Частная жизнь и массовое общество // Границы приватного

Политизация приватного

Австралийский политолог Джон Кин (John Keane) называет наше время эпохой коммуникационного изобилия. Взрывные темпы развития средств массовой информации, демократизация доступа к ним, ликвидация безграмотности, рост числа блогов и платформ для публикации своего контента - так появляются стримеры и инфлюэнсеры, формирующие новостные повестки.

Взлеты и падения медийных героев хорошо известны нам даже в повседневности. И их личная жизнь вполне успешно берет на себя роль ретранслятора идей. Эти и многие другие факторы приводят к тому, что наши общества, по словам Кина, «насыщаются медиа». Возникают новые тенденции в политике, на которые уже обращают внимание, но которые все еще требуют тщательного изучения. Медиа проникают всюду и делают нашу частную жизнь новым объектом для информационной повестки. В условиях пандемии это проявляется наиболее ярко: грань между рабочим пространством и домашним местом размывается. Что в итоге происходит с публичным?

«Публичность ныне обращена на все личное, - отвечает Кин, - область, которая ранее называлась «приватной», становится предметом публичных споров, вырабатываются реакции, призванные защитить «приватное»» (Кин 2020: 46).

Политическая критика сегодня часто обращается к приватному для разрушения публичного образа политика или бизнесмена. Расследования стремятся сорвать покров тайны с частной жизни политиков, пролить свет публичности на все происходящее в жизни человека, производя тем самым политический эффект. Это хорошая модель того, как сегодня работает политическое действие. Но если зазор между частным и публичным становится все меньше, каким образом люди могут сохранить границы между двумя сферами? И почему именно удар по частной сфере чаще всего оказывается эффективным способом вести политическую борьбу?

Классические частное и публичное

«Человек является политическим существом» (Zoon politikon-ζῷον πολιτικόν) — пишет Аристотель в своей «Политике». Одно из ключевых определений человека в истории западной мысли ныне ретранслируется обыденным сознанием как то, что человек – это общественное или социальное существо, значительно теряя в смысле.

Аристотель выделяет сферу политического, где человек в полной мере способен себя реализовать. Для понимания резонности его утверждения, нужно посмотреть, что значит осмысленное разделение частного и публичного. Классическую интерпретацию данной проблемы мы находим у Ханны Арендт. Будучи политическим теоретиком, она пытается решить проблемы современности, но для этого обращается к классической мысли: древние греки и римляне помогут нам разобраться с той понятийной путаницей, которая возникает сегодня. Не стоит возводить стену непереводимости между нашим временем и классической древностью. Тема «человек-общество-политик» является сквозной для нашей истории, через нее мы пытаемся достигнуть осмысленности нашего положения среди других людей. Так в чем же состоит классическое разделение на частное и публичное?

«Сфера домашнего хозяйства имела ту отличительную черту, что совместная жизнь в ней диктовалась преимущественно человеческими потребностями и жизненной необходимостью…Естественная совместная жизнь в домохозяйстве имела поэтому свой исток в необходимости, и необходимость властно пронизывала все виды деятельности, подпадавшие этой сфере». (Арендт 2017: 43).

Итак, наша частная жизнь лежит в сфере необходимости, жизненных потребностей, утоления ежедневных нужд наших тел. Логика необходимости прямолинейно указывает на конечность нашей жизни и потребность в ее поддержании. Наши физические тела нуждаются в питании, равно как и наша духовная жизнь нуждается в общении с другим. В частной жизни нет места свободе, неожиданно заключает Арендт. Этот вывод может показаться парадоксальным сегодня, ведь мы привыкли видеть частную жизнь как убежище нашего личного, свободного пространства, где мы можем посвятить время себе и куда не хотим пускать незнакомцев. Обращаясь к представлениям греков, она заявляет, что полис как публичное пространство является местом, дающим подлинную реализацию свободы. То есть свобода не связана с местом, где мы предоставлены сами себе и своим ежедневным нуждам, но свобода раскрывается там, где Я сталкиваюсь с другими людьми. Только в пространстве публичного человек может раскрыть себя подлинно свободным образом. Однако свобода требует мужества раскрыть себя перед другими людьми: не только перед друзьями, но частно и перед незнакомцами, такими же гражданами свободной республики.

