Проблема престолонаследия в России во второй четверти XVIII века
Смерть монарха чревата потрясениями для монархических государств, в которых отсутствует прочный порядок престолонаследия. Такого порядка не было в России в момент кончины Петра I.
По Уставу «О праве наследия престолом», высочайше утвержденному 5 февраля 1722 года, определение наследника российского императорского престола отдавалось на усмотрение «правительствующего государя» и должно было осуществляться по правилу: «кому оной хочет, тому и определит наследство». Однако Петр I умирал, не оставив завещания о передаче самодержавной власти. Вследствие этого судьба царской короны оказалась в руках сановников, входивших в его ближайшее окружение.
В ночь на 28 января 1725 года, когда было уже очевидно, что смерть Петра I близка, они собрались в одной из комнат царского дворца, чтобы решить вопрос о том, кто станет новым российским самодержцем. Некоторые из сановников — П. М. Апраксин, Д. М. Голицын, Г. Ф. Долгорукий и др. — были сторонниками возведения на трон внука Петра I великого князя Петра Алексеевича. Ему не исполнилось еще и десяти лет, поэтому названные лица предлагали поручить управление государством до его совершеннолетия супруге Петра I Екатерине и Сенату, утверждая, что только такое решение проблемы престолонаследия позволит избежать междоусобной войны. Другая группа сановников — А. Д. Меншиков, П. А. Толстой, Ф. М. Апраксин, И. И. Бутурлин, П. И. Ягужинский и др. — хотела видеть на императорском престоле Екатерину, которая и сама не прочь была стать самодержицей всероссийской.
Возражая вельможам, стремившимся возвести на престол Петра Алексеевича, граф П. А. Толстой говорил: «Это распоряжение именно произведет междоусобную войну, которой вы хотите избежать, потому что в России нет закона, который бы определял время совершеннолетия государей; как только великий князь будет объявлен императором, то часть шляхетства и большая часть подлого народа станут на его стороне, не обращая никакого внимания на регентство…».
Сторонники возведения на императорский престол супруги Петра I оказались сильнее: они сумели заручиться поддержкой гвардейских офицеров, да и влиятельных персон среди них было больше. В результате перед самой кончиной Петра I было решено, что самодержавная власть достанется его супруге. Однако право Екатерины Алексеевны занять пьедестал верховной власти нуждалось в обосновании. Эту задачу призван был решить Манифест «О кончине Императора Петра I и о вступлении на престол Императрицы Екатерины I», изданный от имени Синода, Сената и генералитета. В нем признавалось, что наследником престола может стать, по правилу, провозглашенному Манифестом от 5 февраля 1722 года и подтвержденному присягой всех чинов государства Российского, только тот, «кто по воле Императорской будет избран».
Отсутствие документа, выражавшего избрание Петром I своей супруги в качестве наследницы самодержавной власти, не смутило сторонников ее возведения на императорский престол. Выражением такого избрания было объявлено коронование и помазание Екатерины Алексеевны, совершенное 7 мая 1724 года на основании высочайшего Манифеста от 15 ноября 1723 года. Между тем из содержания Манифеста от 15 ноября 1723 года явствовало, что Петр I короновал Екатерину Алексеевну короной не императрицы- самодержицы всероссийской, а императрицы-супруги императора. «Понеже всем ведомо есть, что во всех Христианских Государствах непременно обычай есть Потентам супруг своих короновать, и не точию ныне, но и древле право у славных Императоров Греческих сие многократно бывало», — говорилось в указанном акте и далее приводились конкретные примеры. В его тексте не было ни малейшего намека на то, что Екатерина Алексеевна стала в результате коронации наследницей российского императорского престола.
Думается, если бы Петр I на самом деле желал видеть после себя на императорском престоле свою супругу, он обязательно выразил бы это желание в завещании, как того требовал Устав «О праве наследия престолом». Император придавал данному законодательному акту повышенное значение. Об этом свидетельствует уже одно его повеление всем российским подданным «утвердить» сей Устав перед Богом и Евангелием «на таком основании, что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковат станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет». Отсутствие у Петра I завещания о престолонаследии означало в этих условиях только одно: он не видел в своем окружении никого, кому мог бы передать самодержавную власть.
