Мужчина — это случайно выживший мальчик
Войдя в пыльный душный класс, Мария Валерьяновна потёрла виски, поморщилась и рухнула на стул. Раскалённый гвоздь пронзал голову, поворачивался внутри и огненное облако боли захватывало всё большее пространство. В анатомии Мария Валерьяновна разбиралась плохо, но, как филолог и человек с богатым воображением, она хорошо представляла, что же сейчас происходит внутри черепа. Фу!
В класс вошла измученная женщина средних лет, и Мария Валерьяновна постаралась расслабиться и придать лицу приятное выражение.
— Вы уж простите моего хулигана-то, Марина Валерьевна! Не могу я с ним, никакого терпения не хватает. А мужу и дела нет, не занимается сыном, всё на меня повесил. Я уж и в профсоюз писала, и начальству его, чтобы не посылали в командировки! Так ведь бесполезно всё, посылают и посылают. Я и в парторганизацию хотела обратиться, так он беспартийный, несознательный. Будут ли с ним нянчиться? Премии квартальной лишат, да и всё. А мне с того какая польза? Скоро очередь на холодильник подойдёт, а за него ведь платить надо! До коммунизма-то пока не дожили, каждую копеечку считаем. Ромка то одной обуви сколько побил! Горит на нём всё, просто горит! Вы бы уж сами как-то посодействовали нашему вопросу, а? Решили бы проблему координально?
— Кардинально. — машинально поправила Мария Валерьяновна, снова прижимая пальцы к виску.
— Ну да, я так и говорю — координально, решительно и бесповоротно, значит. Пусть уж его там прижучат и направят, это их гражданский долг. — Сухарева наклонилась над столом Марии Валерьяновны и смотрела на неё в ожидании обещания.
Больше всего несчастной учительнице были необходимы стакан горячего чаю, таблетка цитрамона и сон на полчаса. А потом можно снова бороться за успеваемость и исправлять красной пастой ошибки, которые злорадно, с затаённым упорством, продолжали допускать её ученики.
— Не понимаю. — она постаралась придать больше уверенности своему слабому голосу. — Чем я могу вам помочь? При чём тут холодильник?
— Так очередь подходит, я ж сказала. — искренне удивилась Сухарева. — А моего всё в командировки посылают, он уже живёт там. Ни денег, ни пользы, разве это сознательная советская семья? Вот вы им и напишите, что мол, сын от рук отбился, отец обязан воспитанием заняться и поддерживать лицо сознательной советской ячейки общества.
Очевидно, Сухаревой очень нравилось напирать на сознательность и советский образ жизни. На работе явно была политинформация, или агитбригада с выступлением приходила. Сухарева была женщиной впечатлительной и всё принимала близко к сердцу. Кроме воспитания сына.
— Так. Вы присаживайтесь, присаживайтесь. — Мария Валерьяновна изящным жестом указала на парту перед её столом. — Разговор у нас будет серьёзный.
— А надо ли, Марина Валерьевна, дело-то ведь...
— Мария Валерьяновна!
— Что?
— Меня зовут Мария Валерьяновна.
— Ну... Это уж, как вы хотите. Я-то точно тут не причём. А Ромка, между прочим, всегда о вас с уважением говорит. Никогда и не жаловался, да. Классная у нас, говорил, просто классная! Да, вот как. Ну, я пойду, раз ничем помочь не можете?
— Сядьте! Помочь вы обязаны своему сыну, пока ещё есть шанс сделать из него достойного человека. Семья и школа должны действовать рука об руку... — Мария Валерьяновна осеклась. Она не любила банальностей и избегала штампов в речи.
Но Сухарева не заметила фальши в её словах. Молодую учительницу она немного жалела, немного побаивалась и очень уважала. Если бы она не вышла так рано замуж и не посвятила себя ячейке общества, тоже могла бы закончить институт и разговаривать как профессорша. И одеваться в финский трикотажный костюм с гипюровой блузкой.
Ради визита в школу, Сухарева надела своё лучшее платье из ацетатного шёлка — жёлтые крупные цветы с болотно-зелёными листочками по коричневому полю. Прямое платье с пластмассовыми пуговками до пояса делало её уже расплывшуюся фигуру и вовсе квадратной. Но оно было удобным, немарким, куплено было в "Уценёнке" и стоило недорого. При этом, шёлковое — значит, нарядное. Импортные наряды она могла купить, возможности были. Но... выросшая в небогатое послевоенное время, Сухарева предпочитала деньги беречь и копить. Может, даже Ромке на кооператив, если человеком станет... А станет ли?
