Смерть буржуазной демократии
Буржуазная демократия умерла, чего, похоже, не замечают ни её сторонники, ни её противники. Этот факт не принимают в расчёт и левые. Вот мы и налетаем постоянно на очередные грабли, заботливо оставленные буржуазными политиками и идеологами. Даже наши любимые аналогии с тем, как вели себя большевики в начале 20 века - и те подводят. Хотя к тому моменту буржуазная демократия уже не раз показала свою гнилость, в могилу она ещё явно не собиралась. Однако речь идёт не об отдельном человеке, а о целой системе институтов. Диагностировать смерть подобной махины не так-то просто. И всё же, некоторые аналогии с судебной медициной неизбежны.
В первую очередь, нужно идентифицировать самого умирающего. Мы должны быть уверены, что нам не подбросили чей-то чужой труп. По этой причине мы не будем довольствоваться ходячим представлением о предмете. Тем, которое разделяет большинство как сторонников, так и противников буржуазной демократии. Давая же своё определение, мы будем исходить не из формальных внешних признаков, а из главных функций. Получившаяся концепция будет явно отличаться от привычной даже многим нашим единомышленникам. Так что нам придётся потрудиться доказать, что её мы взяли далеко не с потолка.
Далее, мы выделим главные элементы этого комплекса общественных институтов, без которых вся система утрачивает функциональность. Чтобы констатировать смерть человека, медикам не нужно проверять каждую из многих миллиардов клеток его организма. Им достаточно установить необратимое угасание функций мозга. Таким же образом, мы установим разложение главных институтов, составляющих ядро буржуазной демократии.
Мы сразу оговоримся также, что описываемые ниже процессы имеют ограничения и в пространстве. Всё просто - историческое развитие географически неравномерно. Более того, капитализм закрепляет и усиливает эту неоднородность. Поэтому если в ядре капиталистического мира буржуазную демократию уже давно пора хоронить, то на самой дальней периферии ещё сохранились пережитки докапиталистических отношений. А значит, буржуазной демократии, как минимум теоретически, ещё есть чем заняться. Впрочем, те же задачи - и не менее успешно - может решить и демократия пролетарская, что доказывает вся история двадцатого века. Забегая вперёд, под пролетарской демократией мы имеем в виду не столько политические институты стран социалистического лагеря, сколько деятельность классовых организаций рабочего класса - профсоюзов, рабочих и революционных партий, социальных движений.
Несостоятельность обыденного представления
Когда обыватель слышит словосочетания “буржуазная демократия”, “либеральная демократия” и тому подобное, он представляет ровно две вещи: сменяемость власти и ответственность её перед народом. Вот чем заманивают наивных граждан либералы, вот что критикуют как якобы чуждые нашему народу ценности охранители. Но мы хотим обратить внимание на то, что за этими красивыми словами не стоит ровным счётом ничего.
Что касается сменяемости власти, регулярная замена марионеток на авансцене политического цирка в угоду скучающей публике может происходить и при совершенно неизменном социально-экономическом курсе. Что до ответственности перед народом, то здесь не выдерживает критики понятие “народ”. Оно слишком абстрактное и нестрогое, что облегчает нечистым на руку политиканам их манипуляции. И нельзя сказать, что обыватель это по-своему не понимает. Словом “народ” вполне могут назвать и целую нацию, и президента с его кругом друзей-олигархов, и компашку приятелей, идущую за пивом. Конечно, есть и этнологическое, научное понятие народа, но оно практически целиком вытеснено бытовым даже из политической литературы.
Но самая главная беда обывательского понимания буржуазной (или “либеральной”) демократии - оно не отвечает на вопрос “зачем?”. К чему владельцам газет, заводов и пароходов понадобились дорогостоящая имитация сменяемости и ответственности власти? И уж тем более, на кой ляд эта иллюзия сдалась трудящемуся большинству общества?
Словом, обыденное понятие буржуазной демократии очень мало что демонстрирует и совсем ничего не объясняет. А там, где нет рационального понимания, возникает чисто мистическое отношение. И не так уж важно, рисует ли обыватель буржуазную демократию с ангельским нимбом или с рогами и хвостом.
Буржуазная демократия как инструмент
Меж тем, у настоящей буржуазной демократии есть функция, в которую вовлечены оба класса нашего общества. И именно вокруг неё и стоит строить всю систему буржуазно-демократических ценностей и институтов. Буржуазная демократия служит победившей буржуазии как орудие привлечения масс к реализации прогрессивной части своих интересов. А прогрессивна буржуазия в той мере, в которой она хочет разделаться с пережитками докапиталистических отношений, а также более ранними, устарелыми формами капитализма и установить на их месте новые, адекватные её интересам. Конечно, в целом прогрессивный аспект капитализма не исчерпывается ролью могильщика старых порядков, однако в нашем вопросе эта роль главенствует.
Причём, часто речь идёт о не столько о прямом уничтожении, сколько о присвоении и переработке старого под себя. В любом случае, сопротивление старых институтов должно быть так или иначе подавлено. Для этого нет лучшего инструмента, чем привлечь на свою сторону массы угнетённого класса, против которых, в большинстве своём, подлежащие уничтожению порядки и были направлены.
При этом для того, чтобы угнетённый класс не был простой массовкой, а боролся за дело буржуазии как за своё, нужен институт, воплощающий в себе некий общий интерес. Нужна всеобщность. Эту задачу решает институт суверенитета нации. Нация, сплотившая вокруг единого экономического организма представителей разного класса, - это относительная, крайне ограниченная, но всеобщность. Но гражданин как член нации - не просто винтик, не просто песчинка, а более или менее сознательный участник общественной жизни. Подготовить человека к такой ответственной роли - задача буржуазного просвещения.
Мы ещё не влезали в подробности, но даже отсюда видно, что буржуазно-демократические институты даже в идеале носят крайне узкий и ограниченный характер. Ограниченность - сущностное свойство буржуазной демократии. Буржуазии нужно не только использовать энергию пролетарских и мелкобуржуазных масс, но и ограничить её, чтобы она в своём историческом творчестве не зашла слишком далеко.
