«Стихи рождаются из эмоций»: Степан Давыдов о творчестве и учёбе по специальности «Литературное творчество»
По-моему, разрыв между словом и человеком должен вызывать недоумение. Я всегда считал, что лирика (как и любое искусство) — это не отдельная сфера, а неотъемлемая часть существования человека, как бы высшее измерение личности, которое тем не менее проявляется в едином для всех бытии. В связи с этим, например, лирика постмодернизма для меня явление загадочное, потому что в настоящих стихах, на мой взгляд, слова обязательно озвучены голосом, рождающимся в самых недрах человеческой природы, а постмодернизм — это игра с пустым знаком.
Свои произведения я всегда создавал с надеждой на прижизненный диалог; бывало, я даже чувствовал, что не готов пустить свои стихи по течению культуры — оно, конечно, их подхватит и без спросу, но я вовсе не к этому стремлюсь в минуты создания, а, наверное, даже наоборот. Пожалуй, в этом сказывается некоторая безыдейность нашей эпохи, когда только и хочется, что жить в полной мере — во всех измерениях — здесь и сейчас.
Один из самых сложных вопросов, касающихся собственного творчества, — это вопрос эстетики. Во многом потому, что эстетика того или иного автора определяется уже постфактум, т. е. когда его творчество оторвалось от создателя и на него смотрят со стороны, пытаясь реконструировать его мирообраз, его мирочувствование. Но всё-таки какие-то основные тенденции в своём творчестве я могу наметить. Эстетика, если идти от исконного значения слова, — это чувственное восприятие мира и основанное на этом воспроизведение его в творчестве. Как я чувствую мир? Если мы будем проводить параллели с тем же постмодернизмом, то, с моей точки зрения, в мире всё-таки присутствует определённая иерархия, и ценностная, и бытийная, что находит отражение в моих произведениях.
Не умирает ли творчество оттого, что мы рефлексируем над ним? И да, и нет. Для меня текст — это ещё не произведение, это та стихия, в которую мы окунаемся с головой, чтобы выйти оттуда самими собой. Мы пробираемся сквозь чащу смыслов, сквозь знаки, которые, благодаря опыту культуры, уже нагружены априорным значением, и пытаемся выйти на свет, но теперь в художественной ипостаси. Это очень трудно, потому что, вопреки распространённому мнению о том, что творчество — это свобода, я считаю, что творчество — это всё-таки компромисс, компромисс с языковой стихией, это та золотая середина между самим собой и тем, что существует в языке, ведь, как известно, язык — это картина мира, дом бытия и т. п. Поэтому очень важно выбрать собственную творческую траекторию, чтобы не погрязнуть в форме, как я иногда говорю о себе, и чтобы не раскрепощать поэтическую речь до такой степени, что её не отличишь от заурядной, повседневной: творчество — это всегда что-то особенное.
Любителей литературы не перестаёт интересовать психотерапевтическая функция творчества. Я с такой целью прибегал к поэзии в самом начале своего творческого пути, но такой подход чреват некоторой несдержанностью, неаккуратностью — ты просто конструируешь мир, для того чтобы в него бежать, вряд ли задумываясь при этом, как твои построения будут считаны и оценены. В лирике же проблема читательского восприятия стоит особенно остро, потому что этот род литературы предполагает самый личный отклик. Здесь нужно стремиться как к полноте выражения, так и к тому, чтобы быть понятым, а в искусстве это достижимо только путём приобщения реципиента к прекрасному.
Стихи рождаются из эмоций. Наверное, эмоция — это понятие очень затёртое, потому что в современном мире мы гоняемся за эмоциями, желая разгрузить свою психику и отдохнуть от рутины. Мне кажется, этого мало: лирическая эмоция должна быть достойной того, чтобы стать вехой внутренней биографии, привести к личному философскому открытию. Но любая эмоция — вещь быстрая, мимолётная — её нужно ухватить. Неслучайно Марина Цветаева говорила, что гений — это «высшая степень душевной разъятости и высшая — собранности».
