Зулейха. Навострился с красноордынцами болтать.

– Вставай, разговор есть.

Зулейха не знает, сон это или явь. Если сон – почему свет так режет глаза? Если явь – почему звуки и запахи доносятся издалека, словно из подпола?

– Зулейха! – председатель трясет ее за плечо, сначала легонько, потом сильнее. – Вставай, женщина! – громко и зло кричит наконец по-татарски.

Тело откликается на знакомые слова, как лошадь – на удар вожжей. Зулейха медленно опускает ноги на пол, садится на сяке.

– Ну вот, – Мансурка удовлетворенно переходит обратно на русский. – Товарищ уполномоченный, готово!

В центре избы, заложив руки за пояс ремня и широко расставив сапоги, стоит Игнатов. Не глядя на Зулейху, достает из твердого кожаного планшета мятый лист бумаги, карандаш. Раздраженно оглядывается:

– Да что ж это такое?! В котором доме – ни стола, ни лавки. Протокол как писать?

Председатель торопливо хлопает ладонью по крышке верхнего сундука у окна:

– Вот, здесь можно.

Игнатов кое-как устраивается на сундуках, льняная каплау под его большим телом сминается, сползает на пол. Он согревает дыханием руки, слюнявит кончик карандаша, царапает им по бумаге.

– Не привили еще социалистический быт, – извиняющимся тоном бормочет Мансурка, придерживая норовящие разъехаться в разные стороны сундуки. – Язычники – что с них возьмешь.

На женской половине вдруг – грохот бьющихся горшков, звон падающих медных тазов. Заполошно кудахчут куры. Кто-то громко, с оттягом чертыхается, путаясь в складках чаршау, – и из-за них выскакивает чернявый в облаке птичьего пуха и перьев, под мышками – по истошно вопящей курице.

– Вот тебе и на! Зеленоглазая! – радостно восклицает он, увидев Зулейху. – Разрешите-позвольте! – Не выпуская трепыхающихся куриц из-под мышек, на ходу быстрым движением фокусника аккуратно выдергивает из-под Игнатова кружевную паутину каплау. – А сундучочки – попозже заберу… – Под сердитым взглядом Игнатова наконец пятится к двери и исчезает, оставляя за собой высокий перьевой вихрь.

Игнатов заканчивает писать и со стуком кладет карандаш на заполненный протокол:

– Пусть распишется.

Лист бумаги на сундуке белеет, как сложенная тастымал.

– Что это? – Зулейха медленно переводит взгляд на председателя. – Мансурка, это зачем?

– Сколько раз повторял: называть меня надо – товарищ председатель! Ясно? – Мансурка грозно приподнимает просвечивающий сквозь рыжеватую бороденку подбородок. – Учишь их новой жизни, учишь… Выселяем вас… – Он недовольно оглядывается на сяке, где темнеет могучее тело Муртазы. – …Тебя. Как кулацкий элемент первой категории. Контрреволюционный актив. Партсобрание утвердило. – Мансурка тычет коротким пальцем в бумагу на сундуке. – А избу забираем под сельсовет.

– Ты словами новыми меня не путай. Скажи толком, товарищ Мансурка, – что случилось?

– Это ты мне скажи! Почему у твоего Муртазы собственность до сих пор не коллективная? Против власти идете, единоличники?! Язык отсох вас агитировать. Корова – почему не в колхозе?

– Нет коровы.

– А лошадь?! – Мансурка кивает за окно, где во дворе стоит не распряженная до сих пор Сандугач, под ногами у нее вьется жеребенок. – Две лошади.

– Так ведь наши.

– Наши… – передразнивает. – А мукомолка?

– Как же без нее в хозяйстве? Вспомни – сам сколько раз у нас одалживал.

– То-то и оно, – щурит и без того узкие глаза. – Сдача в аренду инструментов труда. Верный признак махрового, закоренелого, неисправимого кулака! – сжимает мелкую руку в злой жилистый кулак.

– Простите-извините, – вернувшийся чернявый выдергивает из-под головы Муртазы стопку подушек в расшитых наволочках (голова со стуком падает на сяке), сдирает с окон занавески, со стен – полотенца, на вытянутых руках выносит из избы огромный ворох белья, подушек, одеял. Ничего не видя перед собой, пинком распахивает жалобно охнувшую входную дверь.

– Осторожней – не у себя дома! – огрызается ему вслед Мансурка. Нежно гладит выпуклые бревна, резные узоры наличников. Нащупывает на них глубокую зарубку от топора и цокает языком, сокрушаясь. – Прикладывай руку, Зулейха, не тяни время, – вздыхает по-дружески, душевно, не отрывая влюбленного взгляда от толстых гладких бревен, щедро проложенных добротной лохматой паклей.

В дверь опять просовывается голова чернявого с возбужденно блестящими глазами:

– Товарищ Игнатов, там от коровы это… одно мясо осталось. Берем?

– Под опись, – хмуро бросает Игнатов и встает с сундука. – Долго мы еще тут будем… политпросвещением заниматься?

– Что же ты, Зулейха, – укоризненно сводит редкие брови к переносице Мансурка. – Товарищи за тобой из самой Казани приехали. А ты задерживаешь.

– Не подпишу. – произносит она в пол. – Никуда не поеду.

Игнатов подходит к окну, стучит костяшками пальцев по стеклу и кивает кому-то снаружи. Половицы под его сапогами тонко и длинно стонут. На колбасе стоит – и не знает, думает Зулейха.

Скоро в избу вваливается военный со шрамом. От долгого стояния на морозе лицо у него стало темно-красным, а шрам – совершенно белым.

– На сборы – пять минут, – указывает Игнатов подбородком на Зулейху.

Неугомонный чернявый осматривает напоследок голую, словно нежилую избу в поисках незамеченной добычи. Наконец поддевает лезвием штыка висящую высоко над входом ляухэ – пытается снять. Витиеватое кружево арабских букв тянется и морщится под стальным острием.

– Это у них вместо икон, – словно в сторону, тихо бросает военный со шрамом.

– Молиться собрался? – Игнатов пристально смотрит на чернявого, крылья носа брезгливо вздрагивают, – и выходит вон.

– Ну вот, а говорили – язычники… – шмыгает носом чернявый, спешит за командиром.

Истерзанная ляухэ остается висеть на своем месте. Мулла-хазрэт однажды объяснил Зулейхе смысл этого изречения: «Не подобает душе умирать иначе, как с дозволения Аллаха, по писанию с установленным сроком».

– Не подпишешь – та́к поедешь, – говорит Мансурка Зулейхе.

И со значением указывает на высокую фигуру военного. Тот прогуливается по избе, осматриваясь и задевая штыком оголившиеся жерди киштэ под потолком.

Зулейха падает на колени у сяке, припадает лбом к холодной и жесткой руке Муртазы. Муж мой, данный Всевышним, чтобы направлять, кормить и защищать, – что делать?

– А Муртазу похороним, как и полагается, по советскому обычаю. – успокаивает председатель, любовно оглаживая тщательно беленые, шершавые бока печи. – Все-таки какой хороший был хозяин…

Стальное лезвие касается Зулейхи – подошедший сзади военный легонько стучит штыком по плечу. Она мотает головой: не пойду. И тут же сильные руки подхватывают ее, поднимают в воздух. Зулейха дрыгает руками и ногами, как капризный младенец на руках у взрослого, из-под юбок сверкают шаровары, – но военный держит крепко, до боли.

– Не тронь! – кричит Зулейха из-под потолка. – Грех!