А значит, буржуазия вынуждена не слишком спешить с уничтожением докапиталистических институтов. Но коль скоро часть из них сохраняется, остаётся риск если не реставрации прежнего строя, то некоторого отката назад. Следовательно, нужно надеть узду и на консервативные силы в обществе. Именно этой цели и служит разделение властей в широком смысле слова. Итак, ядро буржуазной демократии состоят из трёх основных элементов. Разберём каждый из них по отдельности, заодно проясним и докажем нашу основную мысль.
Единственный источник власти?
Классические буржуазно-демократические институты родились в противостоянии с феодальным абсолютизмом. Для последнего привычно было представление о том, что суверенитетом обладает монарх как феодальный владетель данной территории. Победа буржуазных революций означала уничтожение личного суверенитета наследственного правителя, причём даже там, где монархия сохранилась. Наполеон Бонапарт, даже приняв корону императора, не превратился в феодального владетеля, а остался высшим должностным лицом буржуазного государства. Не случайно его титул - не Император Франции, а Император Французов.
Идея о том, что сувереном, то есть единственным источником власти, является не монарх, а народ, довольно стара. В частности, её высказывал и шотландский гуманист 16 века Джордж Бьюкенен, воспитатель Якова I Стюарта. Можно копнуть и глубже, дойдя до древних греков. Однако, чтобы абстрактный и расплывчатый народ стал конкретной нацией, потребовалось создание национального рынка как экономического базиса.
Абсолютная монархия, борясь с сепаратизмом местных феодалов и создавая новый военный и бюрократический аппарат, подготовила для этого почву. Без единого экономического организма, который связывает и сближает между собой представителей разных регионов и классов, говорить о нации не имеет смысла. Вот оно, условие sine qua non, а вовсе не общность этнического происхождения. В конце концов, одна из первых исторических наций - американцы, последнего компонента не имела. Преобладание англосаксов в 13 колониях было далеко не абсолютным, если вообще и было.
Признание национального суверенитета означало также, что вчерашние подданные из объектов политического воздействия превратились в источник власти, по крайней мере теоретически. Но самое важное, что нация полагалась как некая всеобщность, противостоящая частным интересам и уравновешивающая их. Руссо в трактате “Об общественном договоре” постоянно восстаёт против частного, защищая принцип всеобщности. Это касается не только верховной власти, но и законов, посредством которых действует власть. Словом, там где власть и закон становятся орудием частных сил, а не общего интереса, она утрачивает легитимность.
Врождённые недостатки
Но всё это - лишь в теории. На деле концепция национального суверенитета как власти, исходящей из общего интереса, имеет множество ограничений и недостатков, в том числе врождённых. Начнём с того, что даже самая радикальная буржуазная демократия предполагает осуществление власти не всей нацией непосредственно, а лишь через представителей. Институты прямой демократии, такие как референдумы и плебисциты, были и остаются сугубо вспомогательными. Нация, таким образом, царствует, но не правит.
Другой врождённый недостаток - даже в пределах юрисдикции национального государства нация не объединяет всех без исключения. Долгое время носителями суверенитета были лишь лично свободные, зажиточные и грамотные мужчины. Но даже на самой высшей точке развития буржуазно-демократических институтов, нация так и не включила в свой состав всех людей, проживающих на национальной территории. Так, экономика развитых европейских государств не может работать без миллионов не имеющих гражданских прав мигрантов.
Более того, нация - внутренне неоднородное объединение. Национальная солидарность - это оксюморон. Просто потому, что нация организована по вертикальному, корпоративному принципу. Вместо декларируемого равенства в реализации общих интересов, - власть и подчинение. Не случайно, на первых этапах Великой Французской Революции возникло деление на активных и пассивных граждан. В дальнейшем национализм в своих крайних формах возводил в идеал именно корпоративное общество, в основе которого лежат отношения власти и подчинения.
Корпоративная природа нации прямо вытекает из её экономической основы - национального рынка. Вопреки тому, что говорят либеральные идеологи, рынок - это не институт для свободного и равного обмена товарами и услугами, а вертикально организованная система распределения. Вверх по пирамиде движется прибыль, вниз - издержки. Конечно, в той мере, в которой все участники данной схемы заинтересованы в сохранении рынка, можно говорить и о солидарности между ними. Но, во всяком случае, на рынке и в нации корпоративность безраздельно господствует над солидарностью.
И, наконец, нация не может существовать, не противопоставляя себя остальному человечеству. В мягкой форме речь идёт только о защите национальных интересов от посягательств извне. Но молодая нация практически неизбежно стремится к расширению вовне. Само рождение нации всегда сопровождается переделом собственности. В лучшем случае идёт делёж имущества старой правящей верхушки - будь то завоевателей, колонизаторов или “своих” феодалов. В худшем - мобилизованные революцией массы направляются на захват новых территорий и ограбление других народов. Именно так и произошло в случае с Францией.
Но даже тогда, когда нация уже устоялась и закрепилась в известных границах, для своего самоопределения она неизбежно нуждается в других. В том числе и потому, что живая общность интересов, сплачивающая между собой представителей разных классов, слабеет и, в итоге, сходит на нет.
Мы выросли из этих штанов
Таковы были врождённые недостатки национального суверенитета. Как видите, даже в идеале национальный суверенитет лишь очень ограниченно выражает всеобщность власти. Однако, есть и другие недостатки, которые сложились уже позднее. Развитие капитализма привело к тому, что оба основных класса, составляющих нации, выросли из узких штанов национальных интересов. Сначала национализму бросила вызов международная солидарность рабочего класса, а затем - интернационализация капитала. Нация из колыбели превратилась в тюрьму.
Капитал бежит от ограничений, которые накладывает национальное государство, в тех редких случаях, когда оно действует во имя общего интереса, а не обслуживает капиталистов. Пролетариату разделение на нации мешает сплотиться для решительного боя с транснациональным капиталом. Это не исключают того, что обе стороны пытаются взять от разлагающейся нации хоть что-нибудь. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Для капитала это по преимущество средство раздробления пролетарских масс. Слабое пролетарское движение же пытается апеллировать к национальному суверенитету как средству ограничить аппетиты транснационального капитала. Впрочем, мы бы на месте наших товарищей бросили эту затею и перестали насиловать труп.
