Семья как зеркало общественных отношений
Изучая исторический материализм большинство исследователей сосредотачивается на охвате огромного по объему материала, включающего в себя все аспекты деятельности людей. Райнхард Зидер, известный специалист по истории семьи, сотрудник Института экономической и социальной истории в Вене, в своей книге изучил развитие семьи в Германии, начиная с конца XVIII и заканчивая XX веком. Диалектический метод позволил исследователю проследить, как изменение экономических отношений в первую очередь сказывалось на семье, поэтому данная книга является отличным подспорьем для изучения гендерных вопросов современного общества.
В центре книги — ключевые проблемы социальной истории семьи Западной и Центральной Европы двух последних столетий. С равной основательностью и глубиной исследованы важнейшие тенденции исторического развития семьи (отделение в пространстве и времени семейной жизни и производственного труда, крушение патриархальной традиции "всего дома" и расширение автономии семьи, занявшей место в частной сфере общественного бытия, эволюция системы отношений семьи и общества) и представляющие бесспорный интерес аспекты семейной жизни (выбор супруга, брачное поведение, воспитание детей, отношение к старости, сексуальность до брака и в браке). Дана типология исторических видов семьи. Специально исследован вопрос о перспективах развития семьи в условиях "постиндустриального" общества.
Важным выводом, который можно сделать из книги является то, что аргументы традиционалистов, ностальгирующих по крестьянской семье разбиваются об историческую реальность. Зидер выяснил, что для данного типа семьи было характерно не такое уж и любовное отношение друг к другу, напротив, браки по любви были крайне редки, а в основном господствовали отношения практического характера: и дети, и старики должны были работать, а если не могли, то являлись обузой для семьи и от них пытались избавиться. Наиболее прогрессивным типом семьи в 18 веке становятся семьи надомных работников — пролетаризированного слоя, которые работали, например, ткачами. Этот слой сформировался из крестьян, которые не могли претендовать на землю из-за принципов наследования, потому рано уходили из семьи родителей и зарабатывали на жизнь с помощью домашней промышленности. Причем, что немаловажно, работали наравне и мужчины, и женщины, что вело к одинаковому потреблению еды и спиртных напитков, так же как и к равному выполнению обязанностей по дому.
Затем Зидер выясняет, что структура рабочей семьи прямо противоположна буржуазной. Там мы видим строго разделение частного пространства семьи от работы мужчин, рождающее идею «естественного различия» нравов и склонностей у обоих полов, защиту детей от «вредного влияния улицы», отсюда индивидуализм и презрение к низшим классам, не способным это обеспечить, в половой морали - «законный брак» вместо любви. Для рабочих характерны «открытые семьи», когда углы, койки, а то и комнаты всё время сдаются чужим людям, с которыми надо уметь уживаться, отсюда коллективизм (кстати, Владимир Ленин в Европе как раз жил в таких семьях рабочих), «кочевое жильё» при отсутствии частного пространства как дома, так и на улице, отсюда стремление к социализации быта, свободная любовь при ответственности парней за возлюбленных, контролируемой коллективом.
Однако, и пролетарская семья не идеальна: парни и девушки продолжают создавать традиционные семьи с типичным для них угнетением женщин и, мягко говоря, не лучшим положением детей; плюс традиционные семьи максимально страдают при безработице, кризисах и т.п.: мужчины деградируют, женщины надрываются. Отсюда требование освобождения женщины при социализме; то есть все лозунги коммунистического и социалистического движения вырастают не из абстрактных идей, но из реальных нужд рабочего класса, и распространяются на всё общество по мере того, как этот класс собственной борьбой подрывает и «социализирует» капитализм, а в ряде стран и сокрушает вовсе, создавая бесклассовое общество.
Интересен ещё один момент: в описываемый период женщина была угнетена что в рабочей, что в буржуазной семье, но очень по-разному. В первом случае они просто надрывались на работе, включавшей производство, домашний труд, плюс подготовка своих мужчин к их работе, которая не легче первого и второго, но могли достигать реального равенства через участие в общей борьбе, где бывали инициаторами и лидерами. Во-втором – это проблемы неполноправия в семье и несчастья в браке, вроде описанных в автобиографии Айседоры Дункан:
«Я никогда не видела отца, так как мать с ним развелась, когда я была еще грудным ребенком. Однажды, когда я спросила одну из своих теток, был ли у меня когда-либо отец, она мне ответила: «Твой отец был чертом, погубившим жизнь твоей матери». С тех пор я стала себе рисовать отца в виде черта с рогами и хвостом, точно из книги с картинками, и всегда молчала, если дети в школе говорили об отцах. Когда мне было семь лет и мы жили в двух пустых комнатах на третьем этаже, я как-то услышала звонок у парадной двери и, выйдя в переднюю, чтобы открыть, увидела очень красивого господина в цилиндре. Он спросил:
– Не можете ли вы мне указать квартиру г-жи Дункан?
– Я дочь г-жи Дункан, – сказала я в ответ.
– Неужели это моя принцесса Мопсик? – спросил незнакомец. (Так он называл меня, когда я была еще крошкой.)
И он внезапно обнял меня и стал покрывать поцелуями и слезами. Я была поражена таким поведением и спросила его, кто он такой? Со слезами на глазах он мне ответил: «Я твой отец».
Я пришла в восторг от такой новости и побежала рассказать семье.
– Пришел человек, который говорит, что он мой отец.
Мать встала, бледная и взволнованная, и, пройдя в другую комнату, заперлась в ней на ключ. Один из братьев спрятался под кровать, а другой в шкаф, в то время как у сестры сделалась истерика.