– Сама поедешь? Или понести? – спрашивает откуда-то снизу заботливый голос Мансурки.

– Сама.

Военный осторожно опускает Зулейху. Ноги приземляются на пол.

– Аллах тебя накажет, – бросает она Мансурке. – Он вас всех накажет.

И начинает собирать вещи.

– Потеплее оденься, – советует Мансурка, подкидывая дрова в печь и по-хозяйски шуруя в огне кочергой. – Как бы не застудилась.

Скоро вещи увязаны в узел. Зулейха туго заматывает голову шалью, плотно запахивает тулуп. Берет с печной приступки закутанный в тряпицу остаток каравая – в один карман. С подоконника отравленный сахар – в другой. У окна остается лежать крошечная мертвая тушка – мышонок полакомился ночью.

Готова в дорогу.

Останавливается у двери и окидывает взглядом разоренную избу. Нагие стены, неприкрытые окна, на грязном полу – пара затоптанных тастымал. Муртаза лежит на сяке, вперившись заостренной бородой в потолок. На Зулейху не смотрит. Прости меня, муж мой. Не по своей воле тебя покидаю.

Громкий треск материи – Мансурка срывает чаршау, отделявшую мужскую половину избы от женской, и довольно отряхивает ладони. Разбитые горшки, выпотрошенные сундуки, остатки кухонной утвари бесстыже открываются взору любого входящего. Срам какой.

Зулейха, краснея от невыносимого стыда, опускает глаза и выскакивает в сени.

В небе пылает рассвет.

Посреди двора высится огромная куча утвари: сундуки, корзины, посуда, инструменты… Чернявый, пыхтя от натуги, тащит из амбара тяжелую долбленую колыбель.

– Товарищ Игнатов! Гляньте – брать?

– Дурак.

– Я думал – под опись… – обижается тот, затем, решившись, все же швыряет колыбель на самый верх кучи. – Вот нажили добра – мама не горюй!

– Зато теперь все – колхозное, – Мансурка заботливо подбирает выпавшую корзину и аккуратно кладет обратно.

– Ага. Наше. Народное, – Чернявый широко улыбается и незаметно засовывает в карман маленькую льняную каплау.

Тут просто накалище антисоветчины и антиколхозчины! И классика про безбожных коммуняцких варваров, уничтожающих «традиционные ценности»тм, религию и национальную культуру. О бедные глаза каждого прочитавшего!!!

Мансурка-Репей усмехается. Он запирает ворота снаружи, нежно обхлопывает ладонью крепкие, хорошо подогнанные створки (нет, засовы надо будет сделать покрепче!) и торопится домой – высыпаться. Шутка ли: пятнадцать дворов – за одну-то ночь. Он еще не знает, что в засаде у дома его поджидают двое – прижмут к забору, жарко дохнут в лицо и исчезнут, а он так и останется недвижным кульком висеть на досках, проколотый двумя кривыми серпами, тараща изумленные стеклянные глаза в утреннее небо…

Смотрите-ка, Аллах таки наказал Мансурку! Ну правильно, на то и придумали попы богов, чтобы неэффективных нищебродов и трудовое быдло наказывать за непослушание господам справным хозяевам! И Денисова Бог так же накажет!

Сани Зулейхи вливаются в длинный караван с другими раскулаченными. Поток течет по главной улице Юлбаша к околице. Конные с винтовками – с обеих сторон. Среди них и пышнощекая грудастая баба, встреченная утром в лесу.

Никогда не было, чтобы прям всю деревню раскулачивали, или же большую её часть, как тут показано, - это, пожалуй, враньё!

Игнатов не понимал, как можно любить женщину. Любить можно великие вещи: революцию, партию, свою страну. А женщину? Да как вообще можно одним и тем же словом выражать свое отношение к таким разным величинам – словно класть на две чаши весов какую-то бабу и Революцию? Глупость какая-то получается. Даже и Настасья – манкая, звонкая, но ведь все одно – баба. Побыть с ней ночь, две, от силы полгода, потешить свое мужское – и все, довольно. Какая уж это любовь. Так, чувства, костер эмоций. Горит – приятно, перегорит – сдунешь пепел и дальше живешь. Поэтому Игнатов не употреблял в речи слово любить – не осквернял.

Так! Тут обгажен образ советского человека, даже вот слов нет.

Председатель сельсовета Денисов отработает в деревне еще полгода. К весне он организует колхоз и хорошо, на совесть, поднимет процент коллективизации во вверенном ему населенном пункте.

Бороться с религией будет от всей души, по-балтийски: во время священного месяца Рамазан организует агитационные шествия вокруг мечети, самолично выступит оппонентом трех служителей культа на публичном диспуте «Нужна ли религиозность в советском обществе?», соберет и сожжет все деревенские кораны.

Венцом его карьеры на селе станет добыча трактора «Коммунар» для своего колхоза – на зависть всем пока еще безмашинным соседним деревням кантона. Трактор станет самым ценным и самым охраняемым объектом денисовского хозяйства.

Он выступит с новаторской инициативой: переименовать языческий праздник Сабан-туй – Праздник Плуга, отмечаемый в татарских селах в конце весны, – в Трактор-туй. Инициативу поддержат в центре; на торжество приедет делегация ЦИК из самой Казани и десант газетных корреспондентов. Однако праздник сорвется из-за неисправности самого трактора. Позже выяснится, что местная старушка-абыстай из добрых побуждений решила задобрить духа трактора и тайно скормила мотору некоторое количество яиц и хлеба, что и послужило причиной поломки. Недовольные товарищи из ЦИК и корреспонденты уедут в Казань ни с чем, а карьера Денисова стремительно пойдет на спад.

Его отзовут из деревни и отправят домой. По возвращении в Ленинград он найдет свою комнату в коммуналке намертво занятой расплодившимися соседями. В отчаянной затяжной борьбе с управдомами за жилплощадь начнет прикладываться к бутылке, и через пару лет его выселят из общежития за пьянство. В тридцать третьем году, во время паспортизации, Денисова как лицо без прописки и просто запойного пьяницу вышлют из Ленинграда – сначала за 101-й километр, затем в Усть-Цильму, а потом и вовсе – под Душкачан, где его след навсегда затеряется среди прибайкальских сопок.

Призна́юсь – мне нравятся подобные авторские вставки, тут уж антисоветчица Яхина показывает себя во всей красе! Аллах наказал Денисова, не иначе!

«Лагерь» - в пересыльном лагере много народу. А так ли было? Наверно, надо было Яхиной его с концлагерем немецким сравнить – для полного счастья.

В той самой камере, где сейчас Зулейха слушает полубезумный монолог профессора Лейбе, украдкой выскребая из-под мышки первую вошь, ровно сорок три года назад сидел молодой студент Императорского Казанского университета. Вихры на макушке у него были еще по-юношески непослушные, буйные, а взгляд серьезный, угрюмый. Посажен он был за организацию антиправительственной студенческой сходки. Поначалу, оказавшись в камере, колотил сердитыми кулачками в заиндевевшую дверь, выкрикивая что-то дерзкое и дурацкое. Пел «Марсельезу» синими непослушными губами. Усердно выполнял гимнастические фигуры, стараясь согреться. Затем сидел на полу, подложив под себя свернутую в комок и безвозвратно испорченную жирной тюремной грязью форменную студенческую шинельку, и, обхватив колени онемевшими от холода руками, плакал злыми горячими слезами. Звали студента Владимир Ульянов

О, а вот и Ленин!!! Как показан-то!!! Принижаете, матенька… Крест на вас уже поставлен! «Не беспокойтесь, ваше состояние излечимо», - как-то так успокаивает вашего брата А. Вассерман…

Силуэт молча уходит обратно в кабинет. Солдаты отворачиваются. Игнатов открывает дверь на черную лестницу и скатывается по ступеням на первый этаж. Ни на кого не глядя, выходит из здания. Не чувствуя холода, шагает к вокзалу с непокрытой головой.

