Пурпур девяти небес
Часть 10
Предыдущая глава 👇
Глава двадцать восьмая. Встреча Нового года
Если так пойдёт дальше, свадьба отца и Пятой барышни Чжу непременно затянется года на два, а тогда будет поздно.
Доу Чжао считала, что нужно что-то сделать, чтобы ускорить дело.
Но не успела она ничего решить, как настал Новый год.
По обычаю, утром в канун Нового года все домочадцы Восточной и Западной Доу отправлялись в родовой храм в Бэйлоу — принести жертвы предкам. В полдень в заднем дворе храма устраивали общий новогодний обед, после чего семьи разъезжались по домам — праздновать в узком кругу и бодрствовать до утра.
Наложницам не дозволялось участвовать в жертвоприношении, но на общий обед они ездили. Доу Мин родилась недоношенной и была слабенькой, её редко выносили из дому; дед, боясь, как бы девочка не заболела, велел Ван Инсюэ и тётушке Дин остаться дома и присматривать за нею.
Доу Чжао с самого утра вытащили из тёплой постели. Матушка Юй одевала её и наставляла Юйцзань и Тонян:
— Сегодня народу много. Смотрите у меня: засмотритесь на веселье — как бы Четвёртая госпожа не потерялась!
Сама матушка Юй должна была готовить вечерний домашний ужин и не могла ехать с ними в Бэйлоу.
Обе служанки хором отвечали: «Слушаемся».
Доу Чжао невольно пригляделась к Тонян.
Сегодня и Юйцзань, и Тонян принарядились: обе надели новые сине-зелёные хлопчатые халаты из плотного шёлка с ровными, как лезвие, складками, а у висков прикололи по тёмно-красному бархатному цветку. Вид у обеих был необычайно бодрый.
Юйцзань с детства была при матери. Мать её любила наряжаться, и дочь переняла: всегда выходила опрятная, прибранная. На Новый год переодеться во всё новое для неё дело обычное. А вот Тонян с ранних лет потеряла родителей, росла у дяди, жила впроголодь; ей бы только сытость да тепло. Так тщательно принарядиться ей довелось впервые.
Тонян смущённо одёрнула подол и тихо сказала:
— Это Юйцзань меня причесала. Говорит: сегодня канун Нового года, все в красном да в зелёном, одна я в простом… Седьмой господин уже сговорился с Пятой барышней Чжу; увидят меня в трауре — ещё подумают, что это нарочно, и у Четвёртой госпожи будут неприятности…
В этом был резон.
Она носила траур по матери — таков долг. Но если и служанка рядом ходит в траурном, недоброжелатель и впрямь может усмотреть тут скрытый умысел.
Доу Чжао с улыбкой кивнула, похвалила обеих: «Какие красивые!» — и выбрала из ларца два простеньких жемчужных цветка: один подарила Юйцзань, другой — Тонян.
Те опешили и не решались принять.
Матушка Юй улыбнулась:
— Раз Четвёртая госпожа жалует — берите. Приколете — и всякому, кто спросит, это будет к чести барышни.
Служанки перестали отнекиваться, со смехом прикололи друг дружке цветы, накормили Доу Чжао завтраком и понесли её, разодетую, как куколку, в Хэшоутан.
Дед с отцом сидели на лежанке и беседовали.
Доу Чжао отвесила поклон.
Доу Шиин усадил её к себе на колени и ласково спросил:
— Не замёрзла?
— Нет, — покачала головой Доу Чжао и спросила деда: — Дедушка, дедушка, говорят, папа женится на Пятой барышне Чжу? Это правда?
Доу Шиин покраснел и смущённо одёрнул её:
— Не болтай глупостей!
— Я не болтаю, — округлила глаза Доу Чжао и обиженно уставилась на отца. — Говорят, барышня Чжу хорошая: не боится, что наложница Ван родит старшего сына.
— А! — разинул рот Доу Шиин.
А в глазах Доу До мелькнул острый огонёк. Он взял с подноса кунжутную лепёшку, протянул Доу Чжао и ласково спросил:
— Кто же это тебе рассказывал?
Доу Чжао, склонив голову, грызла лепёшку и отвечала:
— Многие. Служанка старшей тётушки, мамка Третьей тётушки, ещё… слуга девятиродного брата…
Дед не стал расспрашивать дальше, лишь многозначительно взглянул на отца.
