«Нашли… Погиб»
Да! Спасатели радуются. Радуются, когда слышат в лесу отклик потерявшегося. Радуются, когда раздается звонок координатора: «Отбой, нашли, жив». Радуются, когда в шквал заявок эти заявки быстро закрываются – одни сами смогли выйти из леса, кто-то встретил добрых людей и с их помощью вышел, кого-то по телефону вывели. Мужчины, женщины, старики, дети возвращаются домой. Иногда не сразу, порой через несколько дней, но возвращаются. Об этом можно рассказать. Это радость.
Да! Спасатели не рассказывают о своих чувствах, когда итог поиска печален. Да! Спасатели находят тела. Увы. Рядом с корзинами, без корзин, в болоте, в оврагах, под елочками, у полотна железной дороги, на дороге… Очем они думают в этот момент, что чувствуют, остается «за кадром». Не говорят об этом спасатели. Между собой, может, и обсудят, или молча посмотрят друг на друга. Губу, может, закусят или зубами скрипнут. О таком не очень-то хочется рассказывать. Немногословно скажут: «Найдено тело», — и потом этот случай грустно вклинивается в статистику сухим «Поиск завершен. Подробности в закрытой части».
Да! У спасателей есть свои занозы. Свои поиски, которые пробивают эту наносную «броню равнодушия», или «профессиональный цинизм». Какие-то заставляют возвращаться мыслями к тому поиску снова и снова, пытаясь понять, увидеть… что? Свою ошибку или же то самое трагичное стечение обстоятельств? Крутишь их в голове, порой, до стона, но понимаешь – ничего не изменить. Сейчас точно, да и тогда вряд ли. Какие-то наваливаются тяжестью прямо на месте, где бы ты ни был – в лесу, на работе, вечером дома, в кафе, на вокзале или в машине по дороге к месту поиска. Наваливаются так, что рвет на части, выворачивает наизнанку, и спасатели плачут. Да! Спасатели плачут.
У меня тоже есть два таких поиска. Два поиска из моих пятидесяти трех, которые острым скальпелем вскрыли защитную раковину. Мальчик в январе 2017 года и мужчина в октябре 2019. В 2017 году я была на работе, когда в новостях сказали, что мальчика нашли. Двенадцать дней длился тот поиск. Из них я там была одну ночь и один день. Но почему-то «там» я была постоянно. Мыслями и, видимо, чувствами. И когда в новостях сказали, что найдено тело ребенка, мне пришлось на время уйти с рабочего места. Уйти, потому что в тот момент мир рухнул. Абсолютно незнакомый мне мальчик и его смерть, нелепая, трагичная, разрушили тогда мой мир на время. Разрушили так, что я стояла на улице на ледяном ветру и плакала. Нет. Я ревела. Ревела так, будто оплакивала саму себя. 2017 год был тяжелым по поискам и по их результатам. Сухое «Поиск завершен. Подробнее в закрытой части» и «Поиски прекращены» в тот год звучало часто. Но ни один из поисков того года, да и последующих не могли меня задеть. Я вздыхала, говорила порой: «Чёрт!», порой что-нибудь покрепче, но и только. И так было до октября прошлого года.
В октябре прошлого года было сложно, очень сложно найти группы в лес. И чем глубже в октябрь, тем сложнее. Где-то чуть раньше закончились силы, закончились люди. Они вымотались на длительных предыдущих поисках, которые тогда пошли выматывающей чередой. Год такой был странный по грибам. До декабря… да что там до декабря – до Нового года люди шли в лес. За грибами шли, за клюквой, за елками… После Нового года продолжают идти. Редко, но идут. Кто дорогу сократить, кто не хочет электричку подождать и решает пешком через лес. А к концу октября прошлого года ресурсы исчерпали себя. И не только в нашем отряде. Моя группа там была первая и предпоследняя. Шли дни, ехать было некому. Я рвалась, но одной нельзя. И в какой-то момент я была готова нарушить все правила отряда, как раз когда на месте работала вторая и последняя группа, потому что было… было в ту ночь, когда я там была, что-то, что меня не отпускало, заставляло вспоминать еще раз и снова, и опять. Рассматривать карту того района и ощущать острую необходимость поехать туда проверить одну просеку. Держала эта просека меня, не давала покоя. И вот, сидя в «БургерКинге» на вокзале я набираю номер руководителя поиска и говорю, что я готова прямо сейчас ехать туда, на эту просеку. Он меня слушает, понимает и прерывает разговор коротким: «Сейчас перезвоню». И через несколько минут перезванивает. «Нашли… Погиб». В тот момент мне было абсолютно все равно что подумают окружающие меня люди. Я сдерживала себя, как могла, но я все равно почти кричала, прося прислать точку где его нашли, чтобы понять где была ошибка и была ли она. Почти кричала и ревела. Не так, как зимой 2017 года, по-другому. Но яростно, горько, и, если можно так выразиться, будто сконцентрировано.
Эти два поиска пока что со мной. Мальчик уже немного отдалился, а мужчина еще где-то рядом. Через время он тоже отдалится, оставив после себя послевкусие того почти крика сквозь слезы на вокзале.
Да! Плачут не только спасатели. Плачут врачи, полицейские, пожарные, даже патологоанатомы. Потому что они все – живые люди. И прежде чем спросить их: «А какого хрена?» — может быть, вы случайно вспомните мой рассказ, промолчите, выдохнете и заглянете им в глаза. И где-то в них вы увидите всё то, о чем они не рассказывают, что прячут за ширмой равнодушия и прикрывают тем самым черным юмором, который порой коробит обычных людей. Но помогает всем тем, кто прячется за ширмой продолжать свою работу и продолжать оставаться живыми.
Д. А. Н.