Пространство частного охраняет нас от взгляда других людей, позволяет нам пребывать в тени и под защитой своего дома; публичное пространство наполнено другими гражданами, равными друг другу, и столкновение с ними требует мужества и доблести, поскольку свобода не защищает человека от других, но побуждают его вступать с ними в интеракцию. Ханна Арендт очень поэтично описывает момент выхода в сферу публичного:

«Покинуть хранительную сферу усадьбы и дома, первоначально чтобы пуститься в какую-нибудь авантюру или великое предприятие, обещающее славу, позднее чтобы войти всей своей жизнью в круг публичных дел, требовало мужества, потому что только внутри приватной сферы человек мог отдаться заботе о жизни и выживании. Всякий отваживавшийся войти в политическое пространство должен был прежде всего быть готов рисковать своей жизнью, и слишком большая любовь к жизни могла лишь встать на пути свободы, считалась явным признаком рабской души» (Арендт 2017: 48).

Политическая душа, стремящаяся к свободе и славе, требует серьезной добродетели и смелости, чтобы полностью проявить себя.

Наступление социального

Для классической мысли разделение частного и публичного было чем-то осмысленным и понятным. В частной жизни люди предавались заботам о самих себе: например, телах и прочих земных проблемах, а в пространстве публичного человек двигался свободно среди равных себе и стяжал славу в политических баталиях и дискуссиях. Политическое пространство было агонистическим в том смысле, что оно представляло собой состязательное зрелище. Именно поэтому Арендт часто сравнивает его с театральным выступлением. Сегодня, как мы сказали ранее, различие между частным и публичным перестает быть осмысленным, оно хотя и подчеркивается, но фактически мы не всегда способны провести эту границу. Пораздумав, можно заметить, что между публичным и частным возникает еще одна область, затрагивающая отношения между частным и публичным. Арендт вводит здесь свое знаменитое различие между социальным и политическим.

Первое, что приходит на ум, когда мы пытаемся локализировать сферу социального в классическом разделении между публичным и частным, — постановка социального в качестве опосредованного термина между частным и политическим, что, однако, является лишь одной стороной этого вопроса. Американский политолог Ханна Питкин, ученица Арендт, использует очень привлекательную метафору для социального: “Сгусток” (Blob), агрессивная анонимная масса или множество, поглощающее все, что находится в пределах его досягаемости. Питкин пишет, что социальное, или «общество», иногда напоминает вполне живую материю, различные слова, с помощью которых в обыденном сознании описывается общество могут намекать на это:

«Об обществе говорят по-разному: "поглощать", "охватывать" и "пожирать" людей или другие сущности; "возникать", "подниматься", "расти" и "выпускать" рост; "входить", "вторгаться" и "завоевывать" сферы или сферы; ‘конституировать’ и ‘контролировать", ‘преобразовывать’ и ‘извращать’; "навязывать" людям правила, "требовать" от них определенного поведения, "исключать" или "отказываться признавать" другое поведение или людей; и ‘пытаться обмануть’ людей. Таким образом, социальное действительно очень живо» (Pitkin, 1998: 4).

Однако эту живую сущность трудно анализировать, не обращаясь к политическому и частному, которые противопоставляются социальному.

Социальная сфера — это историческое явление, возникшее в Новое время. Политические мыслители до изобретения и активного использования слова «society» обычно говорили о республике, полисе, монархии или содружестве (Commonwealth), но не о социальном. Даже “наука” о социальном, то есть социология, появилась только в начале XIX века с позитивизмом Огюста Конта. Согласно Арендт, социальное в некотором смысле является трансформацией частной сферы, которая была сферой домашнего хозяйства, управления и т. д. Домашнее хозяйство, ойкос, — место, где люди обычно занимались своими личными делами и жизненными нуждами. Она противопоставлялась их публичной жизни, где люди могли посвятить себя славным делам и речам, внести свой вклад в жизнь города. Различие между частным и публичным представляется более “изначальным”, берущим начало в древнегреческой мысли. В иерархическом отношении между ойкосом и полисом мы можем наблюдать относительно разные аспекты жизни. Ойкос функционирует не под властью номоса (закона), а под естественным господством домохозяина. Следовательно, в этой частной сфере человек «оказывается гораздо более привязанным к животному, привязанным к потребностям воспроизводства» (Batler, 2010: 7).