Стыд накатывает горячей волной, плавит уши. Чего испугался-то, дурак? Своих же товарищей, честно выполняющих работу. С Бакиевым вышла ошибка. Определенно – чудовищная, невероятная, смешная ошибка. Возможно, из-за чьей-то клеветы. А может, просто – опечатка, нелепый казус? Бывает такое: перепутали фамилии и взяли не того. По халатности.

Почему ж ты убегаешь, как трус, как последняя крыса? Почему не вернешься? Не ворвешься в развороченный кабинет? Не крикнешь в лицо темно-серому: «Бакиев ни в чем не виноват! Я за него ручаюсь!»?

Игнатов останавливается и сжимает в руке буденовку. А эшелон останется без коменданта? Отправление – через час. За неявку к месту несения службы могут и дезертирство вкатать. А это – расстрел на месте. Сам такие приговоры в исполнение приводил, знает. Он нахлобучивает шлем на голову и спешит к вокзалу.

Все знают: Мишка Бакиев – умница, партиец, революционер. Наш человек – до последней капли крови, до последнего вздоха. Непременно разберутся и отпустят. Не может такого быть, чтобы не отпустили. Отпустят и извинятся, перед всем коллективом. А виновных – накажут.

Наверняка.

Да, автор нас, наверно, хочет убедить, что всё будет плохо, что злобная система сожрёт своих последователей… нет? И эти несмешные эвфемизмы – «оно» (грунино письмо с доносом), «что-то» (арест Бакиева)… Зачем они? Нагнать дешёвого драматизму? Показать «обстановку всеобщего страха и доносительства»?

За всю жизнь она не произнесла столько раз «я», как за месяц в тюрьме. Скромность украшает – не пристало порядочной женщине якать без повода. Даже язык татарский устроен так, что можно всю жизнь прожить – и ни разу не сказать «я»: в каком бы времени ты ни говорил о себе, глагол встанет в нужную форму, изменит окончание, сделав излишним использование этого маленького тщеславного слова. В русском – не так, здесь каждый только и норовит вставить: «я» да «мне», да снова «я»…

А ВОТ И ДО РУССКОГО ЯЗЫКА ДОШЛО, и его надо грязью облить… Язык русских коммуняцких варваров такой нескромный и якающий!

КСТАТИ! Полистал фотокопии оригинальных документов о раскулачивании в Татарстане – да люди во всём разбирались, обычно не хватали абы кого и не гнали абы куда, даже – о ужас! – ОПРАВДЫВАЛИ на судах!!! Старика муллу и ещё неск. чел., за одним записано – решение бедняцкого собрания отменено за отсутствием материала. Почему ЭТОГО нет у Яхиной? Может, потому, что у неё ЗАДАЧА ДРУГАЯ? А документы взяты из [5]

ВАЖНО! Возможна фальсификация документа!

Упоминается некая инструкция № 102 бис (что за бис такой?) 4 от 17.02.1930 «О режиме конвоирования кулаков…» - по запросу в Сети находятся лишь ссылки на текст самой ЯХИНОЙ, а из похожих документов – лишь Секретная инструкция Президиума ЦИК от 4/2/1930 – с 3 подразделами, пункт 7 гласит: «Сберегательные книжки и облигации государственных займов отбираются у всех кулаков и заносятся в опись с выдачей расписки о направлении их на хранение в соответствующие органы НКФина. Всякая выдача кулацким хозяйствам их вкладов в сберегательные кассы, а также выдача ссуд под залог облигаций в районах сплошной коллективизации, безусловно, прекращается». (См. [15]).

Не говорит ли это о том, что инструкция была ВЫДУМАНА Яхиной?

Один из сыновей многодетного крестьянина, долговязый мальчонка лет двенадцати, неожиданно срывается с места – прыгает, цепляется за поручни, болтается, как котенок на ветке, уезжает вместе с эшелоном. Конвоир вскидывает винтовку. Грохот выстрела сливается с гудком паровоза, облако густого клочковатого пара окутывает состав. Шум поезда удаляется так же быстро, как и настиг. Пар рассеивается – на путях остается лежать маленькое тельце, утонувшее в тулупе не по размеру.

Мать успевает только беззвучно открыть рот – и руки ее виснут веревками. Кульки-младенцы чуть не падают на землю. Зулейха подхватывает одного, крестьянин – второго. Старшие дети испуганно жмутся к ногам отца.

– Шагаем дальше! Не задерживаемся!

Так, что тут у нас? Не чушь ли? По идее, побег – дело подрасстрельное, но всё равно ситуация кажется маловероятной… Наверное, эпизод вставлен для дешёвого драматизму и лишней иллюстрации варварства совков, сиречь коммуняцких варваров.

Да! – торопливо, извиняющимся тоном говорит из кучки «бывших» сутулый мужчина с печальными глазами; кожа под ними оплыла мешками, как огарок свечи (пьяница, понимает Зулейха). – Будьте любезны. Питание в дороге предусмотрено? А то мы, понимаете ли, уже которую неделю…

– Питание, значит… – зловеще произносит Игнатов, вплотную подходит к сутулому, подрагивая мгновенно побелевшими ноздрями. – Скажите спасибо, что советская власть вас не расстреляла! Что продолжает думать о вас, заботиться! Что поедете в теплых вагонах, со своими родными!

Или вот: в дороге кормили, и в тюрьмах – тоже (в реале, не у Яхиной, хотя даже она упоминает, что кормили). А тут изображены какими-то гитлеровцами товарищи ГПУшники.

За спиной с визгом едет по полозьям дверь. Опять становится темно, как в камере. Тяжелый лязг одного засова, второго. Вот и все: телячий вагон (или, по-народному, теплушка) номер КО 310048, грузоподъемностью двадцать тонн, плановой вместительностью сорок человеческих или десять конских голов, укомплектованный пятьюдесятью двумя переселенцами, к отправке готов. Превышение плановой комплектации на двенадцать голов можно считать несущественным – как мудро заметил утром начальник ТУ «Казань», скоро по девяносто поедут, стоймя, как лошади.

Так-так-так, что тут у нас? Попытка объективировать ситуацию? Не, ни черта! Вот, даже из Википедии: «Часто название «теплушка» ошибочно применяют по отношению к переселенческим («столыпинским») вагонам. На самом деле переселенческие вагоны классифицировались как пассажирские четвёртого класса и не были приспособлены для перевозки грузов; теплушки же могли быть быстро приспособлены вновь для грузовой работы — достаточно было убрать печку. Также ошибочно называть «теплушками» специальные вагоны для перевозки заключённых («вагонзаки») — это так же отдельный тип пассажирских вагонов». Да, в них входило 40 чел. Или 8 (не 10, 10, видимо, максимум? Или опять подвирание?) лошадей, использовались для перевозки войск или переселенцев. ВАГОНОВ БЫЛО 14, как узнаем из бреда Лейбе, но тогда в 12-13 вагонах для переселенцев д/б быть по 60 чел. где-то в каждом, странно, т.к. 52 человека в вагоне было с прибавлением 12-ти интеллигентов, чему Игнатов сопротивлялся!! Значит, в других вагонах должно было быть по 40, максимум 45 чел. Может, было не 14 вагонов?

