Церковь постмодернизма. Часть 2

Духовность как прибавочная стоимость

В некоторых своих материалах мы набрасывали концепцию “духовности” как особой формы прибавочной стоимости. В этом контексте мы обращались к материальной стороне религиозного культа - обрядам и культовым предметам. В том числе и на самом примитивном примере: кулич может стоить бешеные деньги, а за его освящение с верующих требуют отдельную мзду. Его секуляризованная версия - “кекс майский” стоит много дешевле, при одинаковой рецептуре и технологии производства.

Но наценка за “духовность” уже давно не составляет монополии религиозного культа в узком смысле слова. Светский рынок уже вполне освоил производство обременённых “духовностью” товаров. Это и брендовые тряпки, и “органическая” еда, и предметы “ручного” изготовления, и даже “честные” товары. Любое идеальное свойство некоего блага, прямо не связанное с его потребительскими качествами, может стать источником дополнительной прибыли. Даже если декларируется обратная цель - сделать продукт более доступным, освободив его от рыночной мишуры.

Но впереди планеты всей оказалось “современное искусство”, которое научилось изготавливать практически дистиллированную духовность. Конечно, равно как и этиловый спирт в наших условиях не может быть чище 96 градусов, так и даже самый абстрактный арт-объект не может обойтись без связи с бренным материальным миром. Даже если этим объектом являются пустые участки стены в арт-галерее, уже упоминавшиеся выше.

Однако количественное соотношение между материальной и “духовной” ценностью настолько изменилось в пользу последнего, что первую можно считать пренебрежимо малой. Ритуальные объекты, почитаемые в традиционных религиях, как ни крути, гораздо больше отягощены земным содержанием. И дело не только в том, что те же мощи святых заключаются в золотую раку и снабжаются соответствующей квази-исторической легендой. Куда важнее другое - от них ожидают вполне материальных по своему содержанию чудес: удачи в ведении дел и излечения от ран и болезней, защиты от природных и социальных бедствий и счастья в личной жизни. Заключённая в мощах божественная благодать неисправимо отягощена сугубо материальными устремлениями верующих.

Современный же арт-объект сообщает созерцающему его лицу лишь сугубо идеальные блага, а именно иллюзию социального статуса. Именно это и даёт возможность завышать его стоимость на рынке едва ли не до бесконечности. Кроме того, “современный” художник обладает более широкими возможностями для наделения эстетической ценностью предметов окружающего его мира, чем иконописец или “открывший” очередные мощи святых церковный иерарх. Свобода, с которой дельцы от арт-рынка навязывают нам свои сомнительные ценности, и не снилась попам, создавшим культ той же Матроны Московской. Всё-таки любой относительно здравомыслящий верующий может усомниться, что у святой были десятки рук и три головы. Ведь святой - это всего лишь человек, а мощи - лишь части его бренного тела. Химеры, которые могут создавать “современные художники”, не привиделись бы Иерониму Босху в его самых диких кошмарах.

Естественно, что свобода, о которой мы говорим - это лишь отражение рабства художника перед капиталом, который охотно оплачивает все акты насилия над реальностью. Хотя бы потому, что настоящий источник произвола - даже не фантазия прикормленного рынком бездаря, а диктат арт-бизнеса, озабоченного прежде всего своей прибылью. Если бы тонны бездарной мазни не приносили прибыли, их создатели были бы никому не нужны. Таким образом, не только целевая аудитория “современного искусства” тешит себя иллюзиями, но и сами его создатели - тоже. Они мнят себя свободными творцами, называя старых художников-реалистов ремесленниками.

На деле же свою истинную свободу творчества они обменяли на служение произволу чуждой всякому творчеству социальной силы. В этом плане вполне естественно стремление многих художников поумнее перейти в другую категорию - галеристов, кураторов и так далее. Ведь здесь наши герои уже сами становятся более активными соучастниками дележа большого пирога, а не только объектами эксплуатации. Ровно также вполне естественно стремление деятелей шоу-бизнеса обзавестись более надёжными материальными активами: ресторанами и модными брендами, акциями корпораций и недвижимостью.

