Четвертая форма служения

Любой текст тянет начать с напоминания чего-то про человека. В этот раз пойдет речь про его социальность. Ведь сама природа человека, производство самого себя через производство условий своего существования, неразрывно связана с его социальностью — созданием разделяемой и передаваемой культуры, позволяющей превзойти ограниченность индивидуального опыта. Таким образом, обособленный от общества человек незавершен и абстрактен, и а реален только рассматриваемый в составе общества.

Контур этого общества расширяется вместе с развитием человечества. Было бы точнее сказать, что человечество было единым всегда (и распространение одомашненных растений или древних технологий через континенты это подтверждает), но соотношение всеобщего, локального и единичного в человеческой жизни постоянно менялось: если локальное уменьшалось, то единичное и всеобщее непрерывно возрастало вместе с прогрессом.

На уровне племенного и родового экономического воспроизводства всеобщее еще не настолько выражено в жизни человека, чтобы стать различимым в социальных формах. Однако с античного этапа локальное начинает настолько тесниться всеобщим, что оно получает явное социальное воплощение — в форме религий. Абстрактный абсолют, соединяющий деятельность незнакомых друг с другом людей, стихийно (без сознательной воли субъекта) воплощается в виде еще неосознанных универсалий, создавая необходимое единство культурного пространства для широкого взаимодействия.

Вместе с религией появляется и церковь как первая форма служения всеобщему в обществе — через служение богу. Эта форма вбирает деятельность, происходящую за границами индивидуального и локального воспроизводства; она дает людям, жаждущим такой деятельности, возможность самореализоваться в непосредственной общественной деятельности.

Вместе с экономикой феодализма форма служения всеобщему тоже трансформируется. Так как формы зависимости приобретают личный характер, то и абсолют персонифицируется: служение обществу получает представление в виде служения господину, который выступает представителем бога на земле. Однако этот процесс еще не осознан обществом.

Осознать его помогает Гегель, раскрывающий глаза на разумность самого исторического процесса. Любое участие человека в обществе оказывается формой саморазвития абсолютного духа в материи, а сам человек оказывается в своей деятельности агентом этого процесса. Служение обществу приобретает сознательный характер в форме служения всему воплощенному институту — государству, так как господин сам является лишь одним из участников этого процесса, выполняющим свою собственную роль.

Век модерна встречает нас этими тремя формами служения, каждая следующая из которых пытается вобрать в себя предыдущие. Служение обществу через служение идее — богу; служение обществу через служение личности — господину; служение обществу через служение институту — государству.

Как и любой другой управляющий протокол этот подлежит паразитическому взлому со стороны имитаторов для зомбификации агента — следует из кибернетической концепции Джона Дойля. Наиболее развитое слияние этих форм достигается в фашизме, претендующим на тотальное единство идеи, нации и фюрера, и обращающих граждан в сознательных служителей частных интересов, выдаваемых за всеобщие. Интересов испытывающего кризис капитала, требующего самозабвенного участия в едином акте саморазрушения во имя его спасения.

Третья форма всеобщего труда как служения — государству и нации — достигает своего расцвета в середине двадцатого века, в эпоху модерна. Государство создает общественные институты и финансирует масштабные проекты, привлекая к некоммерческой деятельности, то есть к служению, и науку, и искусство, и технологию. Достижения прогресса в этом союзе поражают воображение во всех отраслях: транспорт, медицина, образование, космос, энергетика, вычислительная техника... Кажется, будто человечество в конце концов нашло рог изобилия.

Но любая тенденция порождает собственное отрицание. Пиком эпохи служения обществу и делу мира становится манхэттенский проект: создание абсолютного оружия сдерживания, которое сможет прекратить все войны. Огромной концентрацией усилий оружие создается, чтобы никогда не применяться... и тут же применяется. Причем самым бессовестным образом, не оставляющим иллюзий в политизированности всего государственного института.

Начинается исход. Ряд ученых уходят из науки, отказываются от участия в проектах, имеющих военное назначение, эмигрируют. Работа на государство перестает быть служением общечеловеческому и становится участием в усилении локальной группировки. Революция 68 года становится культурным бунтом — осознанием со стороны детей системы той подмены понятий, которая им навязана самой системой.

К 1970-му достигается предел экономического расширения и капиталистическая мир-система обращается к неолиберализму. Государство начинает закручивать гайки финансирования проектов, экономический эффект которых не опосредуется рынком. В итоге доступ к государственным ресурсам становится настолько зарегулирован, что выходит себе дороже. Технологическая элита в поисках свободы от институтов и политики уходит в коммерческую деятельность.

Этот разворот не обходит и советский блок. Выхолащивание революционных институтов, бюрократизация и элитаризация власти, переход от опережающего модерна к защите достижений и консервативной политике отвращает нарождающийся когнитариат от идеи служения всеобщему через сотрудничество с властью, а идеологический вакуум заполняется диссидентами, придающими антиноменклатурному бунту интеллигенции форму антисоветского движения.

На выходе из модерна общество отрицает служение богу, личности или государству. Происходит растворение концепции всеобщего в научном дискурсе непредвзятой объективной нейтральности и концепции рыночной, коммерческой успешности. Восходит инвестиционная звезда Кремниевой долины.