Отец застыдился.
К счастью, вошёл слуга и доложил:
— Прибыл девятый господин Хуань!
— Зови скорее! — улыбнулся дед.
В комнату быстрым шагом вошёл высокий и худощавый Доу Хуаньчан.
Он почтительно поклонился деду и отцу, потом с улыбкой поздоровался с Доу Чжао.
Дед кивнул и поднялся:
— Едем.
Доу Хуаньчан ответил «слушаюсь», поддержал деда и неспешно вышел из Хэшоутана.
Он приехал, чтобы вместе с дедом и отцом отправиться в Бэйлоу.
Отец с Доу Чжао на руках неторопливо шёл следом. Отстав на некоторое расстояние, он легонько ущипнул её за щёчку:
— Ах ты, маленькая взыскательница долгов! — И ласково, и с досадой.
Доу Чжао захихикала:
— А как это — взыскивать долги?
Отец не выдержал и рассмеялся.
Все вышли за ворота.
Третий дядюшка с Третьей тётушкой ещё накануне уехали в Бэйлоу готовить жертвоприношение. Вместе с ними ехали старшая тётушка с Доу Хуаньчаном, Вторая госпожа, семья Шестого дядюшки, семьи второго, третьего и пятого двоюродных братьев.
Завидев деда, все, кроме Второй госпожи, вышли из экипажей и кланялись; узкий переулок, и без того заставленный повозками, стал совсем тесным.
Дед удержал трёхлетнего сына Пятого двоюродного брата, не давая ему отбить земной поклон:
— Холод такой, и все свои. Нечего церемониться. Поговорим в храме.
В храме было десятка полтора комнат; по углам стояли большие жаровни с бездымным углём, и было тепло, как весной.
— Дядя у нас добрый! — хохотнул Второй двоюродный брат.
Вторая госпожа высунулась из экипажа:
— Шоугу, иди к бабушке!
Доу Чжао не любила эту суровую старуху и крепче вцепилась в отцов рукав.
Отец на мгновение замялся, но всё же с улыбкой подошёл:
— Она у меня озорница. Вам в ваши годы с нею не совладать. Пусть уж лучше при мне остаётся.
Вторая госпожа удивлённо глянула на девочку, тихо сидевшую у отца на руках, с улыбкой кивнула:
— Ну и ладно! Матери у неё нет; чем больше ты с нею, тем лучше. — И опустила занавеску.
Отец удивился.
Тут Третий двоюродный брат громко позвал его:
— Седьмой дядюшка! У вас в экипаже есть место? Прихватите моих двух служанок.
У Третьего брата детей было больше всех — трое сыновей и дочь, а общее имущество делилось по семьям, так что ему вечно было теснее всех.
— Есть, есть, — с Доу Чжао на руках подошёл отец. — Если тесно — пусть Чжигэ поедет с нами.
Чжигэ — старший сын Третьего брата, ему шёл одиннадцатый год; учёное имя — Доу Цицзюнь. В будущем этот мальчишка стал цензором и прославился среди учёных тем, что добился отставки Чансин-хоу Ши Дуаньланя. А когда Пятый дядюшка Доу Шишу вошёл в кабинет, он, избегая нареканий, уехал правителем округа Баодин.
Сейчас же это был всего лишь долговязый юнец с утиным голосом.
Узнав, что не придётся сидеть в повозке с матерью и сестрой, он тотчас спрыгнул со своей повозки и, смеясь, подбежал к ним.
— Седьмой дед! — поклонился он отцу, а потом потянулся погладить Доу Чжао по голове: — Четвёртая тётушка!
Но в теле Доу Чжао жила взрослая душа; когда её гладили по голове дед или отец, она ещё могла стерпеть. Но чтобы одиннадцатилетний племянник!.. Она качнула головой и ушла от его руки.
— Ого? — растерялся Доу Цицзюнь.
А Доу Шиин уже шагал к своему экипажу и на ходу спрашивал:
— Слышал, ты недавно в родовой школе так ловко сыпал цитатами, что сам наставник Ду признал себя побеждённым?
Доу Цицзюнь хохотнул, мигом забыв о странном поведении девочки, заскочил в экипаж, уселся рядом с Доу Шиином и с ухмылкой ответил:
— Вы же, Седьмой дед, сидите дома над книгами! Откуда вы и про школьные проказы знаете?
