Новая композиция ароматов эксплуатации

Кьяпелло и Болтански в книге «Новый дух капитализма» проводят анализ некоторых изменений в капиталистическом базисе (производственных отношениях) и надстройке (деловых нормативах, практиках, культуре) на основании разницы походов к управлению и их критики в 90-е по сравнению с 60-ми, показывающей не только динамику, но и движущие силы этого процесса — на материале преимущественно Франции, но не ограничиваясь ей.

Книга сложная и многоплановая, но по своей методологии очень марксистская. Изменения, описанные авторами, происходят не сами по себе, по абстрактным законам, а привносятся конкретными группами живых людей, борющимися за собственные интересы. Причины этой борьбы возникают не из голых идеалов, а продиктованы реальными проблемами и противоречиями, созданными предыдущей линией развития. Сами изменения происходят не через культурные переосмысление или выработку неких социальных договоров, но прежде всего благодаря изменению основы трудовых отношений — производительных сил. Наконец, вся борьба, даже будучи направленной против пороков капитализма, не затрагивает его сущность, и в итоге приводит не к ослаблению, а к укреплению самого капитализма в процессе его адаптационного изменения, играя на руку господствующему классу.

Концептуально авторы не ограничиваются марксистскими категориями и расширяют понятийный аппарат рядом новых концепций. Для начала, Болтански и Кьяпелло развивают идею функциональности идеологической надстройки над капитализмом, ее значения для самого капитализма. Буржуазная мораль призвана не только скрыть факт эксплуатации от глаз трудящихся и господствующего класса; она необходима также для того, чтобы сам процесс капиталистического накопления не затухал, упираясь в ограничения человеческих потребностей и интересов. Тут авторы критикуют Дюркгейма, противопоставляя "ненасытность" самовозрастающего капитала умеренности реальных людских потребностей, затрудняющих исполнение роли агента капитала без должного обоснования необходимости накопления капитала за пределами собственного обогащения.

Чтобы работать таким образом, в надстройке должны существовать не-капиталистические ценностные системы, обосновывающие необходимость и справедливость социального неравенства и, главное, накопления капитала. Вебер с его "духом капитализма" наделил именно этой ролью протестантскую этику, в соответствии с которой труд и самоограничение для накопления являются формой служения богу, освобождая человека от бремени выбора и мучений рационализации его субъективной ответственности за социальные последствия своего образа жизни.

Кьяпелло и Болтански расширяют линейку институтов, которые оправдывают для человека слагающиеся социальные иерархии, вводя концепцию градов. Это может быть "домашний град" (как тут не вспомнить "богатеющие семейные кланы" Волкова), может быть "индустриальный град" статусных иерархий по компетенциям, таковым является и "проектный град", сепарирующий людей по их "центральности" и мобильности в сети отношений, и так далее — в социуме действует одновременно множество градов, занимающих разные ниши и имеющих разное значение в разные периоды развития капитализма.

Каждый "град", чтобы служить для людей работающим оправданием работающей иерархии, нуждается не только в стройной системе моральных измышлений. Он должен давать людям ощущение справедливости, а для этого он должен связывать разницу в позициях с реальными усилиями, требующимися для ее получения, причем по строгой системе правил, надзор за соблюдением которых будет служить источником доверия к этому граду. Те усилия, которые позволяют людям двигаться по ступеням социальной иерархии конкретного града, авторы назвали "испытаниями", сродни испытаниям спортсменов в рамках дисциплины, правила соревнования в которой настроены на максимально строгую изоляцию одного показателя от всех побочных эффектов или преимуществ.

В результате авторы вскрывают новую динамику процессов, ведущих капитализм к внутренней трансформации — критику. Реальные условия постоянно меняются, и некоторые люди или социальные группы постоянно получают "незаслуженные" преимущества, пользуясь несовершенством правил конкретного града, в то время как другие, наоборот, недополучают "заслуженные". Те, кто из-за этого проигрывают в "соревновании", критикуют правила, требуя либо их уточнения, либо подвергая атаке сам принцип, лежащий в основании определенного града. Эта критика может принимать социальные формы (путем реального объединения ради переписывания правил в защиту наиболее угнетенных, а то и исключенных из соревнования) и художественные (идеалистические, культурные образцы, вскрывающие пороки старой морали и конструирующие новые идеалы).