Однако рынок способен поглотить только то воспроизводство, которое может быть реализовано в товарной форме, то есть имеющее частный характер. Всеобщее никуда не девается, но служение "невидимой руке рынка" или "научной истине" оборачивается лишь работой по воспроизводству капитала. То, что должно дополнять товарное производство нетоварным, по факту перерабатывет нетоварное производство в "креативную отрасль" — творческую конкуренцию, в инвестиционные пузыри и потребительскую товаризацию политики, культуры и образа жизни.

Мечтающая о свободе от Системы технологическая элита и интеллигенция обнаруживает себя на побегушках капитала. Отказавшись создавать военные продукты или средства слежки для спецслужб, она находит себя реализующей системы контроля и управления потребителем для бизнеса, настолько успешные в его порабощении, что теперь политики и военные берут их на вооружение.

Банкротство неолиберального постмодерна осознается только сейчас, когда маячит крах глобализации и угроза американскому доминированию. Созданные за это время институты привели к массовому перепроизводству интеллектуальной элиты — технологической, инженерной, гуманитарной и т.п. Однако все доступные формы присоединения ко всеобщему идеологически обанкротились, переродившись в собственную аберрацию: служение богу — в теократический фундаментализм, работа на государство — в фашистский национализм; рыночное предпринимательство — в пошлый корпоративизм и консьюмеризм.

Где же находится всеобщее? Оно не могло пропасть, а могло только раствориться. И мы находим его в еще неосознанной четвертой форме служения.

Всеобщее производство можно найти по косвенным признакам там, где совершается производительный в широком смысле труд, но производимый продукт не выступает меновой стоимостью. Ведь всеобщее не может быть создано частным трудом и потому ему не свойственна товарная форма.

Это научные сообщества — особенно в области фундаментальной науки, работающей на обогащение всего человеческого знания. Это экологические активисты и волонтерские программы, действующие с обществом и его запросами напрямую. Это пространства культурного производства и обмена, вроде площадок, фестивалей, разных вики и платформ совместного творчества.

А сегодня это, конечно, еще и сообщества opensource и openmanufacturing, работающие одновременно над производством конкретного продукта и вместе с тем вносящие свой вклад в развитие всеобщего инструментария человечества. И речь не только про отдельных энтузиастов-одиночек. Даже когда эту деятельность ведут сотрудники корпораций или государства, созданный продукт включается в их экономическую деятельность только как потребительная стоимость.

И эта сфера развивается. В ней появляется новая форма денег как средство распределения труда и ресурсов, подкрепленное только внутрисистемным доверием — криптовалюта. Порождаются собственные формы регулирования, вроде DAO. Создаются распределенные системы хранения данных, обработки транзакций и вычислений.

Однако эта форма еще не обрела своего отражения в общественном сознании. У нее еще нет идеологии, нет мифа, который позволял бы включаться через нее в служение всеобщему тем, кого отвращает та ложь, в которую превратили паразитарные взломщики протокола все предыдущие формы — религию, нацию или рынок.

А без представления в общественном сознании этой четвертой формы огромное число людей ее не видят и тратят силы на то, чтобы как-то исправить, вернуть старые формы служения всеобщему. Кто-то пытается вернуться к богу, кто-то строит новый технофашизм, а кто-то даже готов довольствоваться личной преданностью лидеру.

Существуя стихийно, бессознательно, четвертая форма ограничена в способности организации своей деятельности и стратегировании своего развития. Противопоставление себя системе с одной стороны открывает глаза на свободу через автономное воспроизводство — локальные устройства, 3D-печать, спирулиновые фермы.

Но с другой стороны оно же порождает слепоту в области зависимости от централизованных мощностей и глобальных систем, всегда развивающихся параллельно и остающихся неотъемлемой частью этого процесса: от ЦОДов, каналов связи, фабрик чипов и устройств, платформ и репозитариев, в то время как это требует не отрицания или избегания, а принятия и реорганизации — на основе принципов обобществления и всеобщего неисключительного разделенного пользования.

Только действуя сознательно, можно выявить риски захвата протокола и искать стратегии сопротивления ему. Для примера, страх перед коммерческими устройствами, который посеяли сионисты через террористический акт детонации пейджеров с закладками, должен был бы натолкнуть на мысль о потребности не просто в роботизированных фабриках полного цикла, но и в таких фабриках, которые могут обеспечить автоматизированное производство устройств под заказ по открытым чертежам. А ведь не меньшие, а куда большие риски следуют из нахождения в частной собственности GitHub, Telegram, Starlink или даже проектов по военному захвату транспортных морских путей...

Развитие сознательной социальности человека неразрывно связано с развитием форм его включения во всеобщий труд и в росте значения этой деятельности по отношению к воспроизводству, локальному или индивидуальному.

Сейчас мы стоим переломе технологическом, а значит и экономическом, социальном, и цивилизационном, когда многое будет решать скорость и успешность выхода новых форм всеобщего труда из тени на самый передний край, обретения ими явного и развитого представления в общественном сознании.

И только это способно отвести общество от попыток воскрешения трупов старых идолов в монструозной форме — усиленными в своих худших проявлениях многократно расширенными способностями человечества.