Установленное Уставом от 5 февраля 1722 года правило наследия императорского престола, согласно которому «всегда в воли правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», Петр I основывал не только на историческом опыте, но и на соответствующем принципе наследования недвижимого имения, который выразил в Именном указе «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах», принятом 18 марта 1714 года. «В таком же разсуждении в прошлом 1714 году, — заявлял он в статье 4 Устава о престолонаследии, — милосердуя мы о наших подданных, чтоб и партикулярные их домы не приходили от недостойных наследников в разорение, хотя и учинили мы Устав, чтоб недвижимое имение отдават одному сыну, однакож, отдали то в волю родителскую, которому сыну похотят отдат, усмотря достойного, хотя и меншому мимо болших, признавая удобного, которой бы не расточил наследства, Колми же паче должны мы имеет попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию Божиею ныне паче распространено, как всем видимо есть». Согласно статье 2 Указа от 18 марта 1714 года, при отсутствии завещания недвижимое имение переходило в наследие старшему сыну. Если же сыновей не было, то наследницей становилась старшая дочь. Вдова же умершего хозяина недвижимого имения при наличии детей не могла ни при каких обстоятельствах стать законной его наследницей.
Из одиннадцати детей Петра I и Екатерины Алексеевны к январю 1725 года оставались живыми лишь две дочери — Анна и Елизавета. Но Анна Петровна при обручении в 1724 году с герцогом Гольштейнским отказалась вместе с женихом от права наследовать российский императорский престол. Толкование Устава 1722 года «О праве наследия престолом» с помощью Именного указа 1714 года «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах» влечет за собой вывод о том, что при отсутствии завещания Петра I о передаче императорского престола он должен был перейти по закону, если не к великому князю Петру Алексеевичу — сыну Алексея Петровича, родившегося от брака царя Петра с Евдокией Лопухиной, то к великой княгине Елизавете Петровне. Ее мать — Екатерина Алексеевна — законного права наследовать самодержавную власть в этом случае не приобретала.
О том, что Петр I не мыслил своей супруги в качестве самодержавной императрицы, свидетельствует и его нежелание готовить ее к самостоятельной государственной деятельности. Он не принял никаких мер даже для того, чтобы просто обучить ее грамоте. Между тем царь не мог не понимать, что передача самодержавной власти неопытной и не сведущей в государственных делах женщине фактически отдаст судьбу России в руки сановников, обуянных жаждой личной наживы, — людей, для которых частный интерес важнее государственного.
В действительности именно это и произошло в результате восшествия Екатерины Алексеевны на императорский престол: Россией стала фактически управлять узкая группа сановников при ведущей роли казнокрада А. Д. Меншикова. Причем зависимость императрицы от этих лиц оказалась чрезвычайно сильной во многом еще и потому, что исключительно им она была обязана своим пребыванием на троне. Юридическое основание для этого было весьма шатким. Отсутствие завещания Петра I о передаче Екатерине Алексеевне самодержавной власти делало сомнительными всякие попытки представить ее восшествие на императорский престол осуществленным в полном соответствии с Уставом 1722 года «О праве наследия престолом».
К тому же законность и самого этого документа вызывала в русском обществе сомнения. Восшествие на императорский престол женщины простого происхождения еще больше усиливали такие сомнения. В Петербурге стали распространяться письма, порицающие петровский Устав о престолонаследии. Издание императрицей специального указа, запрещавшего писать и распространять такие письма под страхом смертной казни, не исправило положения: письма продолжали появляться, причем близ церквей и домов самых высоких сановников. Тогда государыня решилась на весьма необычную меру: указом от 21 апреля 1726 года она повелела снова напечатать Устав «О праве наследия престолом», приложив к нему тексты присяги, приносившейся подданными, и трактата «Правда воли монаршей», который был написан в 1722 году Феофаном Прокоповичем с целью объяснения установленного этим Уставом нового порядка престолонаследия и тогда же опубликован. По высочайшему распоряжению священники должны были читать тексты упомянутых документов у приходских церквей и по монастырям в каждый воскресный день и в праздники.