Кроме того, коль скоро буржуазия взяла от масс почти всё, что ей было нужно, нужда в активном, способном к осмысленным действиям большинстве у неё отпала. Большинство раздробилось на меньшинства, а само понятие общего интереса буржуазные идеологи считают вредным мифом. Получается, что в рамках буржуазной политики, у широких масс нет ни субъектности, ни целей. Массам ничего не остаётся, как быть объектом политического воздействия, предметом торга между различными группировками правящего класса.
Более того, ранее за отдельным гражданином как атомом нации признавалась политическая субъектность. Не важно, есть у него образование или специальные знания и опыт - сам факт гражданства давал ему голос в общественных делах. Сейчас же всё чаще можно услышать - граждане недостаточно компетентны, чтобы решать такой-то вопрос. Политику пускай делают профессионалы, обывателю же остаётся, в лучшем случае, удел потребителя с его мнимым правом выбора. Впрочем, этот момент мы подробнее раскроем в разделе о буржуазном просвещении.
И, наконец, сами политические механизмы, обеспечивающие реализацию национального суверенитета, изрядно износились, если не сказать больше. Со смертью большинства буржуазная партийная политика потеряла свой исходный смысл. Что же касается системы разделения властей - о её жизни и смерти мы также поговорим отдельно. Пока ограничимся лишь тем, что передаточного механизма между основной массой граждан и буржуазной властью уже больше нет.
Резюмируем: национальный суверенитет как один из главных буржуазно-демократических институтов, имел немало врождённых недостатков, которые многие, увы, не замечают. В ходе исторического развития к ним прибавились новые болезни, которые и свели суверенитет нации в могилу.
Относительные всеобщности
Нация - далеко не единственный тип относительной политической всеобщности, выходивший на арену истории. Первой можно считать крестьянскую общину сложившуюся ещё в первобытную эпоху. Это довольно локальное по сегодняшним меркам объединение людей для самих его членов было всеобщим. Просто потому, что за пределы общины не выходили практические интересы большинства её членов. Не случайно русские крестьяне называли общину миром.
При этом, особенно на поздних этапах своего развития, в общине начала преобладать не столько солидарность равноправных членов, сколько корпоративная иерархия. Наверху был староста и деревенские богатеи, ниже - другие крестьяне, сидевшие на своей земле, ещё ниже - безземельные бобыли и батраки. Эта иерархия воспроизводилась и в семье, где была своя пирамида, на вершине которой располагался глава семейства. Но, при этом, само существование общины имело хоть какой-то смысл до тех пор, пока работали сохранившиеся в ней механизмы солидарности: круговая порука, складчина и прочие формы взаимопомощи.
Ещё одна яркая форма относительной всеобщности - античный полис (включая и его римский аналог civitas). Территориально это более широкое образование, чем крестьянская община. С социальной же точки зрения, полисная община гораздо уже. Солидарные связи здесь охватывают лишь довольно узкую прослойку обитателей полиса - граждан, то есть свободных мужчин-воинов. Все остальные подчинены полису: как неполноправные клиенты, как домочадцы или и вовсе как рабы.
Однако и ядро полиса не было однородно. Так и греки, и римляне знали более или менее чёткие имущественные классы, основанные на военной организации полиса. В раннереспубликанском Риме самые богатые снаряжали корабли флота, богатые образовывали конницу, середняки - тяжёлую пехоту, бедняки становились застрельщиками или нестроевыми. Неимущих, которых римляне называли пролетариями, иногда вооружали за счёт общины и тоже ставили в строй. Но основной принцип - гражданин вооружается за свой счёт, долгое время был неизменным.
Несмотря на такую социальную неоднородность, граждан удерживал вместе довольно ясный солидарный интерес. А именно, общее господство над территорией и имуществом полиса, включая рабов, и защита этого общего достояния от посягательств извне и изнутри. Собственно, латинское слово respublica и означает - общая вещь.
И греки, и римляне были народом торговцев, и они, безусловно знали, что за пределами их родного города и его округи обитаемый мир не заканчивается. У греков даже был специальный термин - “ойкумена”. Тем не менее, грек не чувствовал себя в безопасности без опоры на полис. Не случайно тягчайшим наказанием была даже не смерть, а изгнание из общины. Очень характерны слова Демокрита “Ибо хорошо управляемый город есть величайший оплот; в нём всё заключается, и пока он сохраняется, всё цело, а погибает он, [с ним вместе] и всё гибнет.” Человека же, который пренебрегал интересами общины и избегал участия в общих делах, называли идиотом. Уже потом это слово приобрело психиатрическое и бранное значение. Сходную организацию, хотя и в уже новых, феодальных условиях, получил и средневековый город-коммуна.
В принципе, нация не добавила в эту схему ничего нового. Но резкое расширение как социальной, так и территориальной базы этой новой всеобщности - само по себе качественный скачок. Собственно, весь исторический экскурс выше был призван укрепить мысль о том, что всеобщность нации - явление крайне относительное и ограниченное. Даже тогда, когда нация как институт переживала свой расцвет. Что уж говорить о современной ситуации, когда в ведущих странах мира нации разложились или интенсивно разлагаются.
Распад старой формы всеобщности открывает дорогу новым. В нашем случае их две - класс и человечество. Даже человечество, когда мы до него, наконец, дорастём - всеобщность тоже относительная. И не только потому что абсолютного в природе не существует. Нет, просто другая разумная жизнь во вселенной более чем возможна и объединённое человечество рано или поздно с ней столкнётся, если, конечно доживёт.
С классом всё ещё проще. Да, с арифметической точки зрения пролетариат - это подавляющее большинство населения средне- и высокоразвитых стран. Буржуазия, включая мелкую, из-за концентрации капиталов и под ударами кризиса скукоживается в битый процент от населения. Но гораздо важнее другое - принадлежность к рабочему классу не исчерпывает все интересы человека. Более того, главный объективный интерес пролетариата - свержение капитализма, приводит и к неизбежной смерти этого класса. Словом, по отношению к человечеству класс - это частное множество. Но этот факт не отменяет того, что по отношению к другим, более узким формам общности класс выступает как полноправная всеобщность.