Этим он намекал, что отец не слишком прилежен.
«Язык у него и правда острый», — с интересом разглядывала его Доу Чжао.
— Тебе бы только языком молоть! Остерегайся: от слов бывают беды, — засмеялся отец. — Недаром твой отец то и дело ходит к наставнику Ду извиняться!
Наставник Ду был учителем родовой школы.
Доу Цицзюнь хмыкнул и, толкнув отца плечом, сказал:
— Седьмой дед, у меня к вам дело. — Вид у него был плутоватый.
Отец поднял бровь.
— Мы с товарищами сговорились на праздник фонарей съездить в управу Чжэньдина посмотреть на светильники. Не поддержите ли меня на дорожные расходы?
Отец спросил:
— А отец знает?
— Знает, знает, — сразу оживился Доу Цицзюнь. — Он и сам согласен! Только дал всего три ляна — даже на хороший фонарь не хватит. Седьмой дед, все знают, какой вы щедрый! Одолжите двадцать лянов, а я вам за это при покупке древностей в лавке Фуфанчжай помогу!
— У меня есть слуга. На что мне твоя помощь? Да и справишься ли ты лучше слуги?
— Тогда… тогда я вам сутры перепишу! — нимало не смутившись, выкрутился Доу Цицзюнь. — Я знаю, вы хотите переписать тысячу свитков «Сутры лотоса», чтобы сжечь их на большую годовщину покойной Седьмой бабушки…
Доу Чжао удивлённо взглянула на отца.
Тот ничего не заметил и с усмешкой ответил:
— В переписывании сутр главное — сердечное благоговение. Если перепишешь ты — это уже не то. Ладно-ладно: двадцати лянов нет, а вот десять — подумаю…
— Седьмой дед! Десять — это же совсем мало! — взмолился Доу Цицзюнь. — Да разве это достойно вашего имени?
— Что-то не знал, что у меня слава «разбрасывателя богатств»! — не поддался отец. — Ты ещё мал: ешь отцовское, носи отцовское. Зачем тебе столько денег? Десять лянов. Берёшь или нет?
— Беру! Беру! — Доу Цицзюнь испугался, как бы не лишиться и этих десяти.
— Только я скажу твоему отцу и Шестому брату, — прибавил отец. — А то возьмёшь у меня десять лянов и пойдёшь клянчить по другим.
— Седьмой дед! — простонал Доу Цицзюнь и рухнул на большие подушки.
Доу Шиин расхохотался; ему будто стало легче от давившей все эти дни тоски.
Глядя на смеющегося отца, Доу Чжао чувствовала странную смесь чувств.
В прошлой жизни она таила на него обиду.
И потому никогда не смотрела на него по-настоящему.
Ей казалось: кроме своих «Чжоуских перемен» ему ни до чего нет дела… Позволял Доу Мин своевольничать, Доу Сяо — бедокурить, а ей — жить как придётся!
А у него, оказывается, была и такая сторона.
Под стук колёс и балагурство Доу Цицзюня они быстро добрались до Бэйлоу.
Перед родовым храмом уже стояли вразброс семь-восемь экипажей. Управляющие и слуги сновали туда-сюда; заслышав стук колёс, кто бежал доложить Третьему дядюшке, кто кидался к повозкам — придержать лошадей, поставить скамеечку. У ворот храма сделалось шумно и многолюдно.
---
Глава двадцать девятая. Разговор
Едва сойдя с повозки, Доу Чжао увидела бабушку, стоявшую в стороне от толпы.
Бабушка была такая, какой она её помнила: в простом сиреневом халате из плотного шёлка, чёрные волосы аккуратно убраны в круглый пучок, в пучке — серебряная шпилька с фонариком, на руках — пара серебряных браслетов. Она спокойно расхаживала вокруг старого зимоцвета у крыльца храма — деревца в палец толщиной. Совсем как много лет назад: когда Доу Чжао, проснувшись, растерянно озиралась, бабушка безмятежно сидела на корточках у грядки и разглядывала всходы — и от одного её вида на душе становилось тихо.
«Бабушка!»
Глаза Доу Чжао наполнились слезами, и она с трудом сдержалась, чтобы не закричать.
Деда и отца Третий дядюшка повёл в храм, а её оставили на попечение Тонян и Юйцзань.