— Ромка-то двоек нахватал, да? Дурачок растёт, не хочет учиться, я и ремнём, и словами... Отец не занимается...
— Роман очень способный мальчик! И двоек у него вовсе нет. Вы как дневник подписываете? Неужели внимания на оценки не обращаете? Мог бы отличником быть, но очень уж неусидчив, никакой дисциплины. Как вы организуете его досуг?
— Чего это?
— Чем занимается Рома после школы, вы знаете?
— Так откуда? Гуляет он, наверное, что ему делать ещё? Я пять дней от зари до зари за прилавком, на горшок отойти не могу. А потом мне за пять дней дома всё перемыть надо, перестирать, ковры похлопать — от мужа я пользы не вижу! Готовлю ещё вперёд на пять дней. Они мужики, их кормить надо. А починки у Ромки сколько, на нём же горит всё! Думаете, я отдыхаю или у телевизора валяюсь? Ну, может и посмотрю что-нибудь вечерком, пока не усну... Да мне разве покой не нужен, хоть немного? Пять дней подряд у весов, при товаре, вся на нервах. Покупатели за кусок сыра с коркой убить на месте готовы! А как я им без корки нарежу? Кто будет корки-то покупать, а? Вот! А тара эта? Несут мне старухи эти банки из под сметаны, все немытые, все! И что я делать должна? Грязное принять — права такого нет. Обратно их гнать? Так они еле до магазина дочапали, едва живы приползли, да ещё и не видят ничего, всё равно не отмоют. Разобьют, потом рыдать ещё будут? Баночки-то дорогие, по десять копеек, старухам такие деньги не лишние...
– Успокойтесь, пожалуйста. Вас никто не осуждает, но давайте поговорим о Роме.
— А что Ромка, что он натворил-то?
— Да много чего...
* * *
Мария Валерьяновна старалась избегать лишних эмоций в своем рассказе, но как это можно было осуществить? Жизнь Романа Сухарева была насыщенной и яркой.
Неделю Рома начал смелым экспериментом. За зданием школы разложил костёр и успешно разжёг его с одной спички. Дихлофос в аэрозоле был размещён точно по центру и надёжно накрыт ведром. Взрыв оправдал все ожидания, столб огня и едкий дым произвели впечатление не только на одноклассников. Директор тоже хочет побеседовать с родителями Сухаревыми.
Казеиновый клей, вылитый на стул физика Андрея Андреевича, по сравнению со всем остальным, событие незначительное. Отстирался легко, ущерба костюму не принёс. Но Андрей Андреевич остаток дня был вынужден работать с мокрой... э-э-э... одеждой. В мокрой одежде. А это уже проявление абсолютного неуважения к учителю. Но ситуация с кнопками оказалась ещё более печальной. Сухарев приколол к стулу край форменного платья отличницы Любимцевой. Фамилия была говорящая, девочку любили все и Рома тоже. Стараясь привлечь к себе внимание, он, совершенно точно, не планировал публичное унижение своего кумира. Но так уж получилось, что кнопки намертво удержали ткань, а стул, при первом же шаге девочки, с силой ударил её под колени. Любимцева упала крайне неудачно. Нет, ничего не сломала. Но упала вверх ногами, край платья застрял под кнопками и девочка не смогла прикрыться, продемонстрировав всему классу нижнее бельё. Причём, выяснился неприличный секрет: оказывается, у Любимцевой не было модных капроновых колготок! Да-да, их заменяли пришитые к трусам чулки. Мало того, что класс получил возможность посмеяться вволю, этот эпизод обсуждает теперь практически вся школа. Любимцева целую неделю пропускает занятия, возможно, родители переведут её, а ведь она звезда всех олимпиад!
Отлично подежурил в классе. И не в одном! Вымыл доски исключительно тщательно, с мылом... Или, одним лишь мылом. Писать на них стало невозможно. Все тряпки вымочил в стиральном порошке. Про то, что он принёс на химию жестянку с карбидом, не хочется даже вспоминать. Нет, Алла Львовна не увольняется, она сильная духом. Лучше бы Рома пошел в шахматный кружок, или в авиамодельный.