В любом случае, нация уже утратила характер относительной всеобщности и превратилась в форму частной корпорации. В этом плане циничная мысль ультраправого идеолога Егора Просвирнина “за русскость надо платить” вполне соответствуют действительности. Да, нация - это элитный клуб, членам которого за известную мзду можно прикрыть нищету своего ума и сердца чужими достижениями и великим прошлым. Есть в этой корпорации и прослойка профессионалов. Выражения “профессиональные русские \ украинцы \ евреи” и так далее можно смело употребять и без кавычек. Однако, вернёмся во времена оны, когда нация ещё не разложилась, а буржуазная демократия ещё неплохо себя чувствовала.
Ограниченность буржуазного просвещения
Более активная и самостоятельная роль масс в политике, которую предполагает буржуазная демократия, требовала и нового человека. Капитализм резко ускорил развитие общества, а политические потрясения буржуазных революций ниспровергли старые авторитеты. Словом, активный преобразователь общества и мира вокруг себя должен был научиться жить своим умом. Именно это и выражало кантовское определение просвещения, не утратившее актуальности и по сей день.
Буржуазная демократия не только декларировала право рядового члена нации принимать участие в решении общих вопросов, но и худо-бедно обеспечивала условия для фактической реализации этого права. В эпоху своего расцвета буржуазное просвещение вовсе не было односторонним движением сверху вниз, как это кажется современным либеральным мракобесам.
Просвещение было встречным движением. Широкие массы тянулись к знанию, а носители знания стремились это знание адаптировать под их нужды. Лучшее выражение последнего - французский Кодекс Наполеона. Его создатели ставили задачей сделать его “понятным каждому грамотному отцу семейства”. И, надо сказать, у Наполеона и сотоварищи это хорошо получилось. Вплоть до введения в начале 90х годов прошлого века “новой системы кодификации”, французское гражданское право было образцом ясности и понятности.
Буржуазное просвещение стремилось на первых порах и к известной универсальности человека. Коль скоро наш идеальный гражданин имеет право судить о всех общественных вопросах, он не должен быть исключительно узким специалистом. Не случайно одним из символов Эпохи Просвещения является “Энциклопедия”, созданная Дидро и Д'Аламбером.
С самого своего начала буржуазное просвещение было ограничено и, чем дальше, тем большее число ограничений выхолащивали это явление. Начнём с того, что идеал человека эпохи просвещения - это индивид. Социальность была скорее вынужденной уступкой, вызванной неизбежностью столкновения индивидов. Именно такую логику обнаруживают теория общественного договора Руссо и классическая политэкономия Адама Смита. Не случайно Маркс постоянно сравнивал либеральных экономистов с Робинзоном Крузо.
Такая исходная антисоциальность человека прямо связана с идей о священности и неприкосновенности частной собственности. Если люди по природе своей - враги друг другу, то нужно нечто, что не позволяло бы им нападать друг на друга безо всякого повода. В качестве такого гаранта и представлялась частная собственность. То есть, в полной мере человеком признавался лишь тот, кто обладал собственностью. И это вполне естественно для буржуазного общества.
Кроме того, достоянием буржуазного просвещения стала и идея о разделении труда, которая в итоге покончила с исходным универсализмом. Родная её сестра - идея о правлении через представителей. Обе эти мысли выражали вполне себе материальные экономические процессы - упадок универсального натурального хозяйства и развитие узкоспециализированного индустриального товарного производства.
И, наконец, выступая против старых идеологических институтов, буржуазное просвещение не стремилось к полному их уничтожению. Да, конечно, Вольтер призывал “раздавить гадину” в лице католической церкви. Но в итоге речь шла не об уничтожении всякой религии, а о её подчинении новой системе светских идеологических институтов. Как только господа в рясах смирились и перестали претендовать на идеологическое господство, либералы сменили гнев на милость.
Итак, буржуазное просвещение носит такой же ограниченный характер, как и вся буржуазная демократия в целом. Главные черты этой ограниченности: непонимание социальной природы человека, непоследовательный универсализм, сменившийся идеализацией разделения труда, и непоследовательный антиклерикализм, не стремящийся к уничтожению религии как таковой.
Могильщики просвещения
Но и такое ограниченное просвещение слишком уж прогрессивно для нынешних идеологов капитализма. Вот потому эти господа так и пытаются его похоронить. Причём, закапывая труп сугубо буржуазного просвещения, они хотят убедить остальных в том, что в гробу лежит нечто большее. А именно просвещение как таковое, в его кантовском смысле.
На ненависти к просвещению сегодня сходятся самые разные направления философского мейнстрима. Правый экзистенциализм занимается реабилитацией средневековой поповщины, постмодернисты нападают на просвещение как на “авторитарный дискурс”, а последнее поколение позитивизма в лице Фейерабенда прямо говорит “Прощай, разум!”. За этим сходством идей явно видна общность социально-экономических интересов.
Бизнес и государство, которые содержат господ-философов как раз и заинтересованы в дискредитации идей просвещения. Под эту песню можно продолжить неолиберальный погром науки и образования, открыто добивать демократию и вводить всё более жёсткие меры эксплуатации, несовместимые с достоинством просвещённого человека. Дескать, просвещение - это блажь, наслаждайтесь хозяйским кнутом.
Какие же конкретно идеи в первую очередь атакуют могильщики просвещения? Первая мишень - любая социальная всеобщность. Дескать, запомните: общего интереса не существует, большинства нет, есть только меньшинства, а теория - в лучшем случае лишь удобный способ группировки отдельных фактов. В худшем - это бесполезная, вздорная метафизика. Ну и да, конечно же, как сказала старуха Тэтчер “нет никакого общества”.
Вторая - универсальность человеческой природы. В науке несмотря на популярность междисциплинарных исследований, среди учёных человек с широким взглядом на вещи - редкость. Сплошь и рядом узколобые спецы, что уже негативно сказывается на качестве исследований. Из сферы науки и философии партикуляризм спускается и в быт. Не обобщай, все люди абсолютно разные, специалисту и начальству по определению виднее, и так далее.