Государство и проблема социального

Со временем появляется новое политическое тело — государство с суверенной властью, где свободные и равноправные члены политического сообщества превращаются в граждан и население, — и эта маленькая сфера домашнего хозяйства увеличивается в размерах и охватывает новые массы людей. Ойкономика превращается в экономику, управление производством, распределение и торговлю. Таким образом, социальное можно рассматривать как ненадлежащее расширение частной сферы на очень большой коллектив людей. Национальное государство, возникшее в эпоху Модерна находится уже в логике социального:

«Простое различение между приватным и публичным соответствует сфере домохозяйства с одной стороны, пространству политического с другой, а эти области существовали как различные, строго отделяемые друг от друга единицы по меньшей мере с начала античного города-государства. Ново, наоборот, возникновение некоего в собственном смысле социального пространства, совпавшего по своему появлению с зарождением Нового времени и нашедшего свою политическую форму в национальном государстве» (Арендт 2017: 39).

Социальное на этом уровне тесно связано с управлением, контролем, частными интересами и проблемами поддержания жизни. В отличие от социального, где частные интересы и страсти направляют людей и их мотивы, политическое — это определенный образ жизни, когда люди могут образовывать коллектив другого рода. Социальное порождает массовую коллективность, vulgus, движимую аффектами, в то время как политическая коллективность представляет собой собрание граждан, действующих свободно и открыто друг перед другом. В политической сфере люди обладают «способностью принимать во внимание точку зрения других, менять точки зрения и видеть мир с их точки зрения. Фактически, это важнейшая добродетель в гражданской политике, которая, безусловно, становится наиболее необходимой и наиболее хрупкой в условиях культурного разнообразия и социальной непрозрачности. Публичная сфера подобна зрачку в глазу политического тела» (Benhabib 2000: 211). Массовое общество, возникающее в ХХ веке, лишено этих качеств, оно чрезвычайно атомизировано, легко подвергается иллюзиям демагогов, что отрывают его от реальности.

Появление больших масс людей на политической сцене ХХ века свидетельствует о победе социального. Тоталитарные движения прошлого тесно связаны с массами, представляющими собой продукт распада классовых и иных иерархических структур. Массы приносят только насилие и террор, пишет Арендт в своей книге «О революции», устремления масс лежат не в области установления институтов свободы, а в области ликвидации нужды и нищеты. Арендт называет это “социальным вопросом”, и указывает, что проблема социального отражала главные различия между французской и американской революциями: цель первой состояла в том, чтобы решить социальный вопрос политическими средствами, в то время как цель второй - установить область политической свободы. Однако решение социального вопроса с помощью политической силы приводит к распространению насилия; массы не способны использовать другие методы, так как их одержимость эмоциями, такими как сострадание и жалость, парадоксальным образом превращается в стремление к насилию и террору.

«Революция распахнула перед бедными врата политической жизни, и эта сфера жизни по сути стала «социальной». Она оказалась перегруженной заботами и нуждами, которые в действительности относились к сфере экономики и которые, даже если бы их допустили в сферу публичных дел, не следовало бы решать политическими средствами, так как это были скорее административные вопросы, они находились в компетенции и не являлись теми проблемами, которые могут быть урегулированы путем двухстороннего обсуждения» (Арендт 2011: 121).

Сфера социального превращается в доминирующую повестку, в чьих рамках будут приниматься ключевые решения. Массы настроены именно на эту социальную повестку, но их используют политическим образом для решения этих административных вопросов. Массы призывают решать проблему социальной несправедливости доступным для ним способом, Хосе Ортега-и-Гассет называет это «прямым действием» (acción directa). Прямое действие противоположно рациональной коммуникации и договору в том смысле, что оно предполагает логику силы и утверждение своей позиции путем насилия (Ортега-и-Гассет 2002: 72). В итоге решение может вылиться в насилие, террор, или простое и бессмысленное действие массы в публичном пространстве. Массами движет «крайняя нужда, по своему характеру дополитическая; и казалось, что только жесткие меры и насилие могут им помочь» (Арендт 2011: 121).