Сбежал с черчения, и ради чего? В раздевалке снял с крючков все мешки со сменной обувью, и все, абсолютно все пары поменял. Берёт какой-нибудь ученик свой мешок, а там чужой ботинок и девичий сапожок, причём оба могут быть на одну ногу. Хотя, да, это уже не важно... А в столовой? Все стаканы с компотом переставил на один стол. Как только сумел провернуть такую шалость? И главное, зачем? Утащил лыжи из кладовки в спортзале... Нет, не все, восемь пар. Но этого хватило. Рома разложил их в рекреации, одну за другой, строго параллельно в метре друг от друга. Зачем? Зачем он это делает? Столько сил и драгоценного времени тратит впустую. Лучше бы в библиотеку записался, или марки коллекционировал.
Уговорил мальчишек пойти на стройку, бегали по лесам, прятались от сторожа. А потом чуть не довели до инфаркта. Утащили из школы швабры, надели на них трико и кеды, да и зарыли в керамзит, словно ноги торчат. Романа тоже закопали в эту кучу по шею, чтобы он кричал: «Помогите, помогите!» Несчастный мужчина искренне поверил, что какие-то хулиганы прыгали головой вниз в керамзит. Написал заявление на увольнение... Лучше бы Рома в КИД записался, клуб Интернациональной Дружбы. Там можно переписываться с пионерами из ГДР, или Чехословакии, или Югославии... Интересно же, и вреда иностранцам он причинить не сможет.
Принёс в школу белых мышей, друг у него разводит, видите ли. Это не друг, это враг! Мыши копошились в трёхлитровой банке, а визг вокруг них был невыносимый. На зверьков моментально образовалась очередь, все кричали и толкались, оскорбляли друг друга. А у учителей тоже есть дети, между прочим. Роман мог сначала принести мышей в учительскую! Есть же какие-то занятия, формирующие нравственную сферу? Пусть в театральную студию запишется или в поэтический клуб.
Крестный ход организовал. И одноклассников построил, и всю параллель пригласил, и из других классов желающие подключились. Наделали икон: портреты на картон наклеили, взяли горн и два барабана в пионерской комнате, девочки платки на головы повязали, мальчики... Тоже повязали, под подбородком, как бороды. Ещё и крестов наделали, в школе скоро ни одной швабры не останется. И пошли с песнями по району. Столько людей напугали! Портреты? Да из журналов. «Огонёк» очень помог, там и Сеченов, и Муслим Магомаев, и сам Леонид Ильич... «Работница» с «Крестьянкой», даже «Здоровье». Хороших людей у нас в стране много, портретов хватает. Вот мне особенно Татьяна Агафонова понравилась, крановщица, передовик производства. Взгляд глубокий и проникновенный, как у Мадонны... Что пели? Да всё подряд. «Учат в школе», «Ля-ля-ля, жу-жу-жу», «Подмосковные вечера». Пугачёву вдохновенно исполняли: «Лето, ах лето». А как красиво про три желанья пели, м-м-м! Просто гимн идиотизму: «Чики-па-ба-па-па, чики-па-ба-па!» Лучше бы Рома в хор записался, голос сильный, лёгкие хорошие, а слух... Услышит, он мальчик сообразительный.
Да, кстати, он ещё и пел! На пении, на музыкальном занятии, я имею в виду. Нет, почему неприличное? Роман – самый обыкновенный мальчик и лексика у него среднестатистическая. Все плохие слова он знает, конечно, но не употребляет в обществе. «Антошку» он пел. Вот только у Фаины Францевны по плану слушание было. «Славянский танец» Дворжака. Нет, мотив не совпал! Может, Романа волейбол заинтересует? Там можно мяч в людей бросать...
Нет, это не всё! Всё перечислить просто невозможно, мальчик уникальный и способный на многое. Пионерский патруль — это вершина его фантазии, я считаю. Взял себе парочку помощников, красными повязками рукава украсили, ещё и амбарную книгу прихватили. Нарядные: у девочки банты белые, галстуки у всех новые, глаженные, хоть бы раз в школу в таких галстуках пришли! Но они же в седьмом классе, им уже в комсомол вступать пора, какие там галстуки! И пошёл этот пионерский патруль по троллейбусам абонементы проверять. Нет, не штрафовали, слава КПСС! Но позорили сильно и в амбарную книгу пытались записывать фамилии и место работы. Я даже не ругала их, идея-то замечательная. Пассажиры моментально начали абонементы компостировать.
