Сергей Гуков, выпускник ФОПФ 1997 года

Обучался на кафедре физики низких температур, а затем на кафедре проблем теоретической физики при ИТФ им. Л.Д. Ландау, где потом защитил кандидатскую диссертацию. В 2001 году защитил вторую диссертацию в Принстонском университете, после чего 4 года работал в Гарвардском университете. С 2005 года до настоящего времени Сергей занимает должность профессора физики и математики в Калифорнийском технологическом институте. Он также является членом научного общества Макса Планка в Германии и внешним сотрудником Института Макса Планка по математике в Бонне.

Про детство и юность

Физтех стал для меня близким еще с раннего детства. Дело в том, что мой папа, Геннадий Борисович Гуков, тоже учился на ФОПФе (1965–1971), а потом там работал на кафедре радиофизики. Поэтому самые ранние мои воспоминания о Физтехе — это как мы приезжали в Долгопрудный на первомайские демонстрации. Сейчас слово «демонстрации» часто ассоциируется с массовыми протестами и недовольством, а тогда это был просто еще один праздник, в который мне доводилось поесть мороженое, посмотреть на место работы папы и побывать в очень интересной и веселой компании его друзей.

Папа был немногословен, но любил пошутить, и еще с дошкольных лет я узнал о первоапрельских шутках моего будущего факультета. Пожалуй, именно папе я обязан и своим интересом к физике. Как я сейчас понимаю, среда, в которой мы общаемся, то, что нам знакомо и привычно, часто перерастает в любовь. Наверное любовь к физике, СТЭМу ФОПФа и раскрепощенности, в которой гармонично сочеталась возможность подурачится и одновременно узнать что-то новое, докопаться до сути, сделать что-то новое своими руками, зародилась еще тогда. У папы был очень мягкий и скромный характер, поэтому в физику он меня никогда не толкал, но с детства помогал мне познать мир увлекательными вопросами такими как, например, "Откуда берется радуга?" Помню, мне не давало покоя, когда я не мог найти ответы сам, а он не подсказывал ответ. После пары наводящих вопросов говорил: "Теперь думай сам".

Про поступление на ФОПФ, риски и «марш-броски»

Примерно такой же ответ я получил, когда пришел к родителям за советом в 14 лет, поступать мне на ФОПФ или нет. После участия в разных олимпиадах я узнал, что первое место на всесоюзной и выше гарантирует поступление в институт без экзаменов. Не знаю, есть ли сейчас такое правило или нет, но тогда меня очень привлекла эта идея, поскольку всю школьную программу по физике и математике я уже освоил и приступил к курсу Ландау-Лифшица. Делать это дальше не самостоятельно, а «официально» как первокурсник Физтеха выглядело уж очень заманчиво.

Единственное, что для этого требовалось — сдать экзамены по всем предметам школьной программы за несколько лет экстерном. Честно скажу, что помимо физики, математики и, возможно, английского, другие предметы для меня были менее интересны, хоть у меня и были пятёрки. Учебники по другим предметам самостоятельно вперёд школьной программы я не осваивал по вечерам или в летние каникулы, как это было с физикой и математикой. А времени до выпускных экзаменов оставалось всего несколько месяцев. Поэтому выучить несколько лет школьной программы за 3–4 месяца выглядело очень нетривиально. Как потом оказалось, ровно этому и учит жизнь на Физтехе (и ФОПФе, в частности): большой объём информации за короткие сроки не просто вызубрить, а докопаться до сути предмета, чтобы любая задача стала «прозрачной». Но об этом чуть ниже, а пока первый раз в моей жизни надо было принять неоднозначное решение. Помимо сложности самой сдачи всех этих экзаменов экстерном, ещё было далеко не очевидно, что это правильный жизненный шаг. Даже сейчас, спустя много лет, я не знаю правильный ли это был выбор или нет. Поэтому если кто-то из вас, кто сейчас читает эти строки и думает «прыгать» ли через классы (или курсы), то я честно скажу, что не знаю. Подумайте хорошенько.

Все такие отклонения от стандартного пути по определению наполнены риском. Можно много выиграть, но если что-то пойдёт не так, можно многое и проиграть. Мне очень повезло, что люди, которые меня окружали, мне здорово помогли. Как я уже упомянул, мои родители принимали с пониманием мои неординарные поступки и учили меня думать самостоятельно. Очень важную роль сыграла поддержка учителей и одноклассников из 54-ой школы, которые помогли не потерять равновесие в этом «марш-броске» и по сей день остались близкими друзьями. Первый раз в моей жизни тогда пришлось учиться день и ночь, регулярно засиживаясь аж до рассвета. Не то что бы я это кому-то советовал, но мне это было надо, чтобы поступить на ФОПФ на несколько лет раньше.

Тут был и другой урок, которым я с удовольствием поделюсь с абитуриентами и студентами. Я на собственной «шкуре» понял, что если прийти на соревнование или экзамен или ещё на какое-либо испытание подготовленным куда более, чем это требуется, то так можно компенсировать риск, даже если речь идет об испытаниях, которые сильно отклоняются от проторенного пути. Это правило я осознал и в спортивном туризме, которым мы активно занимались в вышеупомянутой 54-ой школе и во все время моего обучения на Физтехе.