Подбежала шестилетняя дочь Третьего двоюродного брата и потянула Тонян за штанину:
— Четвёртая тётушка, Четвёртая тётушка! Пойдём в верёвочку играть?
В прошлой жизни она почти не общалась с этой племянницей и даже не знала, как её зовут.
Доу Чжао неопределённо буркнула.
Тонян опустила её на землю, и она опрометью бросилась к бабушке.
«Как же назвать её — “бабушкой” или “наложницей Цуй”?»
Доу Чжао на миг заколебалась.
Ей хотелось крикнуть «бабушка!», но она боялась навлечь на старуху беду.
Тут подбежала пятилетняя дочь Пятого брата:
— Четвёртая тётушка! Четвёртая тётушка!
Бабушка обернулась на голоса и увидела Доу Чжао с любопытным взглядом.
Она с улыбкой присела на корточки:
— Ты… Шоугу?
Доу Чжао кивнула, и слёзы неудержимо потекли.
Бабушка растерялась, взяла её на руки:
— Не плачь, не плачь! — И стала утирать ей слёзы. Шершавые от мозолей пальцы слегка царапали, но от них было удивительно спокойно.
Подбежала Юйцзань, с тревогой позвала: «Госпожа Цуй!» — и, будто вырывая, забрала Доу Чжао:
— Седьмой господин велел нам присматривать за Четвёртой госпожой…
Доу Чжао помрачнела.
На губах бабушки мелькнула горькая улыбка. Она ничего не сказала, вынула из-за пазухи алый кошелёк с вышитыми на нём парой жёлтых иволг и протянула девочке:
— Возьми, полакомишься. — И торопливо ушла.
— Бабушка! — крикнула Доу Чжао.
Высокая фигура её на миг замерла, но потом решительно свернула в боковой проход — в задний двор храма.
Юйцзань зашептала:
— Четвёртая госпожа, тише! Старый господин не любит, когда наложница Цуй разговаривает с вами и с Седьмым господином!
Доу Чжао похолодела, чувствуя глубокое унижение.
«Не любит — а сам с нею отца прижил!»
Она хотела пойти за бабушкой, но дочка Второго двоюродного брата схватила её за руку:
— Что тебе подарили? — У неё даже слюнки потекли.
Служанка при девочке со стыдом подхватила её и понесла к Третьей невестке, на ходу извиняясь за свою хозяйку:
— Четвёртая госпожа, наша барышня просто любопытная!
Доу Чжао усмехнулась, и досада понемногу отпустила.
Она раскрыла кошелёк: внутри был кулёчек сушёных плодов лунъянь.
Бабушка рассказывала: впервые она поела лакомств в тот вечер, когда её, наложницу, внесли в дом Доу. Дед с женой принимали гостей; слуги куда-то разбрелись; она одна сидела на кровати, с утра ничего не ела и не пила, чтобы не проситься в уборную по дороге; мучилась от голода и жажды, но с места не смела тронуться. Нашарила на кровати два лунъяня — и, не разбирая, что это, разгрызла и сунула в рот… Потому бабушка всегда считала лунъянь лучшим лакомством на свете.
И всякий раз, когда Доу Чжао болела или падала, бабушка утешала её лунъянем — свежим или сушёным.
Кошелёк ещё хранил тепло её тела.
«Наверное, бабушка давно его приготовила и ждала случая передать мне…»
Доу Чжао медленно очистила лунъянь и положила в рот.
Сладость разлилась от горла до самого сердца.
Она сползла с рук Юйцзань и побежала в цветочную залу в заднем дворе.
Женщины дома Доу собрались вокруг Второй госпожи.
Доу Чжао сразу заметила бабушку: та одна грелась у жаровни в углу залы.
Девочка бросила в жаровню косточку.
Вспыхнул язычок пламени; бабушка вздрогнула и подняла глаза.
Доу Чжао помахала ей ручкой, повернулась и спряталась за падубом позади залы.
Вскоре бабушка вышла и, стоя на ступеньках, озиралась.
Доу Чжао поднялась.
Бабушка с ласковой улыбкой покачала головой и подошла.
— Вы — моя бабушка? — спросила девочка.
Бабушка присела, погладила её по волосам:
— Нет, я твоя тётушка Цуй.
У Доу Чжао защемило сердце. Она сдержала слёзы и спросила:
— А можно мне потом приехать к вам на хутор поиграть?
Бабушкина рука дрогнула.
