Дочь своего отца

- Ты умрёшь, - произносит мой муж, великий хан Хубилай. В его глазах нет гнева, лишь боль и печаль.
Я молчу. Оправданий моим поступкам нет, а мольбы были бы столь же бесполезны, сколь и жалки - мы оба понимали, что он не хочет делать этого, как понимали и то, что сделать это необходимо.
Рано или поздно за свои поступки приходится платить. Как ни старайся - правда сочится из-под старых дверей, запертых на замок из лжи. А я, к тому же, оказалась не слишком хорошей лгуньей.

***
Ночь перед казнью тянется долго. Стоит мне закрыть глаза, как в темноте под веками словно отражения в воде проплывают воспоминания. Баяджин-хатун, знатная персиянка, дочь Масуд-бека. О да, папа, всë это началось с тебя. Как должно быть иначе сложилась бы моя жизнь, будь я твоим сыном. Лишь от того что я родилась женщиной ты подарил меня хану Гуюку, будто ценную вещь, бросив перед тем в темницу мужчину, которого я люблю, не так ли? Родись я мужчиной, ты учил бы меня не послушанию и покорности, а силе и мудрости. Я хотела быть похожей на тебя, тянулась к тебе, но мою любовь ты считал глупостью, в то время как твоя виделась мне жестокостью.

Я училась у тебя решительности. Это она толкнула меня на побег из Бухары с Ходжой Насреддином. О, отец мой, если бы ты только допустил это, на мне не было бы сейчас всего этого серебра и золота. Равно как не ожидала бы я сейчас своей казни. Ты не допустил.

С твоей решительностью я передавала яд хану Гуюку, в надежде что после его смерти меня отошлют обратно домой. Я не раскаиваюсь в этом, как ни в чëм не раскаиваешься ты. В те дни судьба подарила мне встречу с Тумуром-баши - моей путеводной звездой сквозь грядущие годы богатства, благополучия и душевной темноты.

Гуюк умер, но я не получила свободу - вместе с прочим ценным имуществом я досталась его брату Мункэ. Но новому великому хану такое украшение в юрте оказалось не нужно, он передарил меня своему брату Хубилаю. Знаешь, отец, в ту пору меня радовало лишь то, что таким поворотом ты оказался недоволен, ведь положить меня под самого властного монгола тебе было куда выгоднее, чем под его брата, не так ли?

Отец, ты наставлял меня, что за свою жизнь всегда надо бороться до конца. Говорил что потомки твои должны жить, и жить достойно, а не выживать. Когда я признавалась мужу в своих преступлениях, он спрашивал о том, жилось ли мне с ним плохо. О, я жила окружённая богатством и уважением, но что-то самое важное во мне, то, что делало меня Баяджин-хатун, лишь выживало. Я научилась прятать свои чувства, почти запретила себе воспоминать, ожесточила сердце. Я старалась жить ради сына, предаваясь мечтам о том, что однажды он обретёт достаточно власти и силы, чтобы его воля была для прочих законом.

Мой милый Тогон, такой уже взрослый и всë же ребёнок - ты ничем не заслужил того, чтобы слышать мой приговор, чтобы смотреть теперь как меня забьют палками. За что мне действительно нет прощения, так это за то как я подвела тебя теперь.

Зачем же ты не дал мне сбежать тогда, отец... Правда, поступи ты так с моей дорогой сестрой Эргене, случилось бы меньше бед, но видимо сестру ты всегда любил больше меня. Ей достался брак по любви, наш родной город, твоë покровительство и участие. Приехав в гости, я говорила с ней всю ночь напролёт, будто в детстве, а на следующий вечер недрогнувшей рукой щедро отсыпала мелко толченого стекла в бокал в её мужа. Пусть чаша горя будет полна до краëв -нам одна на двоих, до конца дней.

Отец, я лишь хотела прожить жизнь с Ходжой Насреддином. Ты не позволил, и вот два потомка золотой крови мертвы, а обе твои дочери страдают.

Я ненавидела тебя, отец, мечтала увидеть как вы с моей сестрой потеряете власть. Это случилось. Так отчего же в сердце моём нет радости, отчего не было в моей жизни тяжелее дня, чем день твоей казни? Зачем ты так отчаянно пытался меня спасти, узнав всю правду? Зачем убедил всех вокруг, что я совершила то убийство из-за колдовства… Твоего колдовства. Ты взял на себя вину за одно из моих преступлений, ты почти меня спас. Почему, скажи мне, никогда прежде до этого часа я не ощущала, что ты был на моей стороне?