Массовое общество и сфера приватного

Сегодня массовое общество очень сильно определяет наш взгляд на сферу приватного. Тоталитарные общества, базировавшиеся на массовом обществе, сегодня практически отсутствуют. В мире еще очень много насилия и угнетения, вторжения в частную жизнь человека, но эпоха коммуникационного изобилия дает больше шансов на другое видение. Классические тоталитарные режимы погружали массы практический полностью в иллюзию и пропитывали их частную жизнь политикой, но это политика была «ложной» в том смысле, что под блюдом реальных политических процессов им подавалась идеологизированная картинка социальных проблем. Естественно, можно говорить о Северной Корее или Туркменистане – закрытых странах, где действует очень сильный репрессивный режим, уничтожающий всякую гражданскую жизнь и права человека, но они не соответствуют критериям, по которым Арендт определяла два насчитанных ей тоталитарных режима: нацистская Германия и Советский Союз во время правления Сталина и до начала войны. Ключевым элементом классического тоталитаризма была машина производства смерти, которая потенциально зависала в виде неясной, но смертельной опасности над каждым человеком. Для нее даже фашистская Италия не представляла собой стопроцентный тоталитарный режим, хотя концепцию lostato totalitario придумали именно в Италии.

Сегодня в политической реальности господствует авторитаризм, он отличается от тоталитаризма тем, что первый практически не лезет в частную жизнь граждан и старается сделать их пассивными, а второй мобилизует их на основе мощной идеологической картины мира, заставляя активно встраиваться и ретранслировать государственный weltanschauung (мировоззрение).

Тем не менее, авторитаризм делает попытки оставить свой след в частной жизни человека, пользуясь тем, что сегодня публичное и частное размываются, он пытается утвердить социальное, как область администрирования человеческой деятельности. В конечном итоге, проблема Vita Activa, деятельной жизни поднимает вопрос о возможности участия в политической жизни в новых условиях, когда осмысленная граница между частным и публичным размывается все сильнее. Каждый сам, по мере своих возможностей откликается на эти условия. Частная сфера сегодня все еще существует, у каждого есть возможность укрыться от мира в личном уголке, но политизация приватного, которую мы кратко обсудили в начале, оборачивается, исходя из логики Арендт, вторжением социального в сферу приватного. Запрос общества на социальную справедливость, по существу, является «социальным вопросом», приватная жизнь людей рассматривается именно под этим углом. Раскрытие «тайн» частной жизни того или иного человека имеет свое политическое значение именно потому, что ставит социальные вопросы: неравенство, бедность, коррупция, несправедливость, угнетение т.д. При этом масса как сама субстанция массового общество постоянно смотрит, наблюдает, критикует, обнажает частную жизнь отдельного индивида, которая часто может следовать, помимо политической, также и экономической логике. В этом и заключается суть социального: это не сфера свободы, как ее понимали греки, а сфера наблюдения, раскрытия скрытого и экономических отношений.

Библиография:

1. Арендт Х. (2017) Vita Activa, или о деятельной жизни, М.: Ад Маргинем Пресс;

2. Арендт Х. (2011) О революции, М.: Европа;

3. Кин Дж. (2020) Демократия и декаданс медиа, М.: Издательский дом Высшей Школы Экономики;

4. Ортега-и-Гассет Х. (2002) Восстание масс, М.: АСТ;

5. Pitkin H. (1998) The Attack of the Blob: Hannah Arendt’s Concept of the Social, Chicago: University of Chicago Press;

6. Benhabib S. (2000) The Reluctant Modernism of Hannah Arendt, Lanham: Rowman & Littlefield;

7. Batler S. A. (2010) Immaterial Labor, Care Work and Solidarity (PhD dissertation), Stony Brook University.