— На хуторе пыль и грязь, — ответила она. — Нечего там играть.
— А можно просто навестить вас? — не сдавалась Доу Чжао.
— Мне надо работать в поле. Приедешь — у меня и времени не будет с тобой возиться, — снова отказала бабушка.
Девочка припала к ней и крепко обняла за шею.
«Неужели такова цена перемены судьбы?
Всё тепло прежней жизни вдвоём теперь лишь моё одинокое воспоминание…»
Горячие слёзы беззвучно капали бабушке на плечо.
«А может, самой перебраться на хутор?
Но сперва надо непременно разобраться с Ван Инсюэ!» — строила планы Доу Чжао.
Весенний праздник быстро прошёл.
Бабушка прислала Доу Чжао целый мешок молодых побегов вяза: сказала, их надо поджарить с яйцом — от жара и для лёгких полезно.
Бабушка впервые прислала что-то в городской дом Доу.
Дед разгневался:
— Кто ей позволил? Выбросить всё! Выбросить!
Доу Чжао прибежала, когда слуга уже выносил мешок за вторые ворота.
Она повисла на мешке:
— Хочу жареного с яйцом! Хочу жареного с яйцом!
Слуга не смел ни выбросить, ни силой оттащить её.
Поднялся шум; пришёл Доу Шиин.
Он долго молчал, потом велел:
— Отнесите мешок на кухню.
Слуга облегчённо выдохнул.
Доу Шиин унёс дочь в кабинет.
Доу Чжао ждала, что отец что-нибудь скажет. Но он весь день просидел над прописями, даже обедать не вышел.
Пришла Ван Инсюэ с Доу Мин.
Доу Мин, заливаясь смехом, тянулась к отцовской кисти.
Доу Шиин со смехом взял её на руки.
Ван Инсюэ ласково спросила:
— У Седьмого господина какая-то забота? Может, расскажете?
Доу Шиин долго молчал, потом тихо ответил:
— Ничего особенного.
Ван Инсюэ не допытывалась и с улыбкой предложила:
— Вы ведь любите мою лапшу «юпoмянь»? Сварить вам?
— Не надо, — вяло отозвался Доу Шиин. — Скоро ужин.
— Это быстро! — не принимая отказа, она велела кормилице присматривать за Доу Мин и хлопотливо ушла на кухню.
Доу Чжао, сидевшая в кабинете за прописями, скривила губы.
Отец поднёс к ней Доу Мин:
— Шоугу, гляди, какая сестричка хорошенькая!
— Нехорошенькая! — не моргнув ответила Доу Чжао.
Отец опешил.
— А я красивее сестрички? — насупившись, спросила она.
Отец замер, потом расхохотался:
— Нет-нет! Наша Шоугу краше всех! — Передал её кормилице, ущипнул за щёчку и прибавил: — А характер у тебя — материнский. — И, будто что-то вспомнив, вздохнул: — Пиши хорошенько. Пойду пройдусь.
Когда Ван Инсюэ, улыбаясь, вернулась с дымящейся лапшой, в кабинете осталась только мирно спящая на руках у кормилицы Доу Мин.
Лицо Ван Инсюэ помрачнело.
А Доу Чжао впервые так остро почувствовала опасность.
У Ван Инсюэ слишком много возможностей.
Отец, как и Вэй Тинъюй, в таких делах не слишком надёжен.
Если теперь Ван Инсюэ забеременеет Доу Сяо, трёхлетний траур по матери обернётся насмешкой, и свадьба с семьёй Чжу точно расстроится.
А когда придёт весть о возвращении Ван Синъи на службу и Ван Инсюэ обретёт опору в своей семье, дом Доу всё взвесит. С семьёй Чжао у них уже трещина, дядя — всего лишь уездный начальник седьмого ранга; даже если Доу не возвысят Ван Инсюэ, семья Чжао им спасибо не скажет. А вот с Ван иначе: признай Доу Ван Инсюэ — и Ван будут им по гроб благодарны, и в придворных делах Доу обретёт сильного союзника.
Что выберет дом Доу — яснее ясного.
Разве что Ван Синъи не вернут на службу… или вернут, но без настоящей власти!
Доу Чжао напрягала память.
Ван Синъи вернулся на службу благодаря своему наставнику Цзэн Ифэню.
Не рекомендует его Цзэн Ифэнь — и нет ему хода.
Но как помешать Цзэн Ифэню?