Итог: ТЕЛЯТ в вагоне не перевозили, потуги ЯХИНОЙ вновь приравнять переселенцев к скоту, как это якобы делала Советская власть, а по факту делает сама Яхина, опять провалилась.

Первыми начали умирать дети. Один за другим, словно играя в салки, убежали на ту сторону все дети несчастного многодетного крестьянина – сначала оба младенца (разом, в один день), затем старшие. Следом отправилась его жена, к тому времени уже не совсем ясно различавшая границу между тем миром и этим. Сам крестьянин в тот день бился головой о стену вагона – хотел расколоть себе череп. Оттащили, связали, держали, пока не успокоился.

Янаул, Рабак, Турун…

Умерших закапывали вдоль путей, в одной общей яме. Копали сами, деревянными лопатами, под прицелом конвойных винтовок. Бывало, вырыть могилы или прикрыть трупы щебнем не успевали – гремела команда «По вагона-а-ам!». Оставляли тела лежать открыто – надеялись, что в следующем эшелоне найдутся добрые люди, присыплют. Сами, когда стояли у таких открытых могил, всегда присыпали.

Бисерт, Чебота, Ревда…

А что делала охрана? А что Советская власть? И как это они зарывали/бросали трупы у путей? ЭТО ЖЕ ПОДУЧЁТНЫЙ КОНТИНГЕНТ!!! Клюква клюквенная! Ну, слава Богу, учитывали хоть!

…тушенка, и сгущенное молоко, и сливочное масло – холодильник комендантского вагона был забит провизией. Все эти богатства предназначались для персонала: конвойного состава, двух кочегаров, машиниста. Ну и самого коменданта, конечно. (ДА, И НЕ ДЕЛИЛИСЬ, ШИКОВАЛИ, СОВКИ! НАДО ЖДАНОВА ВСПОМНИТЬ ЕЩЁ, ХА_ХА_ХА!!!)

А переселенцев, как предполагалось, должны были кормить на станциях. В специальной инструкции для органов Транспортного отдела ГПУ так и было написано, черным по белому: «Обеспечить бесперебойное снабжение выселяемых кипятком на всем пути следовании эшелона, организовать питательные пункты на станциях с подачей горячей пищи не реже раза в двое суток». Ну и где они, питательные пункты?

А ИХ ЧТО, НЕ БЫЛО??? НЕ ВЕРЮ! И Яхина ПОТОМ говорит, что они таки были, что на них давали, что могли!

Кстати, тут ссылка у Яхиной на РЕАЛЬНЫЙ ПРИКАЗ: Приказ ОГПУ о мероприятиях по ликвидации кулачества как класса. 2 февраля 1930 г. -
ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1944. Л. 17-25. Копия. НЕ ФАЛЬСИФИКАТ (см. [17])

И комендант у Яхиной взяточник! Вот не было хороших, всё было плохо! И вообще, они там даже не знают, куда едут! ЭТО СОВСЕМ СТРАННО! Наверно, всё это для того, чтобы изобразить расхлябанность бюрократической власти «этой страны»тм, цель которой – уморить как можно больше кулаков.

КУДА СОШЛЮТ КУЛАКОВ У ЯХИНОЙ? Правда известна – за 30-31 гг., годы массового раскулачивания, из Татарии (отдельной строкой выделена, родненькая! – см. [14: 99]) выслано кулаков 1 и 2 кат. 9424 семьи, из них на Урал 7810 с. и на Дальний Восток 1614 с. В людях – где-то 35-40 тыс. чел. И спецпоселенцев вряд ли встречали как зэков, близко, но по-иному. Ангара – ближе к ДВК и правде, куда их отправили. Но все одно г-жа Яхина привирает – т.к. Ангара и Енисей – это СИБИРЬ.

АРИФМЕТИКА: ок. 800 чел. было поднадзорных у Игнатова, 1 паренёк убит при побеге. 52 чел. размещены в 8-м вагоне, значит, их минимум 8, а на деле – 15-16 шт. из расчета 45-50 чел. на вагон. Итого – из 800 умерло 50 («полсотни уморил» - как сказано), сиречь 6%, из них вроде бы 12 чел. в 8-м вагоне (не менее 3-4 точно, у многодетного крестьянина), следовательно – бежало не полсотни, как в романе говорится, а реально ок. 30 чел. (52-12 умерших -10 оставшихся). Задокументирован случай, что в начале как раз 30-х гг. при перевозке на севера умерло в одном поезде 3,3% переселенцев (У И. Пыхалова есть этот документ, см. [14: 122-123]). Это было БОЛЬШИМ ПРЕВЫШЕНИЕМ НОРМЫ, дело дошло до Ягоды (!!!) – и кого-то даже расстреляли. За 6% ум. и 3% беж. – вообще д/б расстрел на месте через повешение на костре, по логике, но нет. Наверно, Игнатов хорошо служит совковой системе, толково морит кулаков… Кстати, в конце, не считая беглых (их никто не поймал и не расстрелял на костре, странно), померла половина переселенцев – да такого быть не могло!!! А Кузнец должен был Игнатова арестовать, а он лишь посетовал – «ой, убыль у тебя большая, 400 голов…» (заметим – говорит, большая!). ПОЧЕМУ ГОЛОВ? Чтобы показать, что совки считают кулаков не людьми, а скотом? Да, такой мотив прослеживается, но это чушь – хотя бы потому, что они, как представители власти, должны называть их спецпереселенцами (так их звали до 1934 г.) или, на худой конец, спецконтингентом.

КЛАССНЫЙ МОМЕНТ – Лейбе скидывает с себя яйцо безумия (в образе яйца оно ещё мне нигде не встречалось!) в тот момент, как у Зулейхи рождается сын, которому он, доктор, не отец, даёт имя Юзуф, помня об исламском фольклоре и пр. Таким образом, мы видим как бы два рождения параллельно – одно реально-физическое, а второе – ментально-прозренческое.

Статья даже была в «Правде», «Татарская гидра» называлась.

– Врешь, сука!

И это так: устами Кузнеца Яхина реально врёт – не находится в поиске никак та статья из «Правды»… Может, её НЕ БЫЛО? Как и в случае с (похоже что) поддельной инструкцией, вылезают ссылки на текст Яхиной… Враньё на вранье!

А газетку ту Кузнец все-таки привез. Явился через месяц, в начале лета.

Газетки могло и не быть, статья «Пригрели гидру» (во как называется) тоже выдумана, ищешь – находит лишь текст Яхиной. Фальсификация на фальсификации!

И…

СНОВА враньё: чуть раньше Кузнец сообщает, что кулаки переданы в ведение ОГПУ, но это произошло после 1 июля (!!!) 31-го года!!! (кстати, от этой верной даты создание ГУЛАГа отстоит не на полгода, как написано у Яхиной, а на 9 месяцев – ГУЛАГ как организация появился 1 октября 30-го года). «До июля 1931 г. расселением, трудоустройством и другими вопросами, связанными со спецпереселенцами, ведали краевые и областные исполкомы. Постановлением СНК СССР от 1 июля 1931 г. "Об устройстве спецпереселенцев" их административное управление я хозяйственное устройство и использование были поручены ОГПУ. Специальные (трудовые) поселения ГУЛАГа (последний до 1934 г. входил в систему ОГПУ, с 1934 г. - в систему НКВД) для высланного кулачества были организованы согласно постановлениям СНК СССР от 16 августа 1931 г. ь174с, от 20 апреля 1933 г. ь775/146с и от 21 августа 1933 г. ь1796/393с. По этим постановлениям на ГУЛАГ была возложена ответственность за надзор, устройство, хозяйственно-бытовое обслуживание и трудоиспользование выселенных кулаков». (См. [7: 7])

По хозяйственному договору, заключенному между ОГПУ и Наркомлесом, поселок был передан последнему для трудового использования в лесной промышленности, а именно – для лесозаготовительных работ. Каждое утро под бодрые крики охраны переселенцы вылезали на утреннюю перекличку, затем шли в тайгу.