Атомизация общества и корпоративизм

Мы уже обмолвились, что рынок, священная корова постмодернистов, - корпоративная структура. Более того, абсолютизация индивидов и меньшинств и отрицание самого права большинства на существование также предполагает корпоративный, иерархический идеал общественного устройства. И здесь не помешает вспомнить ещё один христианский догмат - человек есть орудие в руках господа. В этом плане то же католичество, признающее за человеком ограниченную свободу воли, слишком обременено языческим наследием. Православие и, особенно, кальвинизм и ислам куда ближе к идеалу вещного отношения бога к человеку.

Постмодернизм же идёт ещё дальше. Коль скоро, человек человеку - бог, то отношение к другому человеку как к вещи - вполне законно и даже единственно верно. В любом случае, такие отношения исключают какую бы то ни было солидарность. Ведь последняя основана на равенстве сторон и понимании общего интереса. А у вещи никаких собственных интересов быть не может. Более того, другой человек для правоверного постмодерниста не просто вещь - вполне осязаемая и понятная, а вещь в себе, чёрный ящик. То есть нечто абсолютно чуждое и объективно непостижимое. И без того небесспорную обывательскую премудрость “чужая душа - потёмки” постмодернизм возвёл в абсолют.

Собственно, никакого противоречия между вещным и религиозным отношением к другому человеку нет. Это две стороны одной медали, равно отрицающие равные, солидарные отношения. Обожествление и овеществление идеально отражают две совершенно приземлённые вещи - подчинение более сильному и эксплуатацию более слабого. В этом плане постмодернистская этика - лишь рафинированный вариант блатных понятий и прочих корпоративных этических институтов.

Хороший, годный постмодернист обязан иметь не только священных коров, но и козлов отпущения. Так называемый “радикальный феминизм” жить не может без образа мужчины как вечного и безусловного насильника и эксплуататора. Профессиональные защитники ЛГБТ не могут без жупела гомофобии (даже там, где её реально нет) или образа скучных, ущербных, реакционных натуралов.

Но гораздо важнее другое - любая священная корова становится неизбежно коровой дойной. Если снять всю шелуху религиозной лести с профессиональных защитников меньшинств, сами меньшинства интересуют их не как носители некоего самостоятельного интереса, а как объект социальной манипуляции.

В этом плане нет примера более вопиющего, чем история с принятием закона о гей-браках во Франции. Этому мероприятию активно способствовали профессиональные ЛГБТ-лоббисты(многие из которых вполне себе натуралы), но противились - в числе прочих - и сами французские голубые и лесбиянки. Ведь принятие этого закона осложнило или, как минимум, не улучшило их положение. До его принятия однополые пары наслаждались тем, что могут обойтись без груза формальных обязательств, которые налагает полноценный брак. Ведь у них есть “социальное партнёрство” - вполне законная форма отношений, к которой охотно прибегают и натуралы.

С другой стороны, необходимость во враге, в символическом или вполне реальном козле отпущения, увековечивает и обожествляет в корпоративном сознании этого самого врага. Христианство жить не может без Сатаны и Антихриста.

При этом, если рафинированные теологи неизменно ставили Дьявола ниже Бога, то в народном религиозном сознании это часто были равные силы. Не случайно французский историк-медиевист Жак Ле Гофф назвал сознание рядового средневекового христианина манихейским. Но официальная церковь признать и принять такой взгляд не могла, ведь само по себе манихейство было конкурирующей религией (оно даже успело побывать государственной религией в одном единственном государстве - Уйгурском каганате), а производные от него ереси вроде катаров и богумилов - весьма опасным внутренним врагом.

Ровно так же, как и христианство, постмодернизм жить не может без своего дьявола. Постмодернистский художник не может состояться, если он не пнёт “скучных и пошлых реалистов”. Обратное, к слову, неверно. Просто потому, что художник-реалист вполне самодостаточен без мазни постмодернистов. И если бы последние не вели себя так агрессивно, он мог бы и вовсе не обращать на них внимания.

Профессиональный борец за права меньшинств, тем более, не может без образа врага. При этом враг тем страшнее, чем менее серьёзным делом занимается наш борцун. В этом плане поучительно сравнить господствующие в Европе извращённые формы феминизма с феминизмом в том же Курдистане. Бедные курдские феминистки, видимо, настолько ужаснулись своим европейским коллегам, что даже придумали отдельный термин, звучащий по-русски примерно как “женология”. Плодить сущности - дело не самое полезное, но их можно понять.