Доу Чжао кусала ноготь.
Она вдруг поняла: даже будь она не ребёнком, а прежней госпожой Цзинин-хоу, — и тогда бы вряд ли что смогла!
Это было ей очень досадно.
Она спросила Доу Хуаньчана:
— Ты знаешь Цзэн Ифэня?
Тот долго думал, с виноватым видом покачал головой и удивился:
— Зачем он тебе?
— Я слышала, отец говорил, что он очень сильный человек. Вот и захотела узнать, кто это.
— Может, спросим у Чжигэ? — застенчиво предложил Доу Хуаньчан. — Он много кого знает. Вдруг слышал.
Доу Чжао пошла с ним в Восточную усадьбу.
Взрослые подумали, что она просто пришла в гости.
Вторая госпожа, старшая, Третья и Шестая тётушки надарили ей угощений.
Доу Хуаньчан отвёл её в кабинет и послал слугу за Доу Цицзюнем.
Тот прибежал взмокший, в грубой короткой рубахе.
Доу Хуаньчан ужаснулся:
— Ты опять где-то бегал?
Доу Цицзюнь хмыкнул, залпом выпил воды из чайника и лишь потом сказал:
— Девятый дядюшка, не спрашивай, где я был. Говори, зачем звал.
— Ты знаешь такого человека — Цзэн Ифэнь?
Глаза Доу Цицзюня блеснули:
— Ты тоже про него слышал? Это наставник нашего Пятого деда. Человек удивительный: пережил четыре правления, трижды возвышался и трижды падал — и устоял! На днях государь снова призвал его во дворец, и он стал первым министром. Новый государь — новые люди. Теперь Пятому деду, видно, тоже двигаться с места…
Доу Чжао горько усмехнулась.
«Значит, и Ван Синъи тоже… скоро двинется».
---
Глава тридцатая. Выбор
Хоть Доу Чжао и вернулась к жизни заново, влиять она могла лишь на то, что было рядом. Чему суждено случиться — то и случится.
В середине четвёртой луны Доу Вэньчан, который всё это время учился при Доу Шишу в столице, привёз от него домашнее письмо.
В письме Доу Шишу сообщал о своём скором повышении до помощника главы Ведомства чинов и упоминал о возвращении на службу Ван Синъи. Он очень осторожно спрашивал о свадьбе Доу Шиина, замечая, что они с Ван Синъи — однокашники; когда Цзэн Ифэня вынудили выйти в отставку, а Ван Синъи сослали, ему самому в столице тоже приходилось нелегко. Если брак Доу Шиина ещё не решён, лучше решить его поскорее. Государь, мол, уже в летах, память его слабеет; недавно на совещании кабинета он вдруг велел евнуху позвать умершего пять-шесть лет назад главного евнуха Чэнь Дуна — прислуживать с кистью и тушью. Самый молодой великий секретарь ныне — Чэнь Цзичжоу из Сунцзяна; если в будущем году он будет вести столичные экзамены, пусть, мол, Доу До и Доу Шици пораньше решат, стоит ли молодым людям из рода Доу, имеющим право держать экзамен, всем попытать счастья.
Получив письмо, Доу До переменился в лице, тотчас написал Доу Шици и велел Доу Вэньчану этой же ночью ехать в Фучжоу, а сам с Доу Шиином отправился в Восточную усадьбу.
Доу Чжао не знала содержания письма, но давно тревожилась о возвращении Ван Синъи. Стоило деду и отцу встревожиться, как она насторожилась. Она отослала служанок, оставив только Тонян:
— Скажи дежурной у вторых ворот: как только вернутся старый господин с Седьмым господином, пусть сразу доложат.
Тонян сходила, а сама села у кровати с рукоделием.
В час хай от вторых ворот пришла весть.
Тонян разбудила Доу Чжао.
Она оделась и пошла в Хэшоутан.
Двое слуг деда насторожённо караулили у входа.
Увидев её, оба опешили и хором воскликнули: «Четвёртая госпожа!»
Отец, заслышав шаги, вышел и удивился:
— Шоугу, уже поздно, почему не спишь? — И строго глянул на Тонян.
У Тонян затряслись колени; она молчала, не зная, что сказать.
Доу Чжао уже бросилась к отцу:
— Вы с дедушкой ходили в гости! Почему меня не взяли?
Отец невольно рассмеялся и внёс её в дом.
Дед с тяжёлым лицом сидел на лежанке. Увидев их, он нахмурился ещё сильнее:
— Женился бы ты пораньше — было бы кому смотреть за Шоугу! Гляди, до чего дошло: в полночь ребёнок по двору бродит! Что тебе даёт твоё упрямство, кроме спокойной совести? Сам говоришь, что вырос, что понял ответственность, — а поступаешь безответственно.
Отец что-то мямлил.
В словах деда и в поведении отца Доу Чжао увидела перемену.
На душе у неё стало светлее, и ей захотелось позлить деда:
— Дедушка, за мной есть кому смотреть. Наложница Цуй — моя бабушка.
Лицо деда потемнело; он вонзил в неё взгляд, как лезвие. Но Доу Чжао лишь хлопала большими глазами и с невинным видом грызла палец.
Деда затрясло от гнева.
— Это не тебе решать! — прикрикнул он на отца. — Завтра твоя Третья невестка сама поедет в дом Чжу — договариваться о дне свадьбы. А ты изволь читать книги. Внутренними делами будет заниматься госпожа Чжу. — И прибавил: — Кто ходит за Шоугу? Всех разогнать!
— О ней заботится матушка Юй, — с упрямством отвечал отец. — Я обещал это шурину.
Дед поперхнулся, в сердцах отшвырнул полог и вышел.
Доу Чжао хотелось напомнить: «Это же ваш кабинет! Уходить следовало бы нам, а не вам».
Отец вздохнул и понёс её из Хэшоутана.
Апрельский ночной ветер был ещё прохладен; ясная луна заливала беседки и терема — тихо, как на картине.
Отец шёл всё медленнее и наконец остановился у лотосового пруда.
— Шоугу, знаешь… Твой Пятый дядюшка прислал письмо, — пробормотал он. — Твой Пятый дядюшка пишет: Ван Синъи, отец твоей наложницы Ван, возвращается на службу…
Сердце Доу Чжао забилось. Только теперь она узнала, о чём писал Доу Шишу.
«Недаром будущий великий секретарь! До чего холодный расчёт!»
Она судорожно вздохнула.
Она всегда думала, что Пятый дядюшка и Ван Синъи — однокашники, связанные общими выгодами, и что их отношения крепки и нерушимы; что главная опора Ван Инсюэ в доме Доу — именно Доу Шишу. А теперь поняла: Доу Шишу прежде всего из рода Доу; и забывать о переменчивости придворной борьбы нельзя.
Вдоль пруда цвели белые хосты — чистые, как яшма, в лунном свете они мерцали и струили пьянящий аромат.
Отец сел рядом с нею на каменную скамью у воды.
— Шоугу, как же так вышло? — глядя на едва показавшиеся из воды острия лотосовых листьев, проговорил он. — Я прилежно учусь, добиваюсь чинов — ради чего? Ради славы рода, ради процветания Доу, ради того, чтобы людям Доу жилось лучше других? А теперь мать твоя удавилась, с твоим дядей я рассорился, траур по жене не могу выдержать до конца, да ещё, глядишь, втяну в это Пятую барышню Чжу, а сестрицу твою, может статься, оставлю без матери… Я не только не принёс близким покоя, но из-за меня им стало ещё тяжелее. Ради чего же всё? Я и так виноват перед твоей матерью; не хочу быть виноватым перед Пятой барышней Чжу и перед Ван Инсюэ…
Задумчивый взгляд отца был как этот лунный свет: будто близко, будто далеко.
У Доу Чжао защемило сердце.
Как же одинок отец! Свои думы он может поведать только несмышлёной дочери, и только в ночной тиши.
Ей вдруг стало его жаль.
※※※※※
Вернувшись, отец написал письмо и ещё до рассвета велел слуге позвать Гаошэна:
— …Отвезёшь в дом Чжу, в восточную часть города, до того, как Третья госпожа выйдет из дому.
Гаошэн удивился, но поехал.
К полудню Третья тётушка с озабоченным лицом вернулась от Чжу.
— Дядюшка, у Чжу говорят: свадьба до праздника Драконьих лодок — слишком поспешно. Люди, чего доброго, решат, что их Пятую барышню берут «на счастье» больному!
Дед помрачнел.
«Брать на счастье» — так поступают только семьи, в которых невестку и за человека не считают.