Вступление на императорский престол великого князя Петра Алексеевича произошло без каких-либо потрясений. Первым законодательным актом нового государя стал Манифест от 7 мая 1727 года «О кончине Императрицы Екатерины I и о восшествии на престол Императора Петра II ». В «Полном собрании законов Российской империи» он был напечатан вместе с текстами присяги «истинному Государю Петру Второму, Императору и Самодержцу Всероссийскому» и духовного завещания (тестамента) Екатерины I. Восприятие императорского престола Петром II представлялось в Манифесте произошедшим на основании Устава «О праве наследия престолом», утвержденного Петром Великим 5 февраля 1722 года, и тестамента его супруги, подписанного «собственною Ее Величества рукою».
Смерть императрицы Екатерины I наступила в 9 часу вечера 6 мая 1727 года. Высшие чины империи, находившиеся в это время в ее резиденции, восприняли данное событие вполне спокойно. Из описания церемонии возведения Петра II на императорский трон, приведенного в «Повседневных записках делам князя А.Д. Меншикова», видно, что была она по-будничному простой. Казалось, право внука Петра I на самодержавную власть никем не подвергалось сомнению, и он стал императором при полной поддержке всех высших чинов государства.
Внимательное чтение текста завещания Екатерины I, опубликованного в «Полном собрании законов Российской империи», разрушает это представление. Его содержание показывает, что восшествие малолетнего великого князя Петра Алексеевича на императорский престол стало результатом компромисса, заключенного между противоборствующими группировками влиятельных сановников.
Юридическое оформление данного компромисса и было главной функцией так называемого «тестамента» Екатерины I. Сама императрица и некоторые сановники из ее окружения были заинтересованы в том, чтобы самодержавную власть унаследовала одна из ее дочерей — Анна Петровна или Елизавета Петровна. Однако многие влиятельные сановники выступали за передачу императорского трона Петру Алексеевичу. На их сторону склонился в конце концов и князь Меншиков, который в свою очередь убедил государыню назначить великого князя наследником.
Суть компромисса заключалась в следующем: одиннадцатилетний Петр Алексеевич объявляется новым самодержцем всероссийским, однако фактическая власть сосредотачивается на время его малолетства в регентском совете, в состав которого входят обе цесаревны — Анна и Елизавета, муж Анны — Карл-Фридрих, герцог Шлезвиг-Голштинский и девять членов Верховного Тайного Совета. Данный совет получает правомочие осуществлять «полную власть правительствующего самодержавного государя» за одним исключением: он не может отменять норм о престолонаследии, установленных в завещании Екатерины I.
Наследником самодержавной власти в том случае, если Петр II умрет бездетным, становится сначала цесаревна Анна и кто-либо из ее детей, затем цесаревна Елизавета и кто-либо из ее детей, а после нее великая княжна Наталья Алексеевна и кто-либо из ее детей. Император Петр II женится на дочери князя Меншикова. Выражением политического компромисса между противоборствовавшими группировками русской знати были все вообще пункты завещания Екатерины I, но указанные положения составляли ядро этого компромисса.
Достигнут он был еще до кончины императрицы. Но вряд ли Ее Величество подписала текст завещания собственною рукою. Президент Тайного совета герцога Шлезвиг-Голштинского Геннинг-Фридрих Бассевич (Бассевиц), отвечая в 1728 году на запрос Верховного Тайного Совета, признавался, что именно он «в самой скорости помянутое завещание сочинил». Думается, это признание было искренним: шесть из шестнадцати пунктов тестамента Екатерины I касались в той иной мере интересов герцога Шлезвиг-Голштинского. Так, он включался в состав регентского совета, его двоюродный брат Карл-Август получал в жены цесаревну Елизавету, Российское государство и великий князь Петр Алексеевич обязывались содействовать возвращению Шлезвига, захваченного Данией во время северной войны, под власть герцога Шлезвиг-Голштинского.