И если в старушке-Европе и в Штатах мужчина часто изображается как страшный Бармалей, то у курдянок такого образа нет. Хотя на деле обычная европейская женщина гораздо реже встречается с насилием и унижением со стороны мужчины, чем женщина на Ближнем Востоке. Присутствие под боком настоящих, а не выдуманных “мужских шовинистических свиней” в лице исламистов заставляет курдянок браться за оружие. Просто потому, что иначе есть реальная перспектива погибнуть, попасть в рабство или быть изнасилованной. Учитывая всё большее скатывание нашей необъятной родины в средневековье, “курдский” феминизм нам подходит куда больше “западного”.

В любом случае, мироощущение человека постмодерна очень похоже на средневековое - сверху бог, снизу дьявол, а твоё место в положенной тебе от века мелкой, противопоставленной другим корпорации. В его сознании уничтожено не только понятие общего интереса(ведь это - авторитарный дискурс, то есть богомерзкая ересь), но и размыто понятие собственного интереса. Есть лишь узкогрупповая идентичность, которая чаще всего описывается через отрицание. В христианской теологии такой метод называется апофатическим. Дескать, раз мы не знаем, что такое есть Бог, мы можем попробовать описать через то, чем он не является.

Ровно так же постмодернист не может описать себя иначе как апофатически. Я женщина - потому что я не мужчина. Я - ЛГБТ - потому, что я не натурал. Я абстрактный художник - потому что я не реалист. И так далее. С точки зрения нашей концепции, противопоставляющей ложное корпоративное единство истинной солидарности, всё предельно просто - в основе корпоративной структуры нет общего ясно понятого интереса. Вместе же её часто удерживает враждебность другим корпорациям, уравновешивающая страх, ненависть и недоверие, существующее внутри. Ведь для каждого члена корпорации его собрат - либо начальник, либо подчинённый, либо бог, либо инструмент.

Однако гораздо важнее не то, что сами постмодернисты думают о себе и других, а то, в какие действительные отношения они встроены. Постмодернизм как идеология обслуживает и оформляет целую систему социальных структур, главная задача которых - вытеснять из общества здоровые формы солидарной социальной борьбы, подменяя их собой. Именно это и объединяет евролевые секты и жирные фонды, лоббистские структуры и мелкие НКО, клянчащие гранты от государства и бизнеса. Вместе они воспроизводят дробление общества на мелкие, бессильные меньшинства, препятствуют консолидации угнетённых в активное большинство.

Конечно, далеко не евролевые придумали и создали левое сектантство, но их вклад в его современную генерацию весьма весом. Этому способствовал не только отрыв этих организаций от массового рабочего и социального движения, а также других форм солидарной самоорганизации. Внедряясь в профсоюзы и социальные движения, эти дамы и господа привносили туда корпоративную замкнутость и “клиентский” подход, который неустанно критикуют профсоюзники здорового человека.

Не менее важно и то, что постмодернистская идеология - путаная и эзотеричная, буквально требовала вертикального, корпоративного подхода в организационной работе. Есть гуру и посвящённые, а остальные - быдло, интересами которых можно при случае подтереться. При этом внутренняя противоречивость постмодернистской идеологии оказывается в таком случае только преимуществом - любой свой шаг можно, при желании, обосновать, сохраняя хорошую мину при плохой игре.

Капитуляция творца и новое мракобесие

В мире, где обожествлено неравенство, где вертикальные отношения власти и подчинения - это аксиома, нет места творцу, то есть самостоятельному субъекту. Вместо него - пешка в шахматной игре Бога и Сатаны, личность, распылённая между десятками корпоративных идентичностей. Если феодализм дробил власть и собственность, то постмодернист воспроизводит феодальную раздробленность внутри одной личности. И это вполне понятно - ведь личность это ансамбль социальных связей. Корпоративное же общество стремится изолировать эти связи друг от друга. В результате, за вереницей частных идентичностей теряются восприятие себя как члена более крупных групп: нации, класса и человечества. Что касается нации, то собаке - собачья смерть, но утрата живой связи со своим классом и всем человечеством превращает человека в ветром колеблемый тростник.

Что ж, многие могут не принимать марксистскую концепцию личности, которая неотделима от социальных связей. Но в нашем вопросе мы можем даже без неё обойтись, ведь постмодернизм унижает творческое начало в человеке не только косвенно, но и прямо. Ничего нового уже нельзя создать, а значит, можно только играть с чужими образами - вот кредо постмодернизма в искусстве.