И третья, самая важная - материализм. Каждое второе новое открытие теоретической физики пытаются истолковать как смерть материи. При этом, за кадром остаётся то, что философское и физическое понятия материи существенно различаются между собой. Но главное, что нам пытается внушить и философский мейнстрим, и попы всех мастей, и поп-психологи, и бизнес-гуру и тому подобные болтуны: если хотите что-то изменить, достаточно лишь изменить своё мышление. Более того, похожие рецепты предлагают и многие из тех, кто претендует на оппозиционность. Это касается как “евролевых”, которые потонули в своих гендерах и дискурсах, так и ультраправых с их игрой в традицию. Впрочем, об этой теме можно говорить практически бесконечно, наша же задача лишь обозначить то, на что нападают современные мракобесы.
Обозначенные выше идеи - это ядро просвещения, без которого последнее не может выполнять свою функцию. То есть воспитывать человека, активно, со знанием дела преобразующего действительность, опираясь в этом на силу коллектива. Неолиберализму же нужен другой человек - приученный к жёсткому разделению труда, неспособный к солидарности и готовый проглотить любую красиво поданную ложь.
Создавая такого гомункула, могильщики просвещения не брезгуют в своей работе ничем: ни шулерством, ни демагогией, ни цензурой. Нечистоплотность гуру современной философии блестяще показали в своей работе “Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна” Жан Брикмон и Алан Сокал. Тем, кто до сих пор считает Делёза, Лакана и иже с ними достойными уважения, мы настоятельно рекомендуем эту книгу. Уважение, видите ли, предполагает взаимность. Сокал и Брикмон показали в своей книге, что постмодернисты относятся к своему читателю как к дурачку, который слопает любую глупость. Конечно, их их писаний, можно выковырять и несколько небесполезных мыслей, но в целом, с точки зрения банальной научной честности они не выдерживают никакой критики.
Разделение властей
Впрочем, проделки придворных идеологов современного капитализма меркнут в сравнении с махинациями самих политиков. Ведь они пытаются выдать за живой и работающий механизм систему, которая уже давно сгнила и развалилась. Но давайте вернёмся к тем временам, когда она ещё худо-бедно работала. Не помешает вспомнить, что демократические институты были нужны буржуазии для того, чтобы свалить феодализм, овладеть его важнейшими институтами, чтобы уничтожить или переработать их под себя.
Классические демократические политические институты - продукт долгой борьбы. Она началась ещё задолго до того, как буржуазия не только взялась власть, но и сформировалась как класс. Довольно легко увидеть сходство между элементами феодальной сословной монархии и буржуазным конституционным строем. Но при всей общности форм, задачи перед ними стояли совершенно разные. Первые отстаивали привилегии светских и духовных феодалов перед возвышающейся королевской властью. Вторые же были инструментом подавления, уничтожения и преобразования феодальных пережитков захватившей власть буржуазией.
Так, в современной Великобритании в Великую Хартию Вольностей вкладывается совсем иной смысл, нежели в начале 13 века. Частный по своей сути договор, навязанный королю мятежными баронами, трактуется ныне как публично-правовой документ, чьё действие распространяется на всех подданных короны.
С самого начала восхождения буржуазии к вершинам власти, ей приходилось использовать феодальные институты, преобразуя их под свои нужды. Захватив в итоге власть, буржуазия неизбежно должна была использовать старые институты, доставшиеся ей в наследство от феодализма. Более того, к этому моменту немалая часть нового правящего класса оказалась хорошенько в них встроена. Лучший пример этого - французское “дворянство мантии”. В Великобритании процесс взаимопроникновения феодальной аристократии и буржуазии зашёл ещё дальше, так как здесь предметом купли-продажи стал и собственно рыцарский титул.
Кроме того, сами побеждённые феодалы тоже не торопились сходить с исторической сцены. Для того же, чтобы преодолеть инерцию старых институтов, нужен был сдерживающий механизм. Именно таким инструментом и стало разделение властей. Сдержки и противовесы между законодательной, исполнительной и судебной властью служили страховкой от того, чтобы феодальная реакция использовала инерцию старых институтов и возродила абсолютизм.
Конечно, у разделения властей были и другие функции, в том числе урегулирование конфликтов внутри правящего класса, а также создание иллюзии всеобщности, надклассовости буржуазного государства. Однако все они - вспомогательные. Чтобы в этом убедиться, вовсе не обязательно было дожидаться конца 20 века. В частности, якобинцы практически полностью отказались от разделения властей. Ведь на том этапе революции старые монархические институты предполагалось не присваивать и осваивать, а уничтожать. В той мере, в которой русская революция была буржуазной, а не только социалистической, это справедливо и для неё. Первые годы революционной диктатуры прошли под знаком отказа от разделения властей. Такое вот доказательство от противного.
Как и у прочих элементов буржуазной демократии, одно из главных свойств разделения властей - его ограниченность. Начнём с того, что распределяется не власть целиком, а лишь её отдельные функции. Далее, разделение идёт между представителями правящего класса. Даже тогда, когда к управлению привлекается верхушка угнетённого класса, делается всё для того, чтобы привязать её интересы к угнетателям. Выходцев из низов соблазняют участием в бизнесе, включают в семейные связи, а если надо - просто запугивают. И, наконец, при всём различии в функциях и механизме комплектации законодательной, исполнительной и судебной власти, их носители имеют общие привычки, ценности и интересы как представители бюрократической корпорации.
Выше речь шла о врождённой ограниченности разделения властей. Дальнейшее развитие буржуазного государства добавило к ним ещё несколько черт. Начнём с того, что поблекла чистота принципа разделения административных, судебных и законодательных функций. Едва уничтоженное феодальное “ведомственное правосудие” вернулось в виде административной юрисдикции административной власти. В республиках с сильным президентом исполнительная власть получила мощные законодательные инструменты в лице декретов-законов, указов и тому подобных документов, близких по юридической силе актам собственно законодательной власти.
Что делает суд независимым?
Независимость судебной власти от исполнительной и законодательной была, возможно, самым слабым звеном системы разделения властей. Главным её гарантом многие считают обособленный статус судейской корпорации, хотя это совсем не так. Пожизненное назначение судей и высокие зарплаты не исключают ни возможности подкупа, ни “телефонного правосудия”. Не помогает делу и широкие возможности судьи по толкованию норм закона. Англосаксонский судья не менее реакционен и коррумпирован, чем его континентальный, в том числе российский, коллега.
На самом деле, относительная независимость суда от администрации обеспечивается ограниченным, но вовлечением масс в процесс судопроизводства.
Средневековый судебный процесс, особенно по уголовным делам, был закрытым и негласным. Широкая гласность судопроизводства, возможность обсуждения процесса в прессе уравновесила зависимость судьи от интересов своей профессиональной корпорации зависимостью от общественного мнения. Сегодня же во многих странах свобода прессы в отношении суда ограничена “запретом давления на судью”. Дескать последний должен решать, сообразуясь только с законом и собственной совестью. Но совесть отдельного человека, - слишком зыбкий фундамент для общественной справедливости. Впрочем, можно обойтись и без такого запрета, если вся пресса куплена олигархией с потрохами.
Другая форма вовлечения масс в судопроизводство - это институты присяжных, народных заседателей и прочие формы “непрофессионального” правосудия. Данный элемент сильно ослаблен двумя факторами. Как мы уже говорили в разделе про просвещение, господствующая идеология ставит под сомнение компетентность рядового обывателя в вопросах общественной важности. Специалисту, дескать, виднее. И это - самореализующийся прогноз, ведь тут вступает в действие второй фактор. Законы постоянно усложняются, становясь всё более непонятными даже довольно образованному неспециалисту. И происходит это не только “естественным путём”, но и посредством сознательных реформ.
Лучший пример здесь - Франция. Ещё три десятилетия назад французский Гражданский и Уголовный кодексы могли похвастаться поразительной ясностью и простотой. Хотя, конечно, наполеонов идеал изрядно поблек. Но в середине-конце 90х “новая система кодификации” и вовсе превратила законодательство в неудобоваримое нагромождение норм. Естественно, что резкое усложнение законов, да ещё и на фоне общей деградации базового образования, сильно ограничило возможности неспециалистов по активному и самостоятельному участию в судопроизводстве. Будь то в качестве сторон гражданского или уголовного процесса, защитников и присяжных заседателей. В такой ситуации хочешь - не хочешь, а станешь “кивалой”, как называют присяжных (и ранее народных) заседателей отечественные юристы.
В целом, все эти факторы, плюс новые технологии и пресловутый “театр безопасности” приблизили судопроизводство к старой, инквизиционной форме (примечание для неюристов - “инквизиционный процесс” это термин, описывающий закрытое, письменное, формальное судопроизводство эпохи феодального абсолютизма, а не идеологическое клише, связанное с ужасами религиозной инквизиции). Лицемерная “борьба с терроризмом” стала поводом для реабилитации многих старых мерзостей. Например, авторитетнейший в США юрист, экс-судья и старший преподаватель Чикагской школы права Ричард Познер не просто оправдывает пытки, но и считает, что в некоторых случаях их противников надо преследовать: “если пытки являются единственным средством получения информации, необходимой для предотвращения взрыва ядерной бомбы на Таймс-сквер, пытки, должны быть использованы и будут использоваться для получения информации. …каждый, кто сомневается, что это так, должен нести ответственность”.
Всё чаще раздаются голоса в пользу отмены презумпции невиновности в уголовном процессе, что и вовсе отдаёт средневековьем. В России, вполне в духе постмодернистского субъективизма, из уголовного процесса исключена цель выяснения истины по делу. Последнее важно потому, что соревновательность суда, некогда стоявшая на страже равенства сторон, ныне, наоборот, служит инструментом усиления неравенства. Если просто, то суд выиграет не тот, кто объективно прав, а кто сможет нанять более дорогих адвокатов, которые представят суду больше доказательств и в лучшем виде, чем у оппонента.
Наконец, судопроизводство теперь - это сложный и дорогой процесс. Сейчас уже нельзя собраться под дубом, сесть в кружок, а затем - если нужно - на этом же дубе повесить виновного. Так что суд стал ещё более экономически зависим от органов исполнительной власти. В России это нашло очень вульгарное применение: суды стараются не ссориться с Минюстом, чтобы тот, не дай боже, не урезал им материальное содержание. Что ж, далеко не везде описанные выше тенденции выражены в одинаковой степени. Но в целом о независимом правосудии даже в его убогом буржуазном понимании можно просто забыть, где бы вы ни находились - в России или США, на Украине или во Франции.
Добро пожаловать в говорильню
Слово парламент, как известно, происходит от французского глагола parler - говорить. Потому-то многие и называют презрительно законодательные учреждения говорильней. И сегодня это как нельзя справедливо, какую бы из старых демократических стран мы ни взяли. Начнём с того, что покажем, что же делает парламент самостоятельной политической силой.
В первую очередь, относительно тесная связь с массами. Для этого нужно широкое и прозрачное избирательное право, а также партийная система для того, чтобы рядовые избиратели выступали организованно. Казалось бы, внешне всё это у нас есть и в лучшем виде: есть настоящие, массовые партии с миллионами членов, активным избирательным правом почти повсеместно пользуются практически все взрослые граждане данной страны. Но тут в дело вступают смежные факторы - буржуазный погром буржуазного же просвещения и раздробление общества на бесчисленное множество меньшинств. Таким образом, даже при самом честном подсчёте голосов, у хозяев жизни всё равно остаются инструменты для продавливания явно враждебных массам решений.
Что касается партий, то подавляющее большинство из них превратились из квази-солидарных структур в банальные корпорации. Ранее партии, даже относительно немассовые, объединяли сторонников некой политической программы, носителей близкого политического интереса. При этом, конечно, любая встроенная в систему партия была также и своего рода корпоративным социальным лифтом. Эта беда не миновала и многие рабочие партии, особенно если они работали легально. Однако, в массовых революционных и прогрессивных партиях солидарность была главной силой, сдерживавшей кумовство, карьеризм и прочую политическую “корпоративную шизу”.
Атомизация общества, тотальный дефицит солидарности окончательно превратил подавляющее большинство партий в корпоративные клиентские структуры. Человек приходит в партию не для того, чтобы найти соратников, а за подачкой, за карьерой и покровительством. Словом, системные партии давно уже утратили функцию связующего звена между массами и властью.
Но это ещё далеко не всё. Есть ещё один момент, без которого некий коллегиальный представителный орган не может быть парламентом. А именно право распоряжаться материальными ресурсами государства. Собственно, именно право принятия бюджета - вот что отличало нормальный парламент от законосовещательной говорильни при монархе или диктаторе.