Слова Чжу были оскорбительны.
Третья тётушка думала так же, но вздыхала:
— И не упрекнёшь их: сперва мы просили подождать три года, теперь торопим со свадьбой к Драконьим лодкам. Семья Чжу не из последних; им не то что приданое — родных и друзей оповестить не успеть.
— Знаю, — отвечал дед. — Да нужда не ждёт. Помнится, у цзюйжэня Чжу есть сестра, выданная в соседний уезд Синьлэ, в семью Чэнь. Может, попросить ихнюю тётку замолвить слово?
— Тогда после обеда еду в Синьлэ, — не стала отнекиваться Третья тётушка.
Дед поблагодарил и оставил её обедать.
— Восточная и Западная Доу — одна семья. Дело Седьмого дядюшки — и моё дело, — скромно ответила она. — Только заночую я, скорее всего, в Синьлэ; надо распорядиться по дому. Вы уж не обессудьте: главное — уладить дело.
Дед не стал её удерживать и велел Цюфэнь проводить.
Потом кого только Третья тётушка ни засылала к Чжу — те стояли на своём.
От расстройства у неё на губах высыпали волдыри. Она очень жалела:
— Знала бы — сговорились бы с младшей сестрой старшей невестки! А теперь, даже если менять невесту, всё равно нужна отказная от Чжу — те же сроки.
Дед сорвал злость на отце: в самую жару заставил его стоять на коленях на переднем дворе, где не было ни тени. Колени отца распухли и покраснели так, что он с трудом ходил; пришлось звать лекаря.
И тут неожиданно на пороге появился старший брат Ван Инсюэ — Ван Чжибин.
Ему было чуть за тридцать, но годы нужды состарили его: на вид он тянул на все сорок.
Он стоял посреди залы, прямой, как зелёная сосна, — твёрдый и непреклонный.
— Сестра моя пострадала из-за меня, старшего брата: это я вынудил её выйти из дому и заняться торговлей. Раньше я ничего не знал; теперь знаю и приехал забрать её домой. — Голос его звенел. — Свадебных даров от вас мы не принимали, денежных и вещных тяжб между нами нет. Напишите разводную бумагу — и разойдёмся: вы своей дорогой, мы — своей.
Дед долго молчал, потом велел позвать Ван Инсюэ.
Та, увидев брата, испугалась и обрадовалась разом.
— Брат! Как ты здесь! — Она невольно схватила его за рукав и вдруг побледнела, оглядывая его с головы до ног. — С отцом беда?.. — И слёзы уже покатились.
— Нет-нет! — Глаза Ван Чжибина тоже покраснели. — Отца назначили начальником уезда Синьтай в Шаньдуне. Он написал домой и только тогда узнал, что ты… попала в дом Доу. Он и каялся, и убивался, трижды ударил себя по лицу, всё твердил, что семья тебя погубила. И послал меня за тобой.
— Что ты сказал? — замерла Ван Инсюэ. — Отец… его вернули на службу?
— Да! — закивал Ван Чжибин. — Отца вернули! Скоро он заберёт матушку и тебя к себе. Больше не придётся тебе ломать голову, чем завтра кормить семью… Теперь это моя забота!
— Брат! — Ван Инсюэ, вцепившись в его рукав, разрыдалась.
Ван Чжибин отвернулся, не смея смотреть на сестру, и только когда она вымочила ему рукав слезами, немного успокоился.
— Не плачь. Поговорим дома, — сказал он и обратился к деду: — Если у господина Доу нет иных распоряжений, мы откланяемся.
Он готов был увезти сестру, не дожидаясь даже её сменной одежды.
Дед, конечно, не мог отпустить Ван Инсюэ вот так.
— Ваш батюшка и наш Юаньцзи — однокашники, не чужие люди. Присядьте, выпейте чаю. Вашей сестре у нас приставлены мамка и служанка, кое-что для неё куплено; я велю всё собрать — и увезёте её со всем добром. Батюшка ваш только что возвращён на службу, у него сейчас тысяча дел. Ваша сестра попала к нам в дом по странному стечению обстоятельств — не с пустыми же руками ей уезжать? Люди что скажут!
— Не нужно! — начал было Ван Чжибин, как вдруг услышал пронзительный от волнения голос сестры:
— Как это — уехать с тобой? А Минцзе?! Ей ведь только-только исполнилось три!
Следующая глава 👇