Знаешь, это даже хорошо, что мне осталось совсем немного. Ведь я не знаю как мне жить с пониманием того, что ты всё-таки меня любил. А ещё с тем, что на самом деле твоим колдовством была не моя зависть, но взаимная любовь сестры и её мужа. Трагично. Глупо.

Ненависть к тебе сменилась презрением к себе самой. Как жаль, что мы с тобой так никогда и не поняли друг друга. Как жаль, что я столь малому успела у тебя научиться.

Близится утро. Я думаю о Тумуре. Человек долга и чести, близкий друг, которому я всегда могла открыть душу. Я каждый раз провожала его взглядом, встречая на улицах Ханбалыка, любовалась его статью. Убийство Гуюка мы разделили на двоих - я была рукой, подавшей яд, но Тумур был тем, от кого я этот яд получила. Он же исполнял приказ своего хана. Чтобы узнать от меня имя Тумура-баши Дорогене-хатун, мать человека которого мы извели и могущественная шаманка, наложила на меня заклятье, заставляющее раскаяться, и дала слово в будущем не обвинять ни меня, ни Тумура, лишь того кто замыслил убийство. От духов она знала, что я была не одна. И всë же как глупа я была, не осознав сразу, что ты не позволишь своему хану умереть раньше тебя. Если бы я только сумела не назвать тебя тогда, быть может...
Дорогене не сдержала слово. На грядущем собрании курултая она собирается назвать всех троих. Поэтому, милостью хана, я умру не дожидаясь позора и публичного суда. Я умру на рассвете. Прости меня, Тумур-баши, не в моих силах оказалось скрыть от шаманки правду.

Пришло время расплаты, скоро всë завершится.

Отец, ты учил меня бороться до конца. Ты говорил что сказки лгут. И сейчас, запертая и приговорённая, я не сдалась, но лишь сказка спасёт меня. У меня получится, вот увидишь. Чтобы жить дальше мне предстоит умереть, а моей сказкой так и остался Ходжа Насреддин. Я подготовилась к казни. Когда оборвётся мой последний вздох, он вместе с шаманом отправится в подземный мир за моей душой. И знаешь, отец, он вернёт меня в мир живых и я всë-таки получу то, чего желала всю жизнь.

Или же кану во тьму.

***

Холодное утро, холодные глаза собравшихся во дворе ханского дворца. Тягучее молчание сквозь которое летят стрелы ветра. Я становлюсь на колени и закрываю глаза. Страшно. Мысли мои с теми, кто любил меня до конца.

Мой сын Тогон, даже сейчас считающий меня лучшей матерью и не утративший уважения ко мне.

Моя подруга и императрица - Чаби, с нежностью обнявшая меня на прощание. Я знаю, что бы не случилось, она позаботится о моём сыне.

Мой муж и великий хан - Хубилай, в милости своей распорядившийся казнить меня в кругу семьи, не дожидаясь моего суда и позора на курултае.

Ходжа Насреддин, пронёсший свою любовь сквозь года разлуки и готовый идти за моей пропащей душой даже в подземный мир.

Тумур-баши, увидевший моё истинное лицо и не отвернувшийся, когда я рассказала ему всю правду о своих поступках.

Последняя моя просьба хану - уберечь Тумура от казни, наказав за смерть Гуюка лишь меня. Просьба, в которой мой хан отказал мне. Последнее чувство - отчаяние и внезапное осознание, что то о чем твердили в последние дни все вокруг - правда. Я ведь люблю Тумура-баши.

А потом удары палок. Боль. Много боли. И темнота.

***
Я иду по тёмной узкой дороге, петляющей в тумане. В теле лëгкость, вся боль ушла. Впрочем, кажется никакого тела уже вовсе нет.

Дорога приводит меня к небольшому пруду, заросшему кувшинками, где меня ожидает фигура в чёрном плаще, скрывающая своë лицо. Не похоже ни на Эрлик-хана, ни на Аллаха...
«Здравствуй» - тихо приветствует он меня и усмехается когда я кланяюсь ему на монгольский манер. Он берёт меня за правую руку и оставляет знак на запястье. -Тебе ещё рано умирать, - говорит неизвестный.- Однажды я призову тебя и ты исполнишь мою просьбу.

А затем всë перед моими глазами плывёт, земля уходит из-под ног и я прихожу в себя посреди степи - вполне живая, и всë ещё Баяджин-хатун.

