Слободанчик (прича о Слободану Марковићу)

Автор: Иван Прийма

Самолет оторвался от ленинградской земли и пошел обычным своим путем, от Пулковских высот на юго-запад, вдоль берега Балтики. День был ясный, залив и знакомые пригороды внизу манили к себе, пока не помертвели, превратившись в карту… Привычный путь в Югославию. Хотя в первый раз я ехал туда на поезде: второкурсником, в компании коллег-сербистов. Но восьмидесятые перешагнули середину и правила поменялись: теперь без «собеседований» и характеристик, без контроля спецслужб — лети куда вздумается. Подумав это, я ощутил себя Штирлицем, – в боковом кармане лежала записная книжка, новая и пустая. Лишь в середине на одной странице написано крупными заглавными буквами: «ДОБРО СМО. УКАЖИ МАЛО ПАЖЊЕ ОВОМ ВРЕДНОМ МЛАДИЋУ». И всё. Ни подписи, ни адресата. Адрес, а точнее телефон, я выучил наизусть, как и имя того, кому «шифровка» предназначалась: Слободан Маркович. Блокнот дал мне в Ленинграде мой старый друг, эмигрант-черногорец Йоле Станишич. Участник антифашистского движения и поэт, он после конфликта Сталина и Тито стал неугоден властям и бежал, как и многие русофилы, в Советский Союз. Шифровка предназначалась его товарищу по движению, «тоже поэту», Слободану Марковичу. Станишичева секретность была вызвана то ли нашим КГБ, то ли югославским УДБ (Управа за Државну Безбедност), которое вот уже сорок лет не давало ему выехать на родину. «Ма, извинии, молиим те! УДБ-а је опаснија од КГБ-а! Метнуће ми лисице одмах чим изађем из авиона! Први сам им на листи!», – толковал Йоле…

Ту-154 меж тем, не пикируя, резко менял высоту третьим двигателем и спускался на мелкие, хорошо обработанные поля, будто намереваясь сесть среди них. Но вот и бетон. Прибыли! В двери рванулись солнце, вольный ветер и веселый говор белградцев, каждая третья фраза которых в то время была: «Ово је слободна земља!» или: «Па, ми смо слободни људи»!

Свобода! Какие уж тут «наручники»!..

Впрочем, свобода бывает разной. Белград тогда переживал период Второй Американизации. В стране подрастало «Поколение кока-колы»: среди юнцов в моде были хиппи, панки и нью-рокеры (каждый в своих облачениях); молодежь постарше носилась по городу на «харлеях», облюбовав постоянные стоянки-тусовки вдоль Князь-Михаиловой улицы (которая только частично была пешей); кинотеатры заполнило американское кино — боевики и порнография. Печатные киоски облепили эротические журналы. В театрах шли пьесы, повествующие об ужасах сталинизма и подавления Чехословакии в 1968 году, а рекламой туров в Советский Союз было объявление в центральной газете: «Посетите русских, пока они не посетили вас!». Чуть позже рука времени сметет это и приведет сербов к национальной серьезности, к переоценке западных «ценностей», особенно после агрессии США. Многие вернутся к Православию. Пока же храмы в Белграде были открыты, – и пусты.

Я здесь далек от того, чтобы кого-либо осуждать. Сознательно американизацию проводила югославская власть и некоторые круги интеллигенции. Основная часть сербского общества осталась незараженной этим «стихийным бедствием»: оно коснулось, скорее, юных. И вообще, американизация – общая беда, просто в Россию она пришла в 1990-е, а к сербам десятилетиями раньше. Собственно, Тито уже в 1948 году разругался со Сталиным на тезисе, что «капиталистические государства представляют меньшую опасность для независимости Югославии, чем СССР». Быть русофилом при титоизме грозило лагерем на Голом Отоке, где и побывал Йоле Станишич. Тито умер в 1980 году, но дело его жило…

…Я позвонил по заученному номеру. Мне ответил мужской голос и сразу пригласил к себе в ателье, располагавшееся под крышей белградской многоэтажки. Там меня встретил крупный человек лет пятидесяти, с симпатичным, чисто славянским, чуть утяжеленным книзу, лицом. «Слободанчик!» – довольно неожиданно для своей фигуры представился он и тут же заговорил меня, стал показывать свои художнические работы, подарил плоды поэтического творчества – собственные книги и два собрания сочинений Есенина, «перепетые» им. Видя, что я знаю Есенина на русском, забросал вопросами, нравится ли мне тот или иной стих перевода. Каждую из книг Слободанчик надписал толстым фломастером, на всю страницу. Меня умилило, что он постарался быть русским и в этих надписях:

«Милом Иванушки, – значилось в одной, – који кроз литературу зближава народе који су од исте крви. Слободанчик».

