Под пологом пьяного леса

— Завтра утром начнем выпускать животных,— сказал я, выключая свет и
думая о том, что это занятие будет не из приятных…

После этого я занялся попугаями, которых мне с большим трудом удалось
выгнать из клеток. Оказавшись на воле, они расселись на ветках ближайшего
дерева и периодически оглашали воздух оглушительными криками. Как раз в этот момент я услышал пронзительное торжествующее чириканье и, обернувшись, увидел, что Дракула возвращается в лагерь. Я схватил его и снова отнес на болото, но тут же обнаружил, что тигровая выпь с решительным видом быстро приближается к лагерю, тяжело перелетая с ветки на ветку. Отогнав обеих птиц к болоту, я начал выгонять из клеток чернолицего ибиса и кариам. С горя я сделал большую ошибку, выпустив обеих кариам одновременно, и не успел опомниться, как в меня полетели пух и перья, а воздух огласился негодующими криками птиц, стремившихся доказать друг другу свое превосходство. Разняв их при помощи метлы, я отогнал кариам в кусты подальше друг от друга. Разгоряченный, взволнованный и немало возмущенный тем, что птицы не поддерживают меня в моей трудной деятельности, я вдруг заметил, что попугаи, воспользовавшись, случаем, спустились с деревьев и теперь сидят рядком на крышах своих клеток, глядя на меня печальными глазами и дожидаясь, когда я открою дверцы и пущу их домой…

Ленч прошел в хмуром молчании; покончив с едой, мы вернулись в лагерь,
чтобы заняться остальными нашими питомцами. Зрелище, представшее нашим
глазам, было бы чрезвычайно забавным, если бы не было печальным.
В одном углу лагеря Дракула, тигровая выпь и чернолицый ибис ссорились
из-за куска сала, который не доел Пу. Возле груды немытых мисок рыскали
трехпоясные броненосцы, похожие на полчища живых пушечных ядер. Вокруг
опустевших клеток, словно часовые, прохаживались кариамы, а Трясохвостка
возбужденно бегала взад-вперед, напоминая школьную учительницу,
обнаружившую, что весь ее класс прогулял. Попугаи с грустным видом
по-прежнему сидели на крышах клеток; только двое из них, очевидно потеряв
терпение и, не надеясь на то, что я скоро приду, перешли к решительным
действиям, проделали дыру в сетке и таким образом проникли внутрь. Теперь
они сидели на жердочках, смотрели на нас голодными глазами и издавали
своеобразное хриплое ворчание, которым некоторые южноамериканские попугаи выражают свое раздражение. Мы с Джеки сели на ящик, беспомощно глядя на них.
— Ну что с ними делать? — спросила, наконец Джеки.
— Ума не приложу. Оставить их так нельзя, их перебьют, как только мы
уедем отсюда.
— Ты пробовал отогнать их подальше?
— Я перепробовал все способы, кроме ударов палкой по голове. Они
просто не хотят улетать.
Тем временем Дракула отказался от борьбы за кусок сала, предоставив
выпи и ибису улаживать спор между собой, и настойчиво пытался проникнуть в
свою клетку через проволочную сетку, сквозь которую не удалось бы проскочить и колибри.
— Я бы очень хотел,— злорадно сказал я,— чтобы здесь присутствовал
сейчас один из этих слюнтяев.
— Каких слюнтяев?
— Один из этих сентиментальных всезнаек, которые вечно твердят мне,
что жестоко запирать бедных диких животных в маленьких деревянных клетках.
Хотел бы я показать им, как наши лохматые и пернатые братья при первой же возможности торопятся обрести свободу.

Джеральд Даррелл. Под пологом пьяного леса.