***

Ходжа Насреддин оказывается здесь же. Что-то в подземном мире случилось не так, как тому надлежало, но вот мы живы, вместе, и свободны. Впервые за долгие годы на душе у меня легко и радостно.

Я беру себе новое имя - Гюльджан, одеваюсь в простые одежды, почти полностью скрываю лицо, нахожу приют в ставке Хулагу-хана. В этом доме знают правду обо мне и согласны скрывать её от прочих. В этом доме рядом со мной Ходжа и Тумур. И хотя судьба распорядилась так, что ни одному из них уже не взять меня в жëны, я люблю их обоих, и сердце моë радуется. В этом доме я счастлива. Совсем недолго, но искренне.

Могла ли я подумать что и после смерти меня ожидают утраты? Преступлений моих хватило бы на две смертных казни, но в ясе не сказано сколько за них полагается скорби.

Тёмный дух что отметил своей меткой нас с Ходжой Насреддином, призвал нас вновь и искушал обещаниями колдовской силы в обмен на службу. Я чувствовала большой соблазн пойти по стопам отца, но нашла в себе силы отказаться.

Для избавления от метки и данного ему обещания тот кто вернул меня к жизни велел принести ему на мече кровь наших врагов. Ходжа был в гневе и едва мы смогли покинуть царство тени, сел на ишака и отправился в дальние земли, чтобы искать избавления от власти тёмного духа. Я хотела отправиться вместе с ним, но здесь оставались мой сын и Тумур-баши. Мы с Ходжой расставались вновь и оба не знали, когда и где судьба сведёт нас снова. Да и сведёт ли… Я же решила ради своего освобождения исполнить лишь одну просьбу духа и добыть меч с кровью моего врага.

Тем временем Тумур-баши и Хулагу-хан были обречены так же как и я за наше с ними общее преступление. Тумур решил, что жизнь его должна завершиться до того как его ближайшего друга и хана осудят прилюдно. Он собирался сразиться в поединке со своим врагом и учителем - женщиной, по стечению обстоятельств бывшей и единственным свидетелем того как я убила мужа моей сестры. Если бы она не открыла правду я, быть может, сумела бы избежать смерти. И оттого я могла считать её своим врагом. Тумур же знал, что наставница победит его. Но он был способен ранить её, и оставить в степи подле своего бездыханного тела окровавленный меч. Я вызвалась проводить его к месту поединка.

Но чем дальше уходили мы в степь, тем меньшее значение обретали для меня духи, обещания и чужая кровь. И тем больнее было осознание того, что очень скоро Тумур-баши уйдёт навсегда и холодное острое "никогда" останется со мной до конца дней моей новой и столь странно обретённой жизни. Нужна ли мне эта жизнь… Отец велел продолжать бороться.

Мы медленно шли по степи и говорили. Короткими осторожными фразами, которые не могли выразить всего того, о чëм мы молчали много лет, открывали друг другу сердце. Я плакала, ощущая утрату, равной которой не ведала раньше. Ветер играл его чёрными волосами, я вглядывалась в лицо Тумура, не в силах поверить, что делаю это в последний раз. Больше всего на свете мне хотелось прижаться к нему и не отпускать, но отчего-то я не смела даже коснуться его руки. Казалось, что если я сделаю это, то уже не смогу вынести нашего прощания.

А перед тем как женщина, замкнувшая в кольцо нашу с ним горькую судьбу, пришла, чтобы увести Тумура дальше в степь, я всë же бросилась за ним и заключила в объятия - в первый и последний раз. И та боль, которую я ощутила, разомкнув руки была сильнее, чем боль от ударов палок, оборвавших мою жизнь.

***
Карма-бакши, буддистский монах, учил меня, что за этим рождением последует другое, что все мы связаны и встретимся вновь. Узнаем ли друг друга? Мне хочется верить, что так и будет. По первому прикосновению.

***
Баяджин-хатун ещё какое-то время скрывалась под чужим именем в Ханбалыке. Она избавилась от метки тёмного духа, пройдя меж священный огней, увидела смерть Хулагу-хана, не увидела, но оплакала кончину своего друга Шоны-кама.

После же она отправилась вместе со своим сыном и его женой в далёкие земли, которыми тем предстояло управлять. Так Баяджин-хатун, дважды пролившая золотую кровь, получила вторую жизнь и вновь обрела высокое положение и богатство. Но после смерти Тумура-баши она больше не чувствовала себя живой. Шестеро человек на свете помнили её настоящее имя.

Неизвестно, встретились ли они вновь с Ходжой Насреддином. Но мне хочется верить, что да.