Еще в одной: «Иванушки, коме предвиђам велику научну каријеру, али, само у том случају ако буде слушао искључиво себе. С љубављу. Слободанчик».

Он подробнейше расспрашивал о Ленинграде, где неоднократно бывал, о жизни Йоле Станишича, о моей собственной жизни, семье, учебе, работе; расспрашивал не ради этикета, а со славянским любопытством к гостю, проникшись приязнью и стремясь узнать побольше. Все узнанные факты Слободанчик немедленно претворял в слова: «Доћи ћу ти на свадбу!» – писал он в одном из посвящений.

Встреча в ателье была лишь началом. Мы вышли из дома, взяли такси (Слободанчик всюду следовал на такси) и через пять минут были в центре, где засели в одном из ресторанов. Душа Слободана горела угостить «дорогого гостя». Выпили, и вопросов стало еще больше. Слободан задавал их с дружеской откровенностью, на которую обрекал и меня. Участвовать в оплате праздника он никоим образом не позволил.

Вернувшись в полночь к моему хозяину, отцу Владимиру (тогда еще не священнику, а студенту Богословского факультета), я рассказал, где был, и уснул мертвым сном. Однако рано утром оба мы были разбужены телефонным звонком – я оставил Слободанчику номер. Он был уже (или еще) на ногах, и душа его требовала продолжения банкета. Я тогда не знал о его способности не спать по ночам и гулять по нескольку суток кряду.

Ему нужен был адрес — и через полчаса он прибыл к нам на Братьев Еркович. Познакомился с о.Владимиром и повез меня «показывать Белград», в котором жил с малых лет. Раннее утро, край города, машины редки, и нам никак не удавалось поймать такси. Тогда Слободанчик поднял какую-то ветку, прицепил к ней носовой платок и стал весьма артистично размахивать «белым флагом». Первая же машина остановилось. Мне кажется, большинство таксистов были знакомы с ним и чуть ли не узнавали его на улице: столь доверительно и без прелюдий они общались (а заговаривал он буквально с каждым водителем). Сошли мы на Теразиях. Дальше – пешком. Старые дворы в центре всегда привлекали меня, но на этот раз экскурсию проводил специалист, о каждом из домов сохранивший историю, в том числе эпохи оккупации и освобождения Белграда. Во время обеда в очередной корчме Слободанчик показал мне фокус: спрятал под одежду понравившуюся ему кофейную чашку.

– Увек уради тако! – наставлял он меня. – Ова шољица ми се једноставно допала к’о сликару. А ко је платио јело и пиће, платио је и њу.

Наши дальнейшие встречи смешались в памяти. Достаточно сказать, что во все последующие приезды в Белград (а ездил я каждый год и даже чаще) мы виделись, обменивались новостями, обсуждали фигуру Есенина, который был дорог и мне, и ему: вероятно, тут и крылась причина обоюдной симпатии. Я невольно познакомился с особой культурой Белграда – корчемной. Если Есенин выпустил сборник «Москва кабацкая», увековечив образ уходящей Москвы, то Маркович мог бы создать цикл «Белград кафанский», да, собственно, и создал его.

У крчми остављен себи самом
многе ствари решим тамом.

и ко зна шта бих још све могао
да нисам понекад изнемогао.

Ал неки осмех непознати
опет ме међу људе врати.

И видим да још касно није
и мало суза да се пије.

И гле, тај осмех непознати
све више греје, љуби, злати.

Особенно Слободан любил кофейню „Каленић“, и в целом корчмы у этого старого рынка. Связано это было отчасти с близостью родной ему Чубуры, или с событиями войны; а может быть с тем, что в одной из кофеен, где его особенно знали и любили, висели его картины. В таких местах, говоря с официантами и завсегдатаями, он представлял и меня:

– Јеси ли чуо како овај човек прича српски? Шта мислиш, одакле је он? Из Лењинграда. Иванушка из Лењинграда. Завршио србистику. Његов отац је ослобађао Београд од фрицева и рекао сину: мораш да студираш српски!...