Меж тем, такой подход к искусству по сути уничтожает творца, низводя его до уровня компилятора и даже ниже. Такому, с позволения сказать, искусству не нужен полноценный художник или даже хороший ремесленник. Тем более, что с точки зрения воинствующего постмодерниста художник-реалист - это и есть бездуховный ремесленник, тупо копирующий скучную действительность. То ли дело наглый бездарь, умственно-отсталый ребёнок, свинья или даже улитка - вот это настоящие художники. Абсурдность таких претензий отлично показана не только в работах марксиста Григория Завалько, но и существенно более сдержанном и академичном учебнике по эстетике Юрия Борева.

Как верно выразился Завалько: делая из свиньи художника, мы не поднимаем её на уровень человека, а заставляем человека встать на четвереньки. И тут не к ночи вспоминается классическое определение просвещения от Иммануила Канта и выводимое из него же понятие мракобесия. Не поленимся процитировать пассаж из одной из старых статей автора аж на “Вестнике Бури”.

“Просвещение, по его словам, учит нас пользоваться собственным разумом, опираться на собственные силы и брать на себя ответственность за происходящее. Именно в этом и заключается выход человека и человечества из состояния несовершеннолетия. Для этого же Просвещение считает необходимым распространение знания среди всех без исключения людей.

Пойдём от противного: мракобесие учит нас отказываться от собственного разума, уповать на чуждые нам внешние силы и отказываться от личной ответственности за происходящее. Оно хочет оставить человека и человечество навеки в состоянии младенчества. И, естественно, для этого нужно ограничить распространение знания среди большинства.”

Отказ человека от разума и активного творчества неразрывно связаны друг с другом. Ведь разум - это необходимый атрибут человека, без которого он ничем не превосходит других животных, а творчество в полном смысле слова - способность исключительно человеческая. Предавая проклятию и разум, и подлинное творчество, постмодернизм прославляет низведение человека до животного и даже вещи. Свобода, которую даёт человеку разум, в его кривом зеркале предстаёт как рабство перед “авторитарным дискурсом”, истинное же творчество подменяется компиляторством, вандализмом и просто потреблением.

Это ещё раз показывает, что главная объективная функция постмодернизма - прославлять, прикрывать и оправдывать капиталистическую эксплуатацию и её самые уродливые продукты. В сфере искусства постмодернистская идеология благословляет самую дикую спекуляцию, помогая фактически через арт-рынок отмывать грязные деньги.

В области социальных отношений постмодернизм увековечивает и даже прославляет атомизацию общества, ибо человек человеку бог. Культ меньшинств вносит важный вклад в формирование корпоративной модели общества, в котором солидарность по максимуму выхолощена. Ведь солидарность стремится к расширению связей, к созданию действенного большинства. Но именно большинство постмодернизмом предаётся наибольшему проклятию.

Многих, конечно, может сбить с толку, что идейные истоки постмодернизма лежат в самых разных учениях и традициях, не исключая и даже марксистскую. Поэтому может показаться, что никакого постмодернизма как такового нет, и автор лишь сконструировал себе врага. Однако, при всём различии корней разных элементов постмодернизма, вместе они образуют вполне цельную систему, выполняющую единую функцию, и выражающую мировоззрение совершенно конкретных социальных групп.

Ведь иначе представители разных, часто враждебных друг другу идейных школ едва ли смогли бы найти общий язык. В том числе и буквально - ведь вокруг постмодернистской идеологии сформировался свой новояз, весьма удобный для схоластических мудрствований и демагогических манёвров. Ничто так хорошо не объединяет, как общий интерес. И здесь он заключается в том, что вчерашняя революционная и прогрессивная буржуазная интеллигенция обратилась в новое сословие жрецов.

При этом, было сделано буквально всё, чтобы остальные не заметили произошедшего: прогрессистская и даже революционная риторика была использована для того, чтобы обосновать самый дремучий консерватизм. И многим потребовались годы для того, чтобы вскрыть этот факт. К слову, автор этой статьи сделал это далеко не первым, и лишь следует дороге, проторенной ещё Аланом Сокалом и Жаном Брикмоном. Главная задача этого текста была в другом - показать глубинное сходство постмодернизма с привычными нам религиями - организационное, методологическое и мировоззренческое. Будем надеятся, что это вышло мало-мальски убедительно.