Работали боянами – двуручными пилами – и топорами (ненавистные одноручки остались в прошлом), в звеньях по трое: двое валили дерево, третий обрубал сучья и собирал в вязанки; пилили на хлысты (по шесть метров – строительные, по два – для крепежника), трелевали их к волокуше; впрягались в нее втроем и везли на катище , недалеко от поселка, там штабелевали и увязывали.

Вечером возвращались. Заданную норму (четыре плотных метра на человека) давал мало кто, женщины – так вообще никогда, поэтому паек часто срезали. Новенькие жаловались, старички больше молчали, как Иконников, или отшучивались, как Константин Арнольдович. Есть хотелось нещадно, и после ужина многие торопились обратно в тайгу – за грибами (рядом с поселком в изобилии водились боровики и серушки, реже попадались рыжики и даже грузди), ягодами (летом – морошка с черникой, осенью – брусника с клюквой), орехами; не брезговали рогозом (молодые побеги, по вкусу чем-то напоминающие картофель, варили, а пахучую желто-коричневую пыльцу разводили водой и пили); выкапывали мясистые луковицы саранки.

Администрация не возражала. Охранники подобрались в поселке веселые, с огоньком: то соек на ужин настреляют, чтобы похлебка наваристей была, то бабу какую из своих в кустах поймают, порезвятся. Парни были простые, без затей. За ослушание – били, одного пристрелили (не то за подготовку побега, не то еще за что). Коменданта боялись (уж больно суров), а в лесу – отдыхали душой, раскрепощались.

В центре поселка поставили агитационный стенд, на котором то и дело сменялись яркие, остро пахнущие красками плакаты. Агитация была призвана ускорить процесс перевоспитания эксплуататорского класса.

В общем, жизнь налаживалась.

Вообще, интересно, правда ли, что так жили спецпереселенцы – похоже на то, как живут зэки-лесоповальщики, но всё же трудпосёлки – это больше похоже на древнюю колонию поселения, т.е. режим там не должен был быть столь жёстким… Или как? Вопрос. Не вопрос: лагерь реально жёстче, т.к. потом мы видим, что как только Игнатов и Кузнецов заикнулись, что отправят Горелова в лагерь, он сразу дико перепугался и вскоре ретировался.

Так придуманное Сумлинским имя осталось жить, полетело по бумагам, по инстанциям. В общем чрезвычайно длинном списке новообразованных населенных пунктов (а их к тому времени в Восточно-Сибирском крае было уже под добрую сотню)

Сотню ли? Семрук – так назвался посёлок – вряд ли был, но прототипы у него имелись, наверное. Убило «Вила» – по началам имён, а хотели объяснить для властей типа им. Ленина, что как бы должно намекать на противостояние совковому официозу, на две культуры – сталинско-официозную и настоящую, швабодную…

Кулацким ростом стали называть быстрое обогащение сосланных крестьян (КТО? КОГДА? ГДЕ?). Отправленные за тысячи километров от родного дома, они, за шесть-восемь лет оправившись от удара и немного освоившись на чужбине, исхитрялись и тут заработать лишнюю копейку, отложить, а после прикупить на нее личный хозяйственный инвентарь и даже скот. Коротко говоря, до нитки разоренное крестьянство окулачивалось заново, что, конечно, совершенно недопустимо (ЧУШЬ, трудовой крестьянин (и бывший кулак) мог и должен был иметь личную собственность, чтобы с неё дополнительно кормиться!). Потому в государственных верхах было принято мудрое решение: рост – немедленно прекратить; виновных – наказать; кулаков, даже в ссылке так коварно проявивших свою неистребимую индивидуалистическую сущность, организовать в колхозы (и что? Колхоз не отрицает личной собственности и личных жилищ!!!). Карательная волна за допущенное окулачивание прокатилась по рядам НКВД, включая и высшие его эшелоны, и влилась в общий поток репрессий тридцать седьмого – тридцать восьмого годов (Доказательства? Документы?).

С первым вопросом повестки расправились быстро, даже бутыль не успела опустеть, – что тут рассусоливать, все ясно: частную застройку запретить (в Семруке некоторые особо прыткие уже отстроили себе небольшие крепкие дома, отселялись из бараков, заводили семьи – ВЫ МНЕ ЕЩЁ ПРО ОБОБЩЕСТВЛЕНИЕ ЖЕНЩИН РАССКАЖИТЕ, Я ПОСМЕЮСЬ!!!); на общем собрании провести разъяснительную беседу, предостеречь от окулачивания.

Еще в январе тридцать второго вышло постановление Совета труда и обороны СССР «О семенах для спецпереселенцев»

Да, такое постановление было, 23.01.1932, только о семенах говорилось для переселенцев Западной Сибири, уточним название документа.

Удивительно, но Советская власть снабжала кулаков-работяг чем-то!!! Кто бы мог подумать…

Организация доносительства в «лагере» - это нормально, но обставлено всё так, что Советская власть опять г**но, а её представители – развратники и сволочи.

(специальным циркуляром ГУЛАГа в тридцать втором году организация пионерских дружин из детей спецпереселенцев была запрещена, в тридцать шестом, наоборот, разрешена и более того – объявлена крайне желательной, а из новообращенных пионеров рекомендовано усиленно готовить будущих членов комсомольской организации).

А был ли такой циркуляр? Номер, название – давайте!

Жить в небольшой уютной комнатке с собственной печью было спасение. В стылых, насквозь продуваемых ветрами общих бараках болели не то что дети – взрослые. И Зулейха благодарно принимала подарок, каждый день до изнеможения отрабатывая свое счастье в лазарете с тряпкой и ведром в руках.

Странно! Описывается уже 37-38 гг., они что, бараки себе не утеплили за 6-7 лет? Чушь какая-то! За это время можно было перестроить бараки так, чтобы не сильно дуло и холодало.

Момент с Иконниковым – вместо агитации вроде Париж нарисован, а он втирает Кузнецу с Игнатовым, что это Москва, в которой они, кстати, не были, - это должно показывать тупость пьяниц-развратников-представителей совковой власти – или что??? Ну да, эти-то художники – интеллигенты, не какое-нибудь трудовое быдло, Бог весть как дорвавшееся до власти! Так, г-жа Яхина?

А вот насчёт демографии Яхина почти права – существенное превышение рождаемости над смертностью в кулацких трудпосёлках началось в конце 30-х, впервые отмечено в 35-м (см. [9: 12]). (она же говорит о 38-м годе).