Сообщение датского посла о том, что первоначальный вариант тестамента был написан на немецком языке, подтверждается свидетельством шведского посланника в России барона Германа Цедеркрейца, который сообщал в одной из своих депеш, что немецкий текст завещания не успели перевести на русский язык до кончины императрицы, а потому в спешке был составлен некий русскоязычный «экстракт», который и подписала Елизавета. О том, что именно цесаревна Елизавета подписала «набросок завещания» императрицы, сообщал и французский дипломат Маньян.
Рукопись духовного завещания (тестамента) Екатерины I, на основе которой был изготовлен печатный текст этого документа, опубликованный в «Полном собрании законов Российской империи», подписана словом «Екатерина», но почерк этой подписи совершенно аналогичен почерку подписи, которую поставила цесаревна Елизавета на протоколе собрания, в котором было оглашено завещание императрицы. Данный текст действительно изложен в краткой форме и имеет в своем содержании погрешности, которые могли быть результатом большой спешки при его написании.
10 августа 1730 года «завещательное письмо» Екатерины I было передано канцлером Гавриилом Ивановичем Головкиным императрице Анне Иоанновне. О возвращении же его на прежнее место хранения никакой записи нет. В начале правления Елизаветы Петровны А.И. Остермана спрашивали об этом событии: он отвечал, что не помнит, кто и когда передавал завещание Екатерины I Анне Иоанновне, и совершенно не знает, что сделалось потом с указанным документом. В этой связи весьма любопытным представляется замечание, вставленное в протокол заседания Верховного Тайного Совета, которое состоялось 7 мая 1727 года: «В последствии времени подлинное завещание сожжено было Императрицею Анною». Интересно, какой документ считался автором этого замечания «подлинным» текстом завещания Екатерины I? — Тот, который был зачитан Василием Степановым на следующий день после ее смерти? Или его текст на немецком языке, составленный в последние часы ее жизни?
Елизавета Петровна после того, стала императрицей, предприняла попытку найти подлинный вариант духовного завещания своей матери. В самом конце августа 1741 года государыне передали текст этого документа, хранившийся в Коллегии иностранных дел, но Елизавета, ознакомившись с ним, продолжила поиски подлинника завещания Екатерины I. Отсюда очевидно, что она не считала сохранившийся и впоследствии напечатанный М.М. Сперанским в «Полном собрании законов Российской империи» текст екатерининского тестамента подлинным. Таковым был вероятней всего текст этого документа, написанный на немецком языке.
В 1727 году текст завещания императрицы, изложенный на немецком языке, был напечатан в Стокгольме под наименованием «Testament ihro kaysrl. Majestat Catharina Alexiejowna selbsthalterin von Russland». Любопытно, что в нем был указан конкретный возраст, до которого Петр II «не имеет за юностью в Правительство вступать», — 16 лет, и приведен двенадцатый пункт, пропущенный в тексте завещания Екатерины I, опубликованном в «Полном собрании законов Российской империи»: содержание данного пункта посвящено браку императора Петра II с дочерью князя Меншикова. Все это заставляет думать, что настоящая история создания документа, обозначенного как «Тестамент, блаженной памяти, Императрицы Екатерины I», намного сложнее той, которая рисуется в записках современников и в трудах историков.
Значение документа, названного «тестаментом» Екатерины I, выходило за рамки обыкновенного завещательного распоряжения о престолонаследии и по другой причине. В нем определялся не только ее преемник на императорском престоле, но и порядок наследования самодержавной власти после него — в случае, если Петр II умрет бездетным. Тем самым явно нарушался Устав Петра I от 5 февраля 1722 года «О праве наследия престолом». По смыслу статей этого Устава, правящий император мог назначить наследника только себе и не мог определять за последующих самодержцев, кто станет их наследником. В свете этого выглядит вполне закономерным появление 26 июля 1727 года Именного, состоявшегося в Верховном Тайном Совете указа «Об отобрании Манифестов, выданных в бывшей розыскной канцелярии».