После второго или третьего представления, я возмутился:

– Слободане, то ниjе тачно! Отац је ослобађао Лењинград, Виборг, Кенигсберг, али не и Београд…

– Знам! Ал тако им је лакше да схвате. Сам си причао да те је отац усмерио на србистику…

– Тако је.

– А знам да је учествовао у рату...

– Јесте.

– Онда је, у неку руку, ослобађао и Београд!

Логика была если не железной, то поэтической. Я перестал возражать.

К тому же, Слободан занялся другим делом: взяв тарелку с логотипом ресторана, он рисовал фломастером мой портрет. За минуту портрет был готов, и он торжественно вручил его:

– Да се сећаш да си био овде!

Мне не хотелось быть уличенным в краже посуды, и Слободан спас художественную ценность сам: спрятал тарелку за пазуху и на улице передал мне. «Портрет» много лет хранился у меня в серванте; те, кто видел, узнавали меня и хвалили живописца. Потом рисунок побледнел и исчез…

Слободан был свободный и разноплановый творец. Он любил и отлично знал русскую поэзию и во многом посвятил себя ей. Творческий и жизненный путь Есенина он изучил до деталей; объехал его памятные места, познакомился с близкими людьми. Пожалуй, не было в Югославии другого человека, кто бы одновременно переводил Есенина, писал о нем многочисленные статьи, распространял его влияние через собственную лиру; наконец, кто жизнью искренно повторял бы «Любовь хулигана».

...Заувек бих крчме оставио.
Престао са стиховима.
Ал косу бих ти окитио
јесењим цветом, додирима.

И за тобом кроз свет плави
иш’о бих вечно, куд би знао.
Први пут сам о љубави
без скандала запевао.

Однако нашествие «хулиганов» американского образца он не мог спокойно наблюдать. Однажды мы ехали на такси где-то в районе Славии. Слободан, как всегда, разговорился с шофером, человеком преклонных лет: нашел взаимопонимание по политическим проблемам, расспросил о работе, о том, не подводит ли машина, обрадовался, что шофер ее хвалит (это была «Лада»), представил со свойственной широтой и меня: начались вопросы о Горбачеве, перестройке… Вдруг впереди на узкой улочке возник затор. Подъехав поближе, мы узрели, что мешало движению: на проезжую часть выскакивал и начинал кривляться панк в невообразимом наряде, непонятного пола и явно обалдевший от наркотиков: сине-красно-зеленые волосы, шляпа аля Чарли Чаплин, черный плащ, под ним цветастая рубаха, брюки не то женские, не то галифе, американские военные ботинки с высоким берцем… Проплясав свой танец и позадирав плащ, панк отскакивал на тротуар, пропуская машину, чтобы выскочить вновь перед следующей.

Шофер и Слободан отлично поняли друг друга:

– Ja бих овакве стрељао.

– И ja бих исто.

На фоне подобной «свободы» Маркович являл другую свободу, – чисто славянскую, пусть и с уклоном в гульбу. Делал он это неосознанно, не в пику кому-нибудь, а в силу натуры. Его мировоззрение не нашло бы отклика среди тогдашней молодежи, и потому основной его аудиторией были люди средних лет и старше, — пролетарии (включая умственных пролетариев, водителей такси, официантов ресторанов…), а не буржуи. На фоне американствующих он продолжал нести в себе красоту уходящего Белграда:

...лепоту неких кочија које пролазе
као неки добри стари свет кога нема,
лепоту спокојства, лепоту мира који влада
под крововима...