– Скажи ему, чтобы он уходил, скажи, чтобы уходил, – кричали они.
Мое удивление было очень велико, но, как вежливая девочка, я вышла в переднюю и заявила:
– У нас дома неважно себя чувствуют и сегодня никого не могут принять.
Тогда незнакомец взял меня за руку и предложил пойти с ним пройтись. Мы спустились по лестнице на улицу. Я шла рядом с ним вприпрыжку, растерянная и восторженная, при мысли, что этот красивый господин – мой отец и что у него нет ни хвоста, ни рогов, каким я себе всегда его представляла. Он меня повел кондитерскую, напичкал мороженым и пирожными. Я вернулась домой в состоянии дикого волнения, но нашла домашних в мрачном и угнетенном настроении.
– Он просто очаровательный человек и завтра снова собирается за мной зайти, чтобы угостить мороженым, – paссказывала я.
Но домашние отказались его видеть, и он, немного погодя, вернулся к другой своей семье в Лос-Анджелесе. Я несколько лет не видела отца после этого случая, как вдруг он появился снова. Мать теперь смягчилась настолько, что согласилась ним встретиться, и он нам подарил прекрасный дом с большими залами для танцев, с площадкой для тенниса, с амбаром и ветряной мельницей. Подарок объяснялся тем, что отец разбогател в четвертый раз. В своей жизни он три раза богател и три раза все терял. С течением времени и четвертое богатство пошло прахом и с ним пропали дом и все остальное. Но на несколько лет, пока мы там жили, дом этот послужил нам убежищем между двумя бурными этапами жизни.
Перед его разорением я, время от времени встречаясь с отцом, узнала, что он поэт, и научилась его ценить. Среди его произведений находилось одно стихотворение, которое заключало в себе как бы предсказание всей моей карьеры.
Я передаю отрывки из биографии моего отца, потому что эти впечатления ранней молодости оказали огромное влияние на мою последующую жизнь. С одной стороны, я насыщала ум чтением сентиментальных романов, тогда как с другой у меня перед глазами был живой пример брака на практике. Над всем моим детством, казалось, витала мрачная тень загадочного отца, о котором никто не желал говорить, и страшное слово «развод» глубоко запечатлелось на чувствительной пластинке моего разума. Я пыталась сама найти объяснения всему этому, так как никого не могла расспросить.
Большинство романов, которые я читала, кончались свадьбой и блаженным счастьем, о котором не имело больше смысла писать. Но в некоторых книгах, вроде «Адама Вида» Джорджа Элиота, встречалась невыходящая замуж девушка, нежеланный ребенок и страшный позор, ложащийся на несчастную мать. На меня сильно подействовала несправедливость по отношению к женщине при таком положении вещей, и я тут же решила, согласовав это с рассказом о своих родителях, что буду жить, чтобы бороться против брака, за эмансипацию женщин и за право каждой женщины иметь одного или нескольких детей по своему желанию и воевать за свои права и добродетель.
Для двенадцатилетней девочки приходить к таким выводам кажется очень странным, но жизненные условия рано сделали меня взрослой. Я стала изучать законы о браке и была возмущена, узнав о том состоянии рабства, в котором находились женщины. Я стала вглядываться в лица замужних женщин, подруг моей матери, и на каждом почувствовала печать ревности и клеймо рабы. И тогда я дала обет, что никогда не паду до состояния такого унижения, обет, который я всегда хранила, несмотря на то, что он повлек за собой отчужденность матери и был неправильно понят миром.
Уничтожение брака – одна из положительных мер, принятых советским правительством. Двое лиц расписываются в книге, а под их подписями значится: «Данная подпись не влечет за собой никакой ответственности для участвующих и может быть признана недействительной по желанию любой из сторон». Подобный брак является единственным договором, на который могла бы согласиться свободомыслящая женщина, и брачное условие в такой форме – единственное, мною когда-либо подписанное.
В настоящее время, насколько мне известно, эти взгляды более или менее разделяются всеми свободомыслящими женщинами, но двадцать лет тому назад мой отказ выйти замуж и лично поданный пример права женщины рождать детей вне брака порождали крупные раздоры».
«Моя жизнь. Моя любовь»
Правда, в традиционной семье, идущей из докапиталистических формаций, с властью домохозяина, освящённой религией и правом собственности, угнетены не только женщины. Зидер показывает, что была ещё одна категория лиц, вполне себе мужчин, которым отказывали в правах по той же самой причине, что женщинам («избыточная эмоциональность», «несамостоятельность ума», «неспособность себя контролировать, нужда в защитнике», подаваемые как естественные склонности). Это прислуга, живущая под крышей хозяина, и подмастерья. Только после долгой борьбы эти люди добились политических прав буквально за мгновение до получения их женщинами: в Центральной Европе к началу ХХ века, в Восточной Европе и на Балканах – только после 1945 г., когда советское освобождение разом смело все пережитки феодализма. Поэтому господство основанное на праве собственности (угнетение бедных богатыми в целях эксплуатации) есть причина, угнетение женщин мужчинами, нацменьшинств титульной нацией (воспроизводящее предрассудки-стереотипы, маскирующие эксплуатацию представлением её как «естественного хода вещей») – следствие, не наоборот. Хотя психобиологический механизм, формирующий эффекты угнетения, позволяющий им сохраняться ещё долго после достижения формального равенства (в пределе – неопределённого долго, в силу независимости каналов духовного воспроизводства, если только та сила, что добилась формального равноправия, не проводит специальной политики по его превращению в реальное равенство, как то делали большевики) одинаков для всех форм угнетения, как в главном – классовом, так и в производных.