Если заранее готовить себя на три уровня выше или пройти трассу в несколько раз больше, чем требует подготовка, то риск минимизируется, даже если испытание необычное и нестандартное. Уже когда я был на ФОПФе, это правило помогло мне сдать теор. минимум (основанный на учебниках Ландау и Лифшица, прочитанных несколько лет ранее) и ещё раз «перепрыгнуть», теперь уже через курс, поступив в теор. группу института Л.Д. Ландау. Сейчас как хобби я летаю на самолётах, что при нулевой видимости требует полностью полагаться на приборы. И, опять же, риск перестаёт быть риском, если заранее готов к куда более серьёзным вызовам.

Про поступление в теор.группу

К сожалению, в мое время на ФОПФе было только две теор. группы, и обе начинали набор только с третьего курса. Поэтому наиболее близким к моей цели (учить теор. физику и «официально» читать Ландау-Лифшица) была специализация 22-ой группы на базе Института физических проблем им. П.Л. Капицы. Как потом оказалось, староста нашей группы, Роман Рафиков, тоже был в душе теоретик (позднее он ушел в астрофизику, сейчас работает в Кембриджском университете). Если бы не он, не знаю, остался ли бы я «на плаву» после погружения в новую среду. Сейчас несколько лет возрастной разницы — это ерунда, но тогда это было не только заметно, но даже о-о-очень заметно!

Чтобы поступить в теор. группу надо было либо сдать экзамен в конце третьего курса, либо сдать теор. минимум по квантовой механике. Первый способ был более традиционный, а второй – менее. Как вы уже, наверное, догадываетесь, менее стандартный путь меня привлекал куда больше. Кроме того, он позволял не ограничиваться одной только квантовой механикой, а сделать испытание на порядок сложнее и сдать другие экзамены теор. минимума. Испытание слишком заманчивое, чтобы его обойти. Это было чем-то похоже на экзамены экстерном за несколько лет школьной программы, но, пожалуй, проще, поскольку я уже делал такой «марш-бросок» не в первый раз, и риска тут особо не было. Просто сложная задача, вот и всё :))

Про учебу в теор.группе и семинары в ИТЭФе

В теор. группе я подружился с новыми ребятами. Снова мне очень повезло, и мои новые соратники курсом выше оказались классными приятелями. Даже оказалось, что один из них, Андрей Пугачёв, жил в соседнем подъезде (это в нашем-то многомиллионном городе). Какова вероятность такого совпадения?! Сейчас он работает профессором в одном из университетов штата Орегон. Жизнь студентов в теор. группе тогда курировали Владимир Петрович Минеев и Михаил Викторович Фейгельман. Другой молодой ученый, который читал курс по теории магнетизма, сейчас мой коллега в Калтехе — Алексей Юрьевич Китаев. Я благодарен моим преподавателям за то, что они не только взяли меня на кафедру (а позднее в Институт), но и за то, что они мирились с моим, на то время, нестандартным выбором темы (интегрируемость в теории струн). Как-то всё в моей жизни складывалось нестандартно :)) Я только сейчас полностью осознаю ценность их поддержки и мудрость, которая за этим стояла. Так что когда мне самому сейчас приходится принимать сложное решение или работать со студентами, я нередко думаю: «А как бы поступили в этой ситуации Владимир Петрович или Михаил Викторович?» Это один из тех случаев, когда они меня многому научили на своём примере и помогли, просто позволив мне быть в их кругу.

Традиционная тематика кафедры «Проблемы теоретической физики» включает разные аспекты физики конденсированного состояния и твёрдого тела, математическую физику, и др. Мне это безумно нравилось, и я чувствовал себя как на седьмом небе, с удовольствием плавая в этом безграничном море теор. физики. Поскольку я интересовался квантовой теорией поля и теорией струн, то естественным образом оказался в лаборатории Александра Абрамовича Белавина. Мой научный руководитель, Игорь Владимирович Полюбин, по четвергам ездил на семинары в ИТЭФ и мне советовал. Атмосфера этих семинаров меня покорила на всю жизнь. Там я быстро узнал о Никите Некрасове, который, к сожалению, незадолго до этого уехал в Америку, но оставил за собой славу и стал для меня примером для подражания (по сей день).

Семинары в ИТЭФе часто длились часа 2–3 (а иногда и 4), но это было совсем даже не утомительно, а хотелось ещё и ещё. В них смешивалась математика и физика с такой элегантностью и грацией, которой я никогда раньше не видел. После семинара большинство оставалось пить чай. Зачастую это просто было продолжением семинара :)) Было здорово. Руководитель лаборатории, Алексей Юрьевич Морозов, на удивление был немногословен, но явно внимательно следил за разговором, так как время от времени вставлял очень меткие и остроумные комментарии. Наверное, благодаря этому я привык внимательно прислушиваться к его словам, особенно в наших личных беседах. Среди его мудрых высказываний мне особенно запомнились два: «Для человека нет ничего невозможного» и «Простые задачи решать неинтересно». Эти слова стали для меня своего рода благословением. После них как-то всё стало на свои места, стало понятно, что риски и сложные выборы не только оправданы, но именно они и движут нас вперед.