Но разве не служение людям труда, как единственно добрую выжимку из марксизма, сохранил и русский и сербский народ? «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь!» – кто это сказал? Кто-то очень задолго до Маркса… Оттого со всеми своими чудачествами, с богоискательством, с атеизмом даже, Слободан, как любимый им Есенин, был ближе к Богу, чем «полюс добра» американизации – проповедники-«нововерцы». Слободан не рассуждал вслух о конфликте поколений, о том «куда всё это катится», – он просто оставался собой и уходил в поэзию, в «есенинскую» жизнь. Богемность его состояла в том, что в мире развитого титоизма он был диссидентом, а вел себя как хозяин положения. Подобно любимому своему поэту, он понимал, что страна меняется, и меняется в худшую сторону; что он принадлежит к уходящей Югославии: запивал это всё вином и – безостановочно творил. Раз посвятивший себя борьбе со злом и уже видевший Победу, Слободан не предавался панике, уверенный, что идеалы, исповедуемые им, более высокие и когда-нибудь возобладают. Он не шутя умел работать, и результатом его трудов стали многие десятки книг, за которыми, при всех вычурностях, вывертах и поэтических «сумасшествиях», вырисовывалась фигура доброго, надежного человека, родолюба и защитника родины. Встав под знамена коммунизма в войну (во многом в силу любви к России), Маркович, несомненно, понимал тупиковость прозападного курса Тито и наперекор ему был славянофилом, пусть не признанным, даже и самим собой. Он считал себя «гражданином мира», но вовсе не тем, кто мечтает о западноевропейской или американской прописке. Он обожал Сербию, обожал Белград самой высшею любовью, – «јер је гроб мој у њему» (ср. с ахматовским: «ложимся в неё и становимся ею,/ за то и зовем так свободно – своею»). Если он был интернационалистом и сторонником «братства и единства», – то под славянским знаком; если космополитом – то скорее «всечеловеком» Достоевского, уверенным, что «великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру (…) свое новое, здоровое и еще неслыханное миром слово».

Слово это Слободан Маркович нёс читателю: в стихах и статьях, казалось, далеких от политики. Но они сами говорили за себя, сами являли подлинно славянскую политику и культуру. Вот странность: в отличие от большинства сербских писателей и поэтов 1970-80-х, С.Маркович творил без бульварщины и матерщины. И даже в полупьяном общении не опускался до ругательств, храня верность Музе, которая одаривала его особым поэтическим языком.

Слободан оставался верен народной мудрости и «духовитости». Вспоминаю шутку, устроенную им однажды. Слегка поднагрузившись в кофейне, мы спускались через парк на Студенческой площади.

– Да ли знаш да је ту близу Вуков и Доситејев музеј? ‘Ајде да свратимо, – предложил он.

– Био сам тамо пре три године, са скупом слависта. А и нисам баш за музеj, врти ми се у глави.

– ‘Ајде, можда ћемо срести једног кустоса који ће ти нешто ново испричати.

Не послушаться Слободана в его городе было невозможно, и вот мы одни в небольшом музее, и какая-то красивая женщина средних лет, главный хранитель, действительно рассказывает нам что-то занимательное… Слободан кивает… Я тоже киваю, но в голове у меня поплыло… словно я знаю эту женщину… будто где-то уже ее видел…

– Да ли имаш неких питања? – осведомляется Слободан в конце экскурсии.

– Немам. Све је тако подробно и интересантно... Хвала Вам пуно! – благодарю я экскурсовода.

– А сад ћемо да пијемо кафу! – говорит Слободан и кивает головой в сторону хранительницы, – И да се упознаш са моjом супругом Ксенијом!

Она мирно заулыбалась, привычная к розыгрышам мужа. В ней читалось полное доверие к нему.

* * *

– Умро ти је друг пре недељу дана, – встретил меня о.Владимир зимой 1990 г. Я прибыл из воеводинского села, где встречал у друзей Рождество и Крещение, веселый и бодрый, а теперь стоял ошарашенный, не соображая даже, кто это мог быть.

– Слободан Марковић, ево, пише у новинама… – о.Владимир подал мне со стола «Политику». В ней был довольно пространный некролог о Слободане; вернее, о десятой доле Слободана – в том духе, что он вел богемную жизнь и оттого скоропостижно скончался, но все-таки испытал все земные радости и «попио своja три базена ракије»… Что они пишут? Всё не о том! Тоска навалилась на меня…

…Я зашел в музей, к его жене. Враз постаревшая, она, с присущим внутренним спокойствием, поведала как это случилось, и где, и от чего… Просила заходить снова…

Тоска не проходила. Я понял, что в царстве свободы, веселья, солнца, кофеен, прекрасных людей, на этом славянском празднике жизни, каким был для меня Белград, – отныне мне постоянно будет кого-то не хватать…

Милый Слободан! Слободанчик! Ты не просто любил Есенина и Россию, – ты знал их изнутри, и оттого еще сильнее любил. Коридоры старого «Англетера» помнят твои шаги, а редакторши ленинградских журналов по сей день немножко влюблены в тебя. Ты всегда с трепетом в голосе вспоминал славянское единство и те дни, когда в Белград пришли русские освободители вместе с сербскими братьями. И от имени всех белградцев писал:

исправљамо своје вратове кад груне пролеће,
као што су грунуле КАЋУШЕ
са положаја, иза Рипња...