«Его Величество указал, — говорилось в этом узаконении, — выданные в народ в прошлых годах Манифесты, которые публикованы по делам, бывших в Розыскной Канцелярии, под ведением Петра Толстого, где оные ныне налицо есть, також и те, которые разосланы были и в Коллегии, и Канцелярии, и в Губернии по городам и по церквам, все собрать в одно место, а именно: в Санктпетербурге, и ближних сюда Губерний в Сенат <…> впредь никому тех Манифестов в домах своих ни под каким видом не держать и не читать. А кто, имея у себя те Манифесты в домах и не объявит, или из Коллегий или Канцелярий собрав, в те места не отдадут: за то те люди отданы будут к суду. А в которых годах и месяцах, и числах те Манифесты печатаны и в народ выданы, тому при сем указе сообщена роспись». В росписи назывались в числе узаконений, подлежавших изъятию и, следовательно, фактически отмененных, Манифест от 3 февраля 1718 года «Об отрешении от наследия Его Царского Величества перворожденного сына Царевича Алексея Петровича» и Устав от 5 февраля 1722 года.
Юридическая сила петровского Устава «О праве наследия престола» будет восстановлена Манифестом императрицы Анны Иоанновны «Об учении присяги в верности Наследнику Всероссийского престола, который от Ее Императорского Величества будет назначен», принятым 17 декабря 1731 года.
В ночь с 18 на 19 января 1730 года умер молодой российский император Петр II. Прожил он четырнадцать лет три месяца и шесть дней, а царствовал два года восемь месяцев двенадцать дней. Согласно Уставу «О праве наследия престолом», который был принят Петром I 5 февраля 1722 года, императорский престол должен был перейти после смерти государя к тому, кого он определил в качестве своего наследника. Однако Петр II никакого завещательного распоряжения о том, кому передать после него императорскую власть, не оставил.
Члены же Верховного Тайного совета при решении проблемы престолонаследия совершенно игнорировали завещание (тестамент) императрицы Екатерины I, определявшее наследников императорской власти по смерти Петра II. Конечно, закон является, как правило, довольно слабым аргументом в ситуациях, когда решается вопрос о том, кому будет принадлежать высшая государственная власть. Однако следует признать, что верховники имели серьезное основание не принимать во внимание распоряжения Екатерины о переходе престола после смерти ее наследника.
Принятый Петром I Устав «О праве наследия престолом» наделял правомочием определять, кому передать императорскую власть всех последующих российских самодержцев. А отсюда вытекало, что каждый правительствующий государь может передавать по наследству только свою собственную власть, но не власть своего наследника или какого-либо другого императора, правящего после него.
В соответствии с этим законодательным актом юридически обязательным для исполнения было только завещательное распоряжение Екатерины I о назначении наследником великого князя Петра Алексеевича, поскольку он наследовал престол непосредственно за ней. Определяя порядок перехода императорской власти от Петра II к своим дочерям, Екатерина I предпринимала попытку передать то, что ей не принадлежало. Поэтому в действительности ее дочь Елизавета Петровна в результате смерти Петра II никаких законных прав на императорский престол не получила. Данный престол, если строго следовать смыслу Устава от 5 февраля 1722 года, оказался свободным.