Возможна ли у талантливого поэта ситуация, когда ему не о чем писать? Я считаю, возможна, потому что здесь дело случая, ведь лирический импульс исходит не от головы, а из чего-то подсознательного. И если в тот или иной момент этого импульса у автора не возникло, то он не сможет создать ничего подлинного, даже обладая хорошими навыками и знанием литературной теории. Но если долго ничего не пишется само, то как преодолеть такой кризис? Скажу громко и просто: жить. Потому что жизнь — это то, из чего вырастает лирика.
На сегодняшний день человечеством накоплен гигантский культурный опыт, и тот импульс, который в античности отделил сольную мелику (лирическая поэзия древних греков, предназначенная для распевания сольно. – Ред.) от хора, уже не может существовать в отрыве от прецедентов. Постоянно идёт процесс самоидентификации: ты себя к кому-то начинаешь относить, как только ты ступаешь на творческую стезю, т. е. как только ты свой импульс выдаёшь наружу, тебе приходится себя к кому-то причислить. Я думаю, что здесь необходимо соблюдать строгий баланс между тем, насколько ты работаешь в угоду своему художническому образу, амплуа — и насколько ты остаёшься верен своему нутру.
В современном литературоведении бытует разграничение таких понятий, как «писатель» и «пишущий», основанное на том, что «писатель» якобы призван сказать поистине новое слово, тогда как «пишущий» может лишь стремиться к этому. По-моему, если судить подобным образом о современных авторах, то появляется риск удариться в дешёвое мифотворчество, ведь «писатель», как и «поэт», — это своего рода ярлыки, особенно в окололитературных кругах. Мне кажется, что всякого ныне здравствующего автора лучше называть именно «пишущим», но «пишущим человеком» — во имя того, чтобы не идти вслед за расчеловечиванием, которое нам чуть ли не навязывается текущим состоянием мира и завладевает всё большим числом умов, подчас вовсе не безнадёжных. Всегда нужно помнить, что пишет — человек, пишет — для человека.
Решая поступить на «Литературное творчество», ждать чудес не стоит. Это связано, прежде всего, с тем, что научить писать, как известно, нельзя. Но дело также и в том, что обилие информации, в частности — громадное количество контекстов, в которых предстаёт феномен творчества на филологическом факультете, способно обескуражить начинающего автора. Он уже приблизился к выбору своей творческой траектории, а здесь его буквально вынуждают глядеть на себя со стороны, вернее, с самых разных сторон. Поэтому жизненно важно во всём этом не раствориться, не смешаться с чужим. Но при достаточной выдержке, при способности к честной рефлексии значительная доля полученных знаний окажется очень полезной. Здесь главное — никогда не забывать себя: всё, что становится известно, обдумывать и примерять на себя, отбрасывая ненужное.
Конечно, одно название «Литературного творчества» звучит заманчиво, но, признаюсь, у меня и перед поступлением не было иллюзий по поводу этого направления. А к пятому курсу я окончательно убедился, что оно — целиком в пределах обычной образовательной системы; однако ту нишу, которую я в ней занимаю, я считаю для себя лучшей из возможных. Впрочем, пороков системы как таковой из университетской действительности тоже не выкинешь: придётся, например, привыкнуть к мысли, что далеко не все хотят вступать с тобой в диалог — не только в творческий, но и просто в человеческий. Учёба здесь — это такой же поиск близких по духу людей, такая же напряжённая внутренняя работа, наконец, такая же ответственность, которых требует и обыденная жизнь.
Материалы о студентах и выпускниках «Литературного творчества», подобранные специально для вас 💜
◽ Бросить московский вуз и приехать учиться в Томск на писателя: интервью с Михаилом Родионовым
◽ Как студенты-филологи создали проект, продвигающий сибирских авторов