В результате социальной этой критики правила либо уточняются и совершенствуются (например, при отборе на работу от нанимателя скрывается происхождение, пол и возраст кандидата в анкете, как не имеющие отношения к компетенциям, по которым идет соревнование), либо отменяются и заменяются на новые (как переход от найма по диплому, показывающему общую способность конформно работать в структурированном окружении, к найму по портфолио реальных проектов, показывающему способности к автономной продуктивной деятельности в слабо определенной среде). Художественная критика при этом выступает источником образов и аргументов для рационализации изменений на культурном уровне.

Не буду тут вдаваться в подробности той конкретной трансформации отношений, на которой фокусируются авторы (переход от индустриального града, построенного к 60-м, который был построен на критике предыдущего домашнего, кланового капитализма, полного кумовства и незащищенности перед произволом, к проектному граду, который построен на критике индустриального града с его "шестереночной" бюрократией менеджмента и недискриминирующими различия в личных усилиях и способностях групповыми отношениями коллективных договоров).

Интереснее та новая оптика, которую дают авторы, новый аппарат анализа. Этот аппарат позволяет выделять три вещи.

Во-первых, он позволят видеть бессилие художественной критики капитализма — такая критика всего лишь выступает оправданием для создания новой системы иерархии, которую авторы просто считают "справедливой", "органической" или "объективной" в противовес критикуемой. Сегодня такой актуальной художественной критикой выступает "вертикалка", требующая перейти к эксплицитному структурированию социальные отношения по некоторому уровню личностной и когнитивной зрелости (см. спиральную динамику и Джэкса), и в то же время — контр-голливудская критика дисфункциональной, разлагающейся наемной занятости (на базе платформ, фриланса, договоров ГПХ, субподряда, неполного рабочего дня, гибкого найма, аутстаффинга, временных трудовых договоров и т.п.), образованной после разрушения системы коллективных договоров в процессе трансформации индустриального града — см. Паразиты, Везунчики, Игра в Кальмара, Метод исключения, Земля Кочевников, Последняя капля и т.п. Всю эту критику капитал интернализируется для своей трансформации, даже если она при этом продолжает наступление на права трудящихся, оправдывая ей разрушение старых институтов социальной защиты (зачастую без создания новых) и порождения новых иерархий, консервирующих новые формы неравенства и экономического или социального исключения.

Во-вторых, он позволяет по-другому взглянуть на социальную критику. Хотя социальная борьба всегда направлена против несправедливости и в защиту наиболее угнетенных и депривированных, предметом критики всегда выступают системы существующего града, те самые, которые точно так же были возведены ради борьбы с несправедливостью — пока атака на них не угрожает самому капитализму, она легко найдет поддержку в господствующем классе в деле освобождения от старых защитных оков. Однако найти союзника для построения новых защитных систем будет уже куда сложнее!

Индивидуальные премии могут быть "справедливее", чем "уравнительное" вознаграждение по единой тарифной сетке, согласованное в коллективных договорах на уровне отрасли в переговорах с участием государства... но переход от второго к первому означает уменьшение общей переговорной силы труда, перевод ее в рыночную плоскость индивидуального торга на уровне фирмы или даже напрямую работника и работодателя. Переход к более гибким формам найма — это действительно больше свободы для самореализации работника, но если ей не сопутствует создание коллективной социальной страховки и защиты, то такой работник оказывается один на один со стихией рынка, и его реальная свобода, его власть на обстоятельствами своей жизни, на самом деле не возрастает, а уменьшается.

Таким образом, реальная социальная критика, борьба за права и улучшение положения работника в пределах капитализма возможна не через социальный ответ на противоречия, порожденные развитием предыдущей системы "испытаний", а только через проактивную, опережающую борьбу, концентрирующуюся на увеличении общей политической силы трудящегося, и не дающей разрушить старые источники власти до того, как будет создано новое. И только на основании неубывания этой власти может развиваться дальнейшее конструктивное регулирование трудовых отношений. Но чтобы поддерживать подобный уровень коллективной сознательности в капиталистических реалиях рыночной атомизации обособленных товаропроизводителей рабочей силы, недостаточно идеологии или даже организации — тут необходимо, чтобы действовали мощные экономические основания, порождающие в самой структуре трудовой деятельности стимулы для пробуждения у отдельных работников внутренней, производительной потребности в таком объединении. Например, ради сохранения доступа к общему продукту их совместной, коллективной деятельности.