Иная ситуация сложилась после смерти императрицы Анны Иоанновны, последовавшей 17 октября 1740 года. За двенадцать дней до своей кончины, 5 октября, ее величество подписала сочиненный графом Остерманом Манифест о престолонаследии. «Назначиваем и определяем после Нас в законные наследники Нашего Всероссийского Императорского Престола и Империи, — заявляла Анна Иоанновна в этом документе, — Нашего Любезнейшего Внука благоверного Принца Иоанна рожденного от родной Нашей Племянницы ее Высочества Благоверной Государыни Принцессы Анны в супружестве с Светлейшим Принцом Антоном Улрихом Герцогом Брауншвейг-Люнебургским, которому Нашему любезному внуку Мы титул Великого князя всея России всемилостивейше от сего времени пожаловали. А ежели Божеским соизволением оный Любезный Наш Внук Благоверный Великий князь Иоанн прежде возраста своего и не оставя по себе законно рожденных наследников преставится, то в таком случае определяем и назначиваем в наследники первого по нем Принца брата его от вышеозначенной Нашей Любезнейшей Племянницы ее Высочества Благоверной Государыни Принцессы Анны, и от Светлейшего Принца Антона Улриха Герцога Брауншвейг-Люнебургского раждаемого, а в случае и его преставления других законных из того же супружества раждаемых Принцов всегда первого таким порядком как выше сего установлено».
На следующий день после подписания, то есть 6 октября 1740 года, текст Манифеста Анны Иоанновны о престолонаследии был напечатан в сенатской типографии. Упоминая об этом документе в своем Манифесте от 28 ноября 1741 года, императрица Елизавета Петровна утверждала, что была лишена им «законнонаследного» престола. Но Анна Иоанновна имела юридическое основание для того, чтобы игнорировать при назначении наследника императорского трона дочь Петра I и передать его другому лицу. Устав о престолонаследии от 5 февраля 1722 года устанавливал, что в воле правительствующего государя отдать императорскую власть тому, кому он желает ее оставить, и лишить права ее наследовать даже того, кому оно ранее было предоставлено. Манифест от 5 октября 1741 года ссылался на этот Устав, указывая, что согласно ему, «всегда в Высокой воли и соизволении Правительствующих Государей Всероссийского Самодержавного Престола состоит: кого похотят по себе учинить наследником».
Однако, следуя в данном случае букве петровского Устава «О праве наследия престолом», Анна Иоанновна нарушала его дух. Основное правило данного Устава, гласившее, что «всегда в воли правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», было введено Петром I для того, чтобы обеспечить передачу императорского престола достойному наследнику — человеку, способному успешно управлять государством. Анна Иоанновна определяла своим наследником двухмесячного младенца, то есть по сути никому императорский престол не передавала.
Согласно завещанию Анны Иоанновны, оглашенному и напечатанному после ее смерти, на время малолетства Иоанна Антоновича, а именно до возраста его семнадцати лет, назначался регент — Эрнст Иоанн, владеющий светлейший герцог Курляндский, Лифляндский и Семигалский. Анна Иоанновна давала ему на время регентства «полную мочь и власть управлять» всеми государственными делами, как внутренними, так и иностранными и сверх того заключать договоры с иностранными державами в пользу Российской империи. Но если младенец Иоанн Антонович не мог, в соответствии с духом Устава о престолонаследии от 5 февраля 1722 года, занять императорский престол, то следовательно, и Эрнст Иоанн Бирон не мог стать законным регентом.
Впрочем, регентом он считался менее месяца — 9 ноября родители Иоанна Антоновича с помощью фельдмаршала Б. Х. Миниха лишили Бирона этого звания. Правительницей Российской империи стала принцесса Анна Леопольдовна. Став императрицей, Елизавета Петровна утвердила доклад Сената, в котором было предложено именовать период регентства Э. И. Бирона «правлением бывшего герцога Курляндского», а период, когда у власти находилась мать Иоанна Антоновича — «правлением принцессы Анны Брауншвейг-Люнебургской».
Оценивая государственную деятельность императрицы Анны Иоанновны, регента Бирона и правительницы Анны Леопольдовны, историк Е. В. Анисимов пишет: «Представление о том, что в стране в конце 1730 — начале 1740-х годов царил свирепый режим иностранных поработителей, ошибочно. Ни Анна Ивановна, ни ее фаворит Бирон, ни сменившая их у власти Брауншвейгская фамилия не вели политики, которая наносила бы ущерб национальным, а тем более имперским интересам России». Думается, это слишком поверхностная оценка. Конечно, нельзя характеризовать правление этих лиц как «свирепый режим иностранных поработителей», но и говорить о том, что они не вели политики, наносившей ущерб национальным интересам России, невозможно.
Ущербной для русских интересов была экономическая политика Анны Иоанновны. В качестве примера можно привести историю с разграблением успешно работавших государственных горных заводов на Урале. Опираясь на поддержку императрицы, Э. И. Бирон и его подельник К. А. Шёмберг в 1739 году изъяли их из государственной собственности, то есть приватизировали. За два года распоряжения этими заводами они похитили более 400 000 рублей государственных денег. Данный факт был впоследствии официально признан актами Сената.
Но еще более пагубной для интересов Русского государства являлась политика Анны Иоанновны, Э. И. Бирона и Брауншвейгской семьи относительно престолонаследия. Е. В. Анисимов почему-то не принимает во внимание этот факт, хотя и признает, что Анна Иоанновна творила здесь полное беззаконие и вела себя, не соблюдая элементарных приличий. Так, по его словам, императрица «в 1731 году приняла закон о престолонаследии, согласно которому трон отходил к сыну ее племянницы Елизаветы-Екатерины-Христины, которого та еще только должна была когда-нибудь родить в браке с каким-либо принцем благородной крови. Это было очень странное, просто уникальное высочайшее распоряжение.
Оно вызвало удивление даже у видавших виды русских людей. В обществе недоумевали: “Кто же может поручиться, что в этом будущем браке будут дети и что непременно родится мальчик, которому предназначен русский престол?”». Очевидно, что этот «закон» был в действительности выражением беззакония: он противоречил и букве, и духу петровского Устава 1722 года «О праве наследия престолом» и тем самым серьезно подрывал государственные устои, поскольку в монархическом государстве законный и разумный порядок престолонаследия всегда составляет одну из главных несущих конструкций государственной власти.
Опасным для судьбы Русского государства был Манифест от 5 октября 1740 года, определявший наследником российского императорского престола двухмесячного младенца. Угрожало внутренними потрясениями и наделение Э. И. Бирона, герцога Курляндского, правами регента и верховного управляющего Российской империей. Захват же верховной власти в России Брауншвейгской семьей еще более разрушал государственный порядок, поскольку никаких законных полномочий на управление Российской империей Анна Леопольдовна не имела. Как можно, зная о таких фактах, говорить о том, что «ни Анна Ивановна, ни ее фаворит Бирон, ни сменившая их у власти Брауншвейгская фамилия не вели политики, которая наносила бы ущерб национальным, а тем более имперским интересам России»?
Елизавета Петровна не была идеальной императрицей и в большей степени заботилась о собственных интересах, нежели о государственных, но она хорошо понимала значение для Российской империи устойчивого порядка престолонаследия и наличия достойного наследника. При этом она хорошо понимала, что свобода выбора правящим государем какого-либо лица на эту роль, установленная Уставом 1722 года, не распространяется настолько, чтобы он мог назначить наследником любого, кого захочет. Эта свобода выбора ограничивается рамками Императорской фамилии — кругом ближайших родственников императора. Именно поэтому Елизавета назначила наследником своего племянника, сына своей покойной сестры цесаревны Анны Петровны, владетельного герцога Шлезвиг-Гольштинского Петра. В высочайшем Манифесте от 7 ноября 1742 года, оформившем это назначение, было прямо заявлено, что он определяется наследником как лицо, ближайшее к императрице по крови. Таким образом, Елизавета Петровна ясно выразила намерение придерживаться традиционного для русской монархии порядка наследования престола.
Полный текст: В.А. Томсинов, "Проблема престолонаследия в России во второй четверти XVIII века".
Бироновщина как историографический миф, Е.В. Анисимов, А.Б. Каменский, часть 1: https://vk.com/deconquista?w=wall-160750036_199
2: https://vk.com/deconquista?w=wall-160750036_203