Доктор принимал всегда. В лазарете не было часов приема, выходных и праздников. Если что-то случалось ночью, стучали в окно – и заспанный Лейбе спешил в приемный покой, натягивая недавно появившийся у него белый халат (привез Кузнец в благодарность за излеченную в условиях полной конфиденциальности болезнь по мужской части). Лечил все: тиф, дизентерию, цингу, венерические болезни, страшную пеллагру, заживо сдиравшую с больных кожу. Рвал зубы, отрезал покалеченные на повале руки и ноги, вставлял грыжи, принимал роды, делал аборты (сначала не таясь, а после постановления тридцать шестого года – втихую, не афишируя). Не мог справиться только с одним, самым часто встречавшимся диагнозом: алиментарная дистрофия (ставить этот диагноз запрещалось (КЕМ? КАК? Есть ли официальные постановления на этот счёт, или же это придумки автора?), и он вписывал в гроссбух расплывчатое: «сердечно-сосудистая недостаточность»).

Однако! Постановление такое есть, от 27/06/36, ЦИК СССР № 65, а СНК СССР № 1134, и кстати – там гораздо больше написано не про запрещение абортов (кстати, этим постановлением они разрешаются в исключительных случаях и при условии проведения их в больницах и роддомах, а не в антисанитарных условиях!), сколько про улучшение и расширение сети роддомов, детсадов и т.д., а также про увеличение пособий женщинам и детям и усиление контроля над выплатой алиментов. В общем, это очень хорошее и подробное постановление, где расписано, что на что ассигновать и т.д.

А про алиментарную дистрофию… Так что ж это, они там голодают? Не верю! В 32-33 – ладно, поверю, но в 38-м – вряд ли, массового голода быть не должно уже в это время! У вас же там колхоз зачинается!

Наказание Зулейхи – такое себе, сын должен был тогда умереть как бы, и вообще, всё это чушь – ведь нет никаких духов, богов и пр.!!! Зулейха, сбрасывай религиозный дурман!

Война пришла в Семрук отзвуком далекого эха. Говорили, что она есть, но ее как будто и не было. Газеты, которые стали неожиданно доставлять регулярно (раз в месяц, одной большой толстой пачкой), разрывались от заголовков: «Сомкнем…», «Разгромим…», «Победим…». Сами газеты постепенно худели, но становились злее, яростнее, отчаяннее.

С самого начала уже дрянная ирония и издевательство над советскими газетами и Советской властью – даже про Войну нормально начать не может! К тому же – а чего ещё газеты писать должны были? «Немцы нас разобьют скоро, давайте обос**мся и сдадим страну за баварское пивко»?!

Начальство из центра – недавно повышенный в должности лейтенант государственной безопасности Зиновий Кузнец во время своих редких визитов устраивал собрания: рассказывал о том, на каких фронтах доблестно сражается Красная армия и каких достигла успехов. Народ молчал, слушал. В сказанное было сложно поверить, но и не верить было невозможно.

Так! Это уже за гранью добра и зла! Сложно поверить?! Яхина, похоже, хочет намекнуть, что у РККА никаких успехов-то не было в начале Войны от слова совсем… Ой, без комментариев! Цензурных слов нет.

Ни один поселенец не покинул Семрук за первые месяцы войны. Комендатуры в трудовых поселках вели списочный учет тылополченцев, достигших призывного возраста, но списками все и ограничивалось. Поселенцы не допускались к оружию, а значит – к службе в армии, где опасность их объединения в группировки многократно возрастала. Вопрос о призыве в сорок первом году даже не стоял – было очевидно, что, достигнув фронта, враги народа тотчас переметнутся на сторону фашистов и начнут сражаться против своей Родины.

Да, опасения такие у некоторых органов и госдеятелей действительно были, и были они небеспочвенными. Однако кой-чего г-жа Яхина «подзабыла»: во-первых, кое-кого из кулаков призвали в тыловые части, помогать трудом РККА, а потом – была освобождённая кулацкая молодёжь (с 38-го года подростков с 16 лет можно было освобождать от трудссылки, потихоньку возвращались и некоторые другие члены семей… Но зачем об этом говорить антисоветчице Яхиной, пишущей о «тоталитарном аде сталинских концлагерей и трудпосёлков»?), её призывали в армию, хотя, конечно, активным образом этот процесс развернулся в 1942 году, это да.

И неожиданно (война) сделала то, чего так боялось и не хотело государство: приоткрыла тяжелый занавес, отделявший Семрук от мира. За долгие годы борьбы за выживание на крошечном островке в недрах тайги, лишенные связи с Большой землей и ежедневно кладущие жизнь исключительно на выполнение хозяйственного плана, поселенцы вдруг осознали себя частью гигантской многонаселенной страны. <…> Сам факт произнесения их названий широкими мясистыми губами Зиновия Кузнеца подтверждал: все это время они существовали, росли, застраивались, озеленялись, благоустраивались, жили. Ранее кузнецовские губы твердили лишь: план, пятилетка, показатели, норма, трудовой фронт… А теперь – Керчь, Алупка, Джанкой, Бахчисарай, Евпатория, Одесса, Симферополь, Ялта…

От тли, Боже, возведи мя! Цензурно комментировать ТАКОЕ очень трудно, но я скажу:

1) Государство стремилось отгородить кулацкие трудпосёлки от мира, но не так рьяно и жестоко, как думает себе Яхина,

2) Лишённые связи с Большой землёй спецпереселенцы получали с Большой земли регулярно (да-да, Гузель Шамилевна, вы же сами об этом пишете! У Вас склероз?) семена, кой-какую еду, лекарства и даже краски в тубах!!! (об этом с радостью думает Иконников главой ранее). Нет слов, нет слов… «Но чтобы так, но чтобы так…»,

Ой, замучили вы, г-да тилигенты, со своими этими «Война пошатнула совковый строй и дала глоток швабоды…» Ну, говорил Кузнец про пятилетки, и правильно говорил, а теперь про города и Войну – всё правильно, ничего сверхъестественного в этом нет. Или Вы, г-жа Яхина, хотите сказать, что тогда была неискренняя пропаганда, а теперь что-то сердечно принимаемое и непропагандистское? Ой-вей!

Весной сорок второго Кузнец явился, как всегда, – снегом на голову, вдруг. Привел с собой баржу, плотно набитую изможденными людьми с темно-оливковой кожей и породистыми выпуклыми профилями – крымские греки и татары. Принимай, говорит, Иван Сергеевич, басурман на свою голову. И обеспечь меры безопасности – как-никак, социально опасный элемент в больших количествах и отменного качества. Смеется.

Басурман депортировали с южных территорий превентивно, не дожидаясь, пока край будет занят оккупантами и малые народы и народцы получат возможность переметнуться к врагу – как говорится, во избежание.

Ого! Ну хоть тут обошлось без завываний насчёт невинно депортированных! Хвала Тебе, Боже! Только не басурмане они, не обзывайтесь, Гузель Шамилевна!

– Че понимать-то? – Кузнец облизывает губы – на мгновение мелькает его сизый, в белых пупырцах язык. – Война. Время сейчас, Ваня, такое – быстрое, суетное время, аж в ушах звенит. Головы летят. И звезды летят – красного шелка, с серебряной окантовочкой – умным людям на обшлага.

– Тебя ж только пару месяцев как… – Игнатов косится на аккуратно повешенный на спинку стула китель Кузнеца; в краповых, с малиновой обводкой петлицах сияет новенькая темно-рубиновая шпала – знак недавнего повышения.

– И я тебе про то же, голуба. Время такое, что все можно, понимаешь, все! За полгода – до старшего лейтенанта, еще за год – до капитана. Нам с тобой только дело надо – погромче, позвонче… О восстании в Паргибской комендатуре слыхал? О покушении на коменданта в Старой Клюкве? Одних заговорщиков сотню взяли. Вот что нам нужно: народу чтоб побольше, обзовем позаковыристей…

– Какие сейчас восстания с побегами, дура?! Кто давно убежал – и тот с Большой земли обратно в поселки возвращается, подальше от войны, от армии.

– Точно, Ваня! Фашистов все боятся. А кто-то – ждет. И готовит оккупантам теплую встречу, с хлебом-солью. Их-то мы у тебя в поселке и найдем. Обнаружим заговор, раскроем, организаторов расстреляем по закону военного времени, а сообщников-гнид – по лагерям. Вся Сибирь узнает. Поселенцам – урок: во избежание ! Другим комендатурам – пример. А нам с тобой… – Кузнец тычет бурым ногтем себе под кадык, – …дырочки сверлить в петлицах.

Дышит глубоко, горячо. Пот двумя блестящими струйками течет со лба на крылья носа и дальше, в жесткие щетки усов.

– Очумел ты, Зина. Треплешь тут… с пьяных глаз.

– Проверять никто не будет. Дело возьму на себя. – Ладонь на шее Игнатова уже – не ладонь, а потная железная клешня. – Списки подозреваемых сам составишь. Всех, кто надоел, кто мешается, – туда их, собак. Я лезть не буду, хоть Горелова вставляй, у вас с ним любовь известная. Всех расколем, не волнуйся. Чистое будет дело, хрустальное. Про нас с тобой еще в учебниках напишут.

– Погоди. Это моих, что ли, людей?

– Ну а чьих же, Ванюша? – темные кузнецовские глаза в красной сетке сосудов отсверкивают желтым. – Я ведь не бабский полк, сотню заговорщиков тебе нарожать не смогу. А у тебя народу много, не оскудеешь. Жалко старых – возьми новых, басурман. Все одно им здесь не жить, сдохнут зимой.

Игнатов опускает взгляд на широкие и влажные кузнецовские губы.

– Ну? – произносят они.

– Руку убери – шею сломаешь.

Мокрая горячая ладонь отпускает загривок.

– Ну? – повторяют губы.

Игнатов берет флягу, плещет остатки спирта в пустые стаканы: медленно, со скрипом, закручивает жестяную крышку; кладет обратно на стол.

– Не думал, – говорит, – я, товарищ лейтенант, что ты меня, бывшего красноармейца, проверять будешь. Думал, доверяешь мне по старой дружбе.

– Погоди, Иван! Я ведь правду тебе говорю, слышь? Я все продумал, все просчитал. За месяц дело обернем, к лету – звания получим. Ну же?!

– Для всех комендантов такой спектакль играешь – или так, для избранных?

– Брось придуриваться, Игнатов! Я с тобой по-человечески, а ты…

– Можешь доложить, что в трудовом поселке Семрук политическая обстановка спокойная. Комендант оказался человеком морально устойчивым и на провокацию не поддался.

Игнатов медленно поднимает стакан и, не чокаясь, опрокидывает в горло, вытирает насухо рот. Кузнец дышит тяжело, подхрипывает. Вливает спирт из своего стакана в глотку, хрупает луковицей. Встает; продолжая жевать, надевает китель, застегивает ремень; натягивает фуражку на лоб.

– Ладно, – говорит, – комендант. Так и доложу. Только запомни, если что – ты у меня вот где!

Придвигает мокрый красный кулачище к игнатовскому носу: белые костяшки – крупные, бугристые. Сплевывает остатки луковицы на пол и идет вон.

ГОСПОДИ, ЗА ЧТО МНЕ ЭТО!!! МОИ ГЛАЗА!!! Отстаньте вы уже с этим «всеобщим доносительством» и прочей чушью! Боже, выключи антисоветчину!

В «Правде» появилась большая статья о профашистском заговоре, раскрытом в трудовом поселке Пит-Городок на Ангаре. По итогам этого довольно громкого дела костяк заговорщиков в количестве двенадцати человек был расстрелян, шайка соучастников – приговорена к двадцати пяти годам лагерей за антисоветскую деятельность.

Так! Вроде бы такое могло быть, но тут это так подано, будто кто-то из комендантов согласился помочь Кузнецу и себе построить карьеру и невиновных по лагерям рассовать… Коварно, Гузель Шамилевна!

Однако стоит сказать, что Игнатов – молодец, он сильно поднялся, втянулся в мир Зулейхи, мир трудпосёлковцев, он стал морально чище и лучше, наверно, из совка нормальным заделался… Хотя отрыжки прошлого в виде ненависти к трудпосёлку и желания уехать оттуда в нём вроде как не затихают… А вот Кузнец всё-таки скотина, намного хуже Игнатова. И такие люди бывали в органах, да, но только вот акцентировать на этом внимание нехорошо: хороших нквдшников было гораздо больше, Гузель Шамилевна! Кто первым удар немцев на себя принял? То-то же, они, родимые, бериевцы!

А одиннадцатого апреля сорок второго года Государственный Комитет Обороны СССР все-таки принял постановление о призыве трудпоселенцев на военную службу. Шестьдесят тысяч бывших кулаков и их детей были призваны в Красную армию – допущены к защите Родины. Новоиспеченных красноармейцев и членов их семей снимали с учета трудовой ссылки и выдавали паспорта без ограничений. Из трудпоселков потек на Большую землю тонкий ручеек освобожденных из «кулацкой ссылки».

Удивительно! Как же Вы, г-жа Яхина, упустили-то такую возможность… Ведь с 11 апреля не освобождали ещё, освобождали с 22 октября, а 11-го только призывать начали, думали годичный срок проверки устраивать, но в октябре начали верную политику вести… А вот про ручеёк – ну, он начал течь раньше, я ж говорил… Ещё с начала 30-х освобождали неправильно высланных и пр. Кстати, Земсков вот что говорит – призвано за Войну (точнее, до ноября 42-го, когда призыв завершился) 60747 чел., из них чуть больше 3 тыс. – до 1 янв. 42-го года… (см. [8: 19-20]). ТАК, СНОВА ВРЁТЕ, Гузель Шамилевна? И до апреля 42-го призывали…

Ноги ссыпаются по ступеням. Юзуф, на бегу жуя хлеб, толкает плечом калитку и выскакивает на улицу. Мимо лазарета вниз – до центральной площади, где сверкает яркими плакатами длинная агитационная доска и белеет свежим золотистым срубом недавно открытая изба-читальня; вдоль маленьких домиков в четыре стены – по улице Ленина, направо – по Речной (частный сектор за последние годы в Семруке разросся, заполонил весь пригорок и даже забрался на подножие холма, отъев у тайги большой кусок); вдоль заборов, мимо пекарни с магазином, мимо колхозных амбаров, мимо поворота на поля, где безраздельно царствует Константин Арнольдович, выращивая наряду с хлебом свои гигантские диковинные дыни, – до самого конца поселка, где прячется под сенью елей здание клуба.

Хорошо живут, однако! Но «Спасибо колхозу и Советской власти» мы тут не услышим, конечно!

А Иконников молодец – Горелова призвали, а вот он сам на Войну пошёл, добровольцем… Тот самый, который пописывал Горелову «доносы» и накатывал по утрам и вечерам! Моё почтение!

Тот (Горелов) не отвечает. Достает из правого кармана увесистую луковицу золотых часов, щелкает крышкой – сноп огненных искр падает на загорелое лицо, «Augustin, Augustin, ach, mein lieber Augustin…» – жалобно тренькает внутри. Озабоченно разглядывает циферблат, потом захлопывает крышку. <…>

Горелов достает из левого кармана портсигар (иссиня-серебряный орел раскинул крылья по снежно-белой эмали), не спеша раскуривает длинную и тонкую папиросу. Выпускает темно-серый пряный дым в похудевшее, местами треснувшее морщинами женское лицо.