В-третьих, авторы при анализе трансформации вскрывают проявления в области регулирования трудовых отношений глобальной логики развития капитализма. В 60-е трудящиеся представляли прежде всего поставщика рабочей силы вообще, и эта рабочая сила формировала профсоюзные корпорации, отражающие как в зеркале формирование огромных производственных и торговых корпораций. Но дальнейшее развитие капитализма шло не по укрупнению компаний в единую сверх-корпорацию с внутренним административным устройством. Вместо этого компании распались на сети субподряда и цепочки специализированных поставщиков, обслуживающих многих потребителей, отдали на аутосорс свои неосновные функции, построили гибкие сети, связанные информационно и работающие по принципам just-in-time, выделили внутренние центры прибыли. Рыночности в бизнес-отношениях стало не меньше, а больше: без этого регулирование растущей сложности производственных цепочек и всей мировой торговой системы было невозможно.

Ровно этот же процесс отразился и в критике индустриального града с его последующей замены проектным, где статус и ресурсы человека определяются числом его связей в сети, уровнем его мобильности и способностью пользоваться созданными на местах стационарными подсетями доверия, оппортунистически паразитируя на тех, кто заключен в локальности и оказывается в подчиненной зависимости от него.

Старые коллективные договора и тарифные сетки подверглись разрушению или были отменены под давлением международного рынка регуляторных систем. Вместо них трудящийся еще приблизился к обособленному товаропроизводителю: он был переведен с оклада на премию по результатам труда или на комиссию от продаж, получил опцион, был выкинут на срочный договор, во временную занятость, ушел во фриланс, занялся сбором портфолио и карьерными прыжками между компаниями, лишился места из-за релокации производства без дальнейшей переподготовки и устроился в платформенную занятость, где перебивается отдельными задачами в холодном поту перед тем днем, когда роботизация доберется до его отрасли.

Как можно видеть, этот процесс не является простым отступлением — он является продолжением всей логики развития капитализма, ведущей к производству сложности, обособлению товаропроизводителей, росту их специализации, увеличению общей гибкости и повышению скорости ответа производственной системы на изменения.

Капитализм сам не изживает рыночных отношений внутри себя — он доведет их до крайности. Реальным преодолением противоречий этой системы не может быть выстраивание новых, "более правильных" иерархий, и не может быть бичевание существующих правил "соревновательных испытаний" под предлогом критики ее пороков. Справедливость — понятие надстроечное, поэтому капитализм в своем динамическом развитии способен интернализировать любую шкалу справедливости и построить на ее основе иерархический сепаратор, который будет депривировать одних для того, чтобы подчинять их другим, то есть обратить произвольный ресурс в капитал, средство принуждения к эксплуатации.

Революционная реорганизация возможна только на базе твердого материалистического движения по дороге эгалитарности и гуманизма. И на текущем этапе развития производительных сил путь для этого открывается через преодоление товарного производства, много веков обслуживавшего общественное разделение труда. Коммунисту важно не сбиться с направления, не отвлечься ложными маяками "справедливости", не уйти в пассивное смирение и благотворительность малых дел, но и нельзя соблазниться построением "действительно правильных" централизмов или новых "эффективных" структур распределения власти (меритократических, знаниевых, компетентностых, зрелостных или любых других), воспроизводящих капитализм на новой основе.

Именно поэтому видео типа того, что было в предыдущем посте, обретают особо важное значение, заставляя нас удерживать фокус на снятии отчуждения как истинной цели коммунистического движения — возвращения каждому человеку власти над его собственной жизнью, права и возможности действовать из собственных принципов и целей, выступать не элементом человечества, но самим человечеством в его собственном лице, то есть снова стать Человеком.