Ещё? Да там много всего по мелочи... Рома организатор хороший, друзья за ним идут как за вождём. Павлика Морозова утеплили, памятник, конечно. Ушанку кроличью подарили, шарф, одну варежку. По памятникам вообще хорошо прошлись, парк буквально новое лицо обрёл. Спортсменке на весло воздушные шарики привязали, а на голову купальную шапочку натянули. Нет, не плавательную, она не налезла. Для душа, с цветочками такую, полиэтиленовую — вот она просторная. У горниста гипсовый горн отломан был, так что Рома стакан в руку воткнул. Многие восхищались. Венки и еловые ветки, это когда уже фантазия и инвентарь к концу подошли. Лучше всех гипсовый пионер выглядит у детского клуба, наши декораторы ему трусы и галстук суриком выкрасили. Его теперь издалека видно. А может, Роман в кружок рисования захочет пойти? Его за художества ещё и хвалить будут.
Скамейки ещё передвинули на детской площадке. Вот откуда у детей столько силы? Паровозиком поставили, друг за другом. Теперь там все сидят ровными рядами, как в кинотеатре. Забавно, если подумать... Но неужели ничего Рому не интересует, кроме шалостей? Аквариумистика, нумизматика, геология? Может, ему на детской железной дороге поработать или в клуб юных натуралистов при зоопарке пойти? Что-то же должно его привлекать? Хореография, театральный кружок, астрономический, стрельба из лука? А может он филокартист, фалерист или филуменист?
* * *
— Вот что такое вы наговариваете, Марина Валерьевна? Ромка у меня здоров, просто дурачок немного. Так это школа учить должна! Мы вам самое ценное доверяем, детей наших, смену нашу трудовую. Кто вам коммунизм будет строить, если не они? А вы сразу, не разобравшись в фалероменисты записываете! Я с ним сама ремнём поговорю, потом отец от себя добавит. Вырастим мы ещё сознательного гражданина для светлого будущего! Я вам так скажу, Марина Валерьевна...
— Мария Валерьяновна.
— Ну пусть так будет, раз вы упорствуете. Но не о том вы думаете, когда наговариваете на Ромку. Вам что? Пришли, книжки почитали детям и на свободу с чистой совестью? А вы знаете, как трудовой человек живёт? Я в магазине жилы рву, отец Ромкин в командировки катается, когда мне сыну филумены-то устраивать? А домой как ни приду, хоть назад беги! То Ромка газ включит, да соль туда швыряет. То все лекарства высыпал в воду, перемешал да и сварил. Соседке подсунул как удобрение, она всю рассаду и погубила. Бабка чья-то шарф на лавочке у подъезда вязала, да уснула. Так Ромка шарф с противоположного края распустил и спицы туда всунул. Бабка проснулась, понять ничего не может. И смех, и грех. Наташку соседскую по квартирам водил, всё спрашивал у людей, не они ли девочку потеряли и не нужна ли им такая... Хорошо, телефонов ни у кого не было, а до автомата бежать лень. А то бы вызвали милицию! Вы тут меня директором не пугайте, я пуганая. Сменщица моя народному контролю попалась, на весах маргарин налип, снизу на чашке. Обвес на два грамма с каждой покупки! Её от работы отстранили, весь магазин проверками замучили. А вы говорите, пел на пении! Пусть поёт, пока его жизнь не заела. Я вам так скажу, Марианна... не важно. У вас ведь ни ребёнка, ни котёнка, верно? Молоденькая вы ещё, с институту только. А вот вы родите себе такую обезьяну, да воспитайте. Да ловите его по гаражам каждый день! Его то собака за жо... сзади ухватит, то в люк провалится, потом месяц воняет, то гудрону нажрётся! А на льдинах кто катается? А в карьере кто чуть не потонул? А кто на товарняке в Америку поехал, чтобы в индейцы записаться, а? Вот! Я всё сказала. Пошла я, Маша, а ты думай себе. Хорошо думай!
Сухарева вышла твердым шагом из класса, а Мария Валерьяновна продолжала сидеть и массировать виски. Сегодня её пригласил на вечерний сеанс бывший однокурсник. Индийские фильмы Мария любила, а Амитабх Баччан и Митхун Чакраборти были её кумирами. Но... К чему это приведёт? Брак, семья, ребёнок... Соль на газ, гудрон в рот...
Хм-м-м... Она посмотрела на стопку тетрадей. Да, Маша, надо думать. Хорошо думать.
Автор: @helenamenshikova (Елена Меньщикова)