Как был Горелов уркой-асоциалом, так и остался, даже став чекистом. Говорит так же, как зэк. А вещей себе наворовал в Германии, видно. Причём у весьма небедных немцев или у офицеров вермахта – т.к. простые люди и солдаты в массе своей не имели ни роскошных портсигаров, ни хороших красивых часов. Немецкие часы массового производства (ширпотребные) наши солдаты практически не брали, т.к. обнаруживали, что их качество не очень высокое, наши массовые часы были в целом лучше, так что немцы не упускали случая разжиться советскими часами. Даже офицеры вермахта – и те брали советские часы.

С приказом двести сорок восемь бис три от восьмого января сорок пятого года (как я понял, о запрещении брать на работы вольнонаемных – А.Л.) я знаком не хуже тебя, Игнатов. – Горелов наступает сапогом на игнатовский китель. – И потому спрашиваю: почему не выполняешь?

Так, опять какая-то странность, не находится такого приказа. Опять выдуман Яхиной с непонятно какой целью?

Красноярский край. Северо-Енисейский район. Трудовой поселок Семрук на Ангаре. Юзуфу Валиеву.

Развернул осторожно, чтобы не порвать: слов в письме не было; в центре листа – свечка Эйфелевой башни (карандаш, тушь); мелкая приписка в углу: Марсово поле, июнь 1945 (Париж цензор вымарал черным, а Марсово поле и дату оставил). Больше ничего.

Так, военцензуру походя обхаяли… Зато известно об Иконникове – наверно, сумел перебраться в Париж… Интересно!

Лодка была ему нужна – он задумал побег.

В газетах на агитационной доске иногда появлялись заметки и даже целые статьи про совершенные заключенными побеги из тюрем и лагерей. Все они заканчивались одинаково – беглецов ловили и строго наказывали.

Юзуф знал – его не поймают.

(и далее):

Игнатов сжимает за спиной пальцы в кулак.

– Без паспорта? А если и с ним – все одно отметка будет в десятой графе. Кто ж его примет, кулацкого сына?

Так, вот тут подводка к открытому финалу – и финалу весьма драматическому! Однако клюква и тут прорвалась – автор хотел нагнать дешёвого драматизму, но вот какая штука: по постановлению 38-го года кулацкие дети по достижении 16-тилетия (при условии отсутствия грешков) освобождались из трудпосёлков и восстанавливались в правах. Наконец, стоит сказать, что кулацких детей настолько подавляли, что сын кулака (жившего, кстати, в городе и работавшего бригадиром) стал партийным деятелем, а потом и первым президентом РФ… Советская власть была жестокой и беспощадной к кулакам и их детям. ТАК ЧТО БЕЖАТЬ ЮЗУФУ БЫЛО ПРОСТО НЕЗАЧЕМ!!!

А вот концовка интересная. Что будет дальше? Как будут жить, если будут, Зулейха и Игнатов? А Юзуф? Интересно…

Приложение 2

Список литературы

Анализируемое произведение:

1. Яхина Г.Ш. Зулейха открывает глаза. [Электронный ресурс] // https://e-libra.ru [сайт] URL: https://e-libra.ru/read/529592-zuleyha-otkryvaet-glaza.html (дата обращения: 20.09.19.).

Использованная при анализе литература:

1. Гузель Яхина – биография, фото, личная жизнь, новости, книги 2019. [Электронный ресурс] // https://24smi.org [сайт] URL: https://24smi.org/celebrity/46296-guzel-iakhina.html (дата обращения: 20.09.19.).
2. Гузель Яхина: «Дети мои» о том, что советская сказка почти сбылась. Было время, когда всем казалось, что она сбудется. [Электронный ресурс] // https://otr-online.ru [сайт] URL: https://otr-online.ru/programmy/figura-rechi/guzel-yahina-dlya-menya-roman-deti-moi-o-tom-chto-sovetskaya-skazka-pochti-sbylas-i-bylo-vremya-kogda-vsem-lyudyam-v-strane-kazalos-chto-ehta-skazka-sbudetsya-32120.html (дата обращения: 22.09.19.).
3. Гузель Яхина о своём втором романе и советском прошлом [Электронный ресурс] // https://realnoevremya.ru [сайт] URL: https://realnoevremya.ru/articles/98495-guzel-yahina-o-svoem-vtorom-romane-i-sovetskom-proshlom (дата обращения: 22.09.19.).
4. Гузель Яхина: «У меня есть чёткое отношение к фигуре Сталина и периоду его правления» [Электронный ресурс] // https://www.business-gazeta.ru [сайт] URL: https://www.business-gazeta.ru/article/144322 (дата обращения: 22.09.19.).
5. Документы о раскулачивании в Татарстане. [Электронный ресурс] // http://www.archive.gov.tatarstan.ru [сайт] URL: http://www.archive.gov.tatarstan.ru/_go/anonymous/main/?path=/pages/ru/1gau/911_vistavki/99_istoria%20tatarstana/06_1920_1930 (дата обращения: 15.09.19.).
6. Земсков В.Н. Демография заключенных, спецпоселенцев и ссыльных (30-е — 50-е годы) // «Мир России». Т. VIII. — 1999. — № 4. — С. 114—124.
7. Земсков В.Н. «Кулацкая ссылка» в тридцатые годы // Социологические исследования. 1991, № 10. С.3-21.
8. Земсков В.Н. «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны // Социологические исследования. — 1992. — № 2. — С. 3—26.
9. Земсков В.Н. Спецпоселенцы (по документам НКВД-МВД СССР) // Социологические исследования. — 1990. — № 11. — С. 3—17.
10. Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки» в послевоенное время // Социологические исследования. — 1992. — № 8. — С. 18—37.
11. «Зулейха открывает глаза»: роман о модернизации? [Электронный ресурс] // https://express-k.kz/ [сайт] URL: https://express-k.kz/news/kultura_expert/zuleykha_otkryvaet_glaza_roman_o_modernizatsii-107955 (дата обращения: 30.09.19.).
12. Постановление от 27 июня 1936 года о запрещении абортов… [Электронный ресурс] // http://www.consultant.ru [сайт] URL: http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=4068#036403749830042753 (дата обращения: 28.09.19.).
13. Прилепин Захар. Действительно очень хорошая и глубокая статья… [Электронный ресурс] // https://prilepin.livejournal.com [сайт] URL: https://prilepin.livejournal.com/510798.html (дата обращения: 30.09.19.).
14. Пыхалов И.В. За что сажали при Сталине. – М.: Яуза-пресс, 2018 (глава «Кулацкая ссылка»).
15. Секретная инструкция Президиума ЦИК СССР от 04.02.1930 [Электронный ресурс] // http://www.alppp.ru [сайт] URL: http://www.alppp.ru/law/zakonodatelstvo-o-zhilische/obespechenie-grazhdan-zhilischem-polzovanie-zhilischnym-fondom/28/sekretnaja-instrukcija-prezidiuma-cik-sssr-ot-04-02-1930.html (дата обращения: 20.09.19.).
16. Сидельников В.М. Устное поэтическое творчество русского народа. – М.: МГУ, 1954. – 586 с.
17. Указы, постановления и иные документы о раскулачивании [Электронный ресурс] // http://istmat.info/ [сайт] URL: http://istmat.info/taxonomy/term/690 (дата обращения: 02.10.19.).