Меж тем, многие парламенты утратили эту возможность если не де-юре, то де-факто. Проще всего это показать на примере стран Евросоюза, парламенты которых отказались, по Маастрихтскому договору, от многих экономических полномочий в пользу этой структуры. Вот и получается, что Национальному Собранию Франции только и остаётся, что принимать законы о гей-браках (против которых выступали и сами французские геи) и прочей ерунде, не касающейся самого главного - экономики. Даже вне ЕС всё не сильно лучше. Глобализация сделала своё дело и немалая часть национальных богатств находится в недосягаемости от национальных государств. Транснациональные корпорации, хоть и имеют формальный порт приписки, прячут награбленное в оффшорах и мы всё ещё ломаем голову, как их оттуда достать.
Но самое главное в другом - бюджет из средства исполнения обязательств государства перед обществом окончательно превратился в личный карман нанимающей правительство олигархии. Хорошо отработанный механизм приватизации прибыли и социализации издержек через госкорпорации и “государственные услуги” от органов власти, используется для того, чтобы ещё раз обчистить карман рядового обывателя. Словом, финансовый суверенитет национальных государств всё больше становится фикцией. А с ним, понятное дело, и финансовые полномочия парламента как автономного органа власти. Всё это вполне вписывается в процесс разложения института национального суверенитета, о котором мы говорили в начале нашего материала. Загибаем последний палец - парламент как институт мёртв и его давно пора хоронить.
Таким образом получается, что система разделения властей утратила свои функции и тихо сдохла. И в каждом аспекте решающим фактором оказывалось отстранение масс от работы буржуазно-демократических институтов. Не менее важно и то, что упадок и смерть разделения властей тесно переплетены с разложением других ключевых элементов буржуазной демократии - суверенитетом нации и просвещением. Нашему врачу только и остаётся, что констатировать смерть и поставить свою подпись под заключением. Но, увы, на этом наше повествование не заканчивается.
Жизнь после смерти?
Казалось бы, буржуазия, использовав массы в своих интересах, добилась своих целей. Можно спеть отходную по буржуазной демократии и тихо её похоронить. Но наши противники не спешат объявлять буржуазную демократию умершей, наоборот стараются подрумянить этот труп и заставить его подавать признаки жизни. Этому помогает ещё и то, что отдельные органы этой громадины ещё сохранили некоторые жизненные функции. Что ж, в случае с человеком многие трупные процессы потому и происходят, что клетки и целые органы нашего организма не умирают одномоментно. Есть, например, такое явление - аутолиз, то есть самопереваривание. И, опять же, напомним, что история движется неравномерно и кое-где на периферии буржуазная демократия ещё не отбросила коньки.
Вот некоторые и думают: давайте введём в России или где-нибудь ещё в Европе элементы “демократии участия”, как в Венесуэле, и всё будет хорошо. И никто даже не задумывается - в отсталой, периферийной Венесуэле, где ещё сильны колониальные и докапиталистические пережитки, буржуазная демократия ещё не решила всех задач и, потому, скорее жива, чем мертва. Хотя и там её институты уже работают с большим скрипом, что и подтверждают эксперименты с “демократией участия”. Но одно дело - пересадить живой орган дряхлому старику, а другое - пытаться сделать это с трупом.
Что ж, обращение к “демократии участия” - далеко не единственный возможный метод политической некромантии. Если обычный труп, чтобы он дрыгал ногами, бьют током, то труп буржуазной демократии пытаются гальванизировать, используя бунты атомизированных масс. Вот, смотрите, демократия лежит на смертном одре, но мы как жахнем по ней хорошим таким майданом и она встанет и будем плясать, как молодка. Главное в этом нехитром искусстве - создавая иллюзию активного участия масс, сохранять их в максимально дезорганизованном, а значит, и пассивном состоянии. На Украине это получилось, хотя и не без сопротивления, в Белоруссии - может и не получится..
Ещё один приём политической некромантии - обращение к неформальным, часто чуждым классической буржуазной демократии, институтам. Это и субкультуры, и рабочее и социальное движение. Строго говоря, латиноамериканский вариант “демократии участия” включает в себя и такие меры.
Корни этого тёмного искусства лежат в далеком прошлом. Ведь не секрет, что массовые политические партии современного типа - это во многом продукт классовой борьбы пролетариата. К концу 20 века даже самые правые и чуждые популизму массовые партии неизбежно использовали организационные наработки рабочего движения, систематизированные Лениным в учении о “партии нового типа”. Так что как минимум континентальная европейская модель буржуазной демократии обязана своим формированием именно рабочему движению. То же, что его плоды использовала буржуазия, не всегда вина, а чаще - беда пролетариата.
Разлагающийся труп сильно меняется в лице, даже если санитары не забыли сделать так называемый макияж трупа. В случае с буржуазной демократией, такие изменения тоже налицо. Поэтому господа-идеологи не могут уже более опираться на классический образ буржуазной демократии в цвете лет. Нужно подсунуть массам что-то другое.
Из классического образа буржуазной демократии неуклонно исключают большинство. Дескать решение большинства - это не демократия, а насилие над меньшинством. Демократия же это когда все меньшинства согласны и никого не обидели. Тем более, что большинства никакого, собственно и нет. Увы, но находятся много тех, кто признаёт в этом Лжедмитрии настоящую буржуазную демократию.
В целом мы видим, что буржуазной политике массы, как активный участник, более не нужны. Можно даже сказать радикальнее: нынешнему правящему классу не нужна политика как таковая. Просто потому, что без активного и сознательного действия масс мы получаем лишь имитацию политики. Приобщение к ней является формой отчуждения от настоящей политики. И чем серьёзнее человек воспринимает эту иллюзию, тем сильнее отчуждение. В этом плане апатичное “быдло”, сидящее по домам во время очередной избирательной кампании, демонстрирует даже больше ума и сознательности, чем публика, копротивляющаяся за честные выборы. И это аргумент не столько в пользу первых, сколько против вторых.
Буржуазный абсолютизм и пролетарская демократия
Теперь давайте сбросим пелену иллюзий и посмотрим, что скрывается за имитацией буржуазной демократии. В обществе остаются только две силы: буржуазный абсолютизм и пролетарская демократия. Первый по праву сильного использует элементы второй для того, чтобы продолжать имитацию буржуазной демократии. От молодого, растущего организма отрубают куски и пришивают их к давно остывшему трупу. Может быть, пора покончить с этими экспериментами в духе доктора Менгеле.
Но для того, чтобы лучше разобраться в ситуации, нужно понять - что за зверь такой этот буржуазный абсолютизм. В чём заключается абсолютизм? А в том, что буржуазия полностью переварила некогда захваченные ею политические и идеологические институты и стремится лишь законсервировать их в текущем состоянии. Вот он, такой желанный конец истории, который провозгласил Фрэнсис Фукуяма.
Но давайте немного раскроем этот момент. Начнём с того, что произошла полная конвергенция между классом капиталистов и государственной бюрократией. На этом фоне попытки некоторых деятелей, например Василия Колташова, выделить высшую бюрократию в отдельный, противостоящий капиталистической олигархии класс выглядит, как минимум, смешно. Даже в бывших соцстранах бюрократия ведёт себя как рыночный игрок, в тесной сцепке с олигархическим капиталом. С другой стороны, частные корпорации обросли собственной бюрократией, повадки которой едва ли можно отличить от таковых у государственных чиновников.
Во-вторых, изменилась и сама природа деятельности государственных управленцев - они стали не служить, а оказывать услуги. Это одновременно и откат назад, и шаг вперёд. Так, когда феодальный абсолютизм только создавал свой государственный аппарат, привлекал к нему молодую буржуазию. В частности, налоговые откупы той эпохи можно считать дальним предком концепции государственных и социальных услуг.
В третьих, смерть национального суверенитета сделала сувереном саму буржуазию в лице её олигархической верхушки. Государственная власть всё более теряет публичный характер и становится открыто частной. Это, естественно, не значит, что прежде буржуазно-демократические режимы не были, в конечном счёте, диктатурой буржуазии. Просто то, что у буржуазной демократии на уме, у буржуазного абсолютизма - на языке.
И, наконец, буржуазия уже давно покончила с эгалитаризмом даже на уровне риторики. Своё право на богатство и власть она уже без стеснения обосновывает биологическими причинами и правом сильного. Миф о self made man настолько потускнел, что даже очень глупые буржуазные идеологи стараются обращаться к нему пореже. Наоборот, всё чаще появляются призывы: холопы, не стремитесь к богатству и власти, это тяжкое бремя. Посмотрите, мол, как богатым тяжело живётся. Не то что вам, лодырям.
Как и в случае с абсолютизмом феодальным, его современный аналог держится усилиями не одного только правящего класса, но и известной части угнетённого.А именно миллионов относительно привилегированных наёмных работников: мелких чиновников и менеджеров, журналистов, программистов и полицейских. Более того, существует и промежуточная мелкобуржуазная прослойка, то, что так любят называть средним классом. Ещё недавно идейный мейнстрим облизывал его как опору демократии. На самом же деле средний класс, с его мутным экономическим положением и социальными иллюзиями - был и остаётся опорой буржуазного абсолютизма.
По сути дела речь идёт о новом издании фашизма. В отличие от первой генерации фашизма, его потомок уже не столь нуждается в национализме и не направляет своё оружие против буржуазной демократии. Спрашивается, зачем окончательно закапывать в землю такой полезный труп? Пришедшие на смену павшей Римской Империи варварские короли ведь тоже не спешили демонтировать римские институты. Что уж говорить о Священной Римской Империи, чей политический труп использовали без малого три века для того, чтобы не допустить настоящего объединения Германии.
Меж тем, в плане реализации принципов корпоративизма нынешние хозяева жизни даже превзошли своего учителя Муссолини. Корпорации стали стержнем организации общества. Государство же стало лишь одной из них, причём далеко не самой могущественной. Подумаешь, какое-то там государство с его бюджетом! Берите выше, Дуче.
Однако для того, чтобы удержать власть в условиях нарастания общественных противоречий, капиталисты вынуждены искусственно поддерживать признаки жизни в трупе убитой ими буржуазной демократии. Как - мы уже объяснили в предыдущей главе. Однако используя чуждые себе институты для “оживления” трупа буржуазной демократии, правящий класс неизбежно выхолащивает их.
В отсутствии организованного противодействия угнетённого класса даже эту проблему правящий класс обращает себе на пользу. Смотрите, дескать, люди - все ваши забастовки, профсоюзы и референдумы - это чушь собачья, ничего от них не меняется. Полюбуйтесь, как ваши вожди пролезают в элиты и расходитесь по домам. Что ж, как писал ещё великий баснописец Крылов: “Беда, коль пироги начнет печи сапожник”. В правильных руках и в правильных целях институты солидарности отлично работают, даже несмотря на огромное превосходство капиталистов в материальных ресурсах. То, что свидетельств этому пока мало - проблема не ложности теории, а недостатка практики.
Что ж, буржуазия пока что довольно умело использует в своих интересах труп буржуазной демократии, старательно скрывая факт её смерти. Если мы хотим получить клок шерсти с этой паршивой овцы, мы должны делать ровно обратное. Мы должны на каждом шагу показывать, что король - не только голый, но ещё и мёртвый. Не обязательно это делать с помощью прямого отрицания. Можно действовать хитрее - с помощью стёба, прикидываясь дураками, аки бравый солдат Швейк. В любом случае, чем быстрее левые перестанут насиловать труп буржуазной демократии, тем лучше будет для всех, кроме буржуазии. Естественно, что отговорить многих от этого занятия будет сложно - что поделать, привычка.
Есть и более важная и масштабная конструктивная задача - собрать в кулак все сохранившиеся институты пролетарской демократии: независимые профсоюзы и социальные движения, локальные и глобальные сети солидарности, прогрессивную науку и искусство, которым тесно в буржуазном загоне. Из них мы должны создать мощную, независимую силу, которая не будет идти на поклон к любой из борющихся за место у кормушки буржуазных группировок. Только такая сила способна собрать стёртое в людскую пыль большинство и вернуть униженным подданным буржуазного абсолютизма их достоинство человека и гражданина. Многим это требование кажется теоретически очевидным, однако как только дело доходит до практики, эта очевидность куда-то исчезает за ворохом нюансов и оговорочек.