Ты воскрешал в памяти, как город встречал своих освободителей:

...пио се чај. Пресипали се тигањи
Последње залихе масти,
Да уштипци црни буду слађи...

Очевидец и участник тех событий! Пока ты был жив, «Катюша» стояла в Военном музее на почетном месте, как орудие Победы, и в нее с гордостью залезали дети, чтобы прикоснуться к славянским ратным подвигам… Сейчас, во время Третьей сербской американизации, «Катюша» ржавеет на заднем дворе за проволокой, куда белградцам вход воспрещен. А посетителей встречают образцы вооружений США с затерянной среди них одинокой русской «сорокопяткой»… Тень маршала Толбухина, освободителя Белграда, кочует по городу вместе с одноименной улицей: власти в третий раз меняют ей место… Еще немного, и в учебниках напишут, что сербов освобождали «демократичные американцы», – а не «тоталитарная, коммунистическая Красная Армия». Все будут ездить отдыхать на Озеро Трампа – и будут «свободными людьми». А Слободана Марковича, как многих людей старого поколения и не совсем правильных взглядов, американствующие благополучно забыли. Да что там, – они и Десанку Максимович собрались удалять из школьной программы…

Нет же! Подлинная свобода не умерла! Слободан жив – в своих стихах, в переводах, в картинах, в людской памяти. С ним живет и его Белград. И от нынешних белградцев зависит, каким он будет завтра.

Јесен

У честару вења, на обронку сиву
јесен – кобила чешља риђу гриву.

Над покровом речним где обала снује,
потковица њених плави јек се чује.

А калуђер-ветар кораком опрезним
растура лишће по стазама брежним.

И тамо где су оскоруша гране
невидљивог Христа он целива ране.

«Блуза плава…»

Блуза плава. Очију је плавих.
Никакву истину драгој не изјавих.
«Веје ли мећава?» – Упита ме мила –
«Да постељу спремим? Пећ бих заложила?»

Одговорих драгој: «Са висина данас
Неко бело цвеће тихо сипа на нас.

Простри постељу, нека се пећ загреје.
У срцу без тебе мећава ми веје».

***

Над прозором месец. Ветар је под њим.
Тополу облеће светлост сребрним.

Плач хармонике далеко од нас.
Самотан, али близак удаљени глас.

Чујем плач и смех брзе песме те.
Где си липо вечна, моја липо где?

Растегнивши хармонику, некад сам и сам
излазио драгој у зору, пред дан.

Ништа више сада ја не значим њој.
Уз туђу су песму и смех и плач мој.

«На потиљку капа…»

На потиљку капа. Идем по долини.
У рукавици белој рука, тамна, мека.
Сјаје црвенкасте степе у даљини.
Широко се плави блага, тиха река.

Момак сам безбрижни. Ништа ми не треба.
Тек да слушам песму, срце да да глас,
тек да струји лака хладовина с неба,
тек да се млади не сагиба стас.

Зађем иза пута, зађем од откоса.
Мужика и жена призор китњаст, лак.
Шапућућ грабуљају уз звиждање коса:
«Eх, песниче, чуј нас, јеси л' слаб ил јак?»

Доста пливаш небом. На земљи је боље.
Ко шти волиш долине, заволи рад бар.
Зар ниси био сеоски, зар ниси удисао поље?
Замахни косом, свој покажи жар.

Ах, перо нису грабуље, ни коса рука лака.
Тешко је са косом нацртати стих.
Под пролећним сунцем, под влагом облака
људи читају свагог лета њих.

До врага, скидам енглеско одело.
Дајте косу, показаћу вам наг —
да ли сам ваш, дал је моје село,
и спомен на њега да ли ми је драг.

Шта ће ми хумци, шта ће јама права.
Лепо је косом кроз ране магле прам
цртати долином стихове од траве
да их читају коњи или ован сам.

У тим је стиховима песма и реч здрава.
Зато ме обујмили и радост и смех,
јер читати их може свака крава
плаћајући зато топлим млеком цех.

Материалы подготовлены сотрудниками сообщества «Академия Сербия».