Кому мешали русские крестьяне?
Есть стереотип, что главным пострадавшим от революции были высшие сословия – дворяне, государственные управленцы – и разговор, скажем, о реституции, имеет отношение в первую очередь к тем, кто владел какими-то большими поместьями. Однако к 1917 году 85 % европейской части России и где-то 76 % неевропейской были крестьянами, то есть большинство из нас – выходцы из крестьян. Правда, если у твоего прадеда была корова или, скажем, изба, то у тебя сегодня скорее всего ничего этого нет, как нет и какого-то эквивалента. И доля крестьянского населения сегодня, если я правильно понимаю, составляет около 15 %. Куда же делись остальные семьдесят?
Уточним, кто такие крестьяне, воспользовавшись классическим определением Теодора Шанина, состоящим из четырех характеристик. Первое – это люди, которые ведут семейное хозяйство, крестьянский двор. Второе – они живут в локальных сообществах, общинах. Третье – им характерна своя местная культура. И четвертое – они, как правило, маргинальны по отношению к государству, что в царские, что в советские времена.
Они далеки от городов, на них лежат всякого рода повинности, за счёт них проводят индустриализацию Витте и Сталин. Вместе с тем, это достаточно самостоятельная сила, укоренённая в земле – и да, действительно, в результате коллективизации эта демографическая, социальная, культурная основа России в течение двух-трех поколений исчезла.
Современные 15 % – это уже не крестьяне, а те, кто живёт на селе и при этом занимается чем угодно. Это, как правило, наемные работники, бюджетники. А тот самый крестьянин, о котором мы говорим – у которого было большое крепкое подворье, который жил в своей общине со своими культурными традициями, – практически исчез. Единственная характеристика, которая сохранилась у нынешних сельских жителей от крестьян – пожалуй, та, что они по-прежнему маргинальны по отношению к государству. Вот то, что мы утеряли, в значительной степени благодаря коллективизации.
Можно ли сказать, что крестьяне оказались самой большой жертвой большевистского режима, больше чем дворянство или какое-либо ещё сословие?
Российский историк Виктор Петрович Данилов, один из наших крупнейших крестьяноведов, специалист и по коллективизации, и по России 1920-х годов, как-то мне сказал, что во времена перестройки и до неё считал, что больше и тяжелее всего пострадала наша интеллигенция, а сейчас, когда открылись архивы коллективизации и раскулачивания, решил, что ещё больше, пожалуй, пострадало крестьянство.
По переписи 1897 года, а это единственная перепись в царствование Николая II, крестьянская доля в населении составляла чуть больше 77 %. Но это не доля сельских жителей. Если смотреть по ситуации на зиму 1917 года, то доля городского населения была у нас 15 %, а доля сельского – 85 %. В эти 85 % входили крестьяне, но и казачество, и какие-то ещё группы населения. Разница между казаками и крестьянами, в первую очередь социально-психологическая, была очень существенная.
Происходит революция, гражданская война. По переписи 1926 года у нас уже никаких казаков, понятно, нет. Доля сельского населения – 82 %. В 1959 году, согласно хрущевской переписи, доли сельского и городского населения уравниваются. И после 1959 года мы видим окончательное исчезновение сельского пространства с сельским населением. К концу 1980-х мы получаем совершенно другую пропорцию.
Но это в абсолютных цифрах. Можно рассуждать иначе. Казачество исчезло полностью. Духовенство было истреблено практически тотально. У нас в 1917 году было примерно 140 тысяч лиц духовного сословия – то есть включая монашествующих, клириков, членов их семей. Только к 1939 году было расстреляно около 120 тысяч, не считая репрессированных иным образом – сосланных, сидевших в тюрьмах, в лагерях и так далее. То есть четыре пятых духовного сословия было практически уничтожено, как были уничтожены дворянство, купечество, почётные граждане – была такая маленькая, но очень интересная социальная группа. Но понятно, что от Октябрьского переворота до смерти Сталина, до зимы 1953 года, крестьянство и сельское население были главным «ресурсом». И этот «ресурс» просто естественным образом закончился.
В 1959 сравнялось соотношение сельского и городского населения, то есть к концу 1950-х крестьянство по своей ментальности, по всем этим четырем характеристикам, ещё остается. Обратите внимание, что тревогу о его исчезновении поднимают «деревенщики» в 1960-е годы. Это перелом, когда вдруг оказывается, что у нас исчезающие деревни, массовая миграция в города. Сельское население никогда такими темпами не сокращается, как в 1960-е и 1970-е, и вплоть до конца 1980-х годов. Это массовый исход. И именно в это время обнаруживается, что рушится крестьянская культура. Парадоксальным образом сталинизм «законсервировал» крестьян: он их закабалил в своей системе колхозов – и одновременно какие-то крестьянские основы сохранялись. Крестьян можно загнать в колхоз, но они всё равно крестьяне, потому, что выросли и культурно сформировались как крестьяне – отцы и матери передавали это своим детям. Потом война, индустриализация – и с каждым поколением эта крестьянская ментальность разрушается и фатальным образом, пожалуй, начиная с 1960-х годов. Это очень точно зафиксировала литература «деревенщиков».
Политику большевиков по отношению к казачеству называли словом «расказачивание». Зимой 1919 года Вацетис, главком вооруженных сил Советской республики, бывший генштабист, военспец, пишет жуткую статью о том, что Дон нужно обезлошадить, Дон нужно обезнагаить – и вообще Дон должен сгореть в огне социальной революции… Какой-то социальный расизм (классизм - прим.).
По отношению к крестьянству тоже появился похожий термин, хотя он гораздо реже употребляется в историографии – «раскрестьянивание».
Хотя колхоз действительно консервирует некую модель, но именно в рамках этой колхозной модели раскрестьянивание и происходит.
Какая система работы и труда в колхозах? Бригадный метод. То есть каждый человек прикреплён к какому-то своему участку: ты доярка, ты свинарка, ты механизатор… А крестьянское хозяйство предполагает, что человек должен всё уметь.
Форма оплаты труда в колхозах. Трудодень.
Февраль 1933 года, на первом съезде ударников-колхозников, когда уже люди едят друг друга, после речи Кагановича, секретаря ЦК ВКП(б) выступают разные ударники. Я читал стенограмму. С гордостью человек с трибуны говорит: «У нас в нашем колхозе трудодень оплачивается по 60 копеек». И все, соответственно, аплодируют. Во-первых, это были завышенные цифры: не было в 1933 году 60 копеек за трудодень. Во-вторых, буханка хлеба стоила рубль, понимаете? А по реальным ценам даже чуть дороже. А этот фактически даровой труд означает материальную незаинтересованность, бедность жизни. И так по большому счету и происходит это раскрестьянивание. Не только путем репрессий, ссылок, депортаций или постоянного просеивания органами ГПУ (потом НКВД) этой крестьянской среды в 1930-е, в 1940-е и так далее. По большому счету, когда товарищ Сталин пишет свое последнее сочинение, «Экономические проблемы социализма», где высказывает свой взгляд на отношения с крестьянством, понятно, что это просеивание не заканчивается. Они просеивают и просеивают. И все это приводит к тому, что на выходе, в 1950-е годы мы видим совсем другое крестьянство, нежели перед коллективизацией, на рубеже 1920-х и 1930-х годов.
Реально сталинскому руководству, когда оно проводило коллективизацию, требовался хлеб, хлеб и еще раз хлеб. Хлеб нужен был для того, чтобы его экспортировать, на него провести индустриализацию, а благодаря индустриализации – что угодно: университеты создать, танковые корпуса и так далее. Единственное, откуда можно было взять на это ресурсы (нефть начали активно добывать в 1960-е годы) – это хлеб.
Варейкис (Иосиф Варейкис – в 1934–1935 годах первый секретарь Воронежского облкомитета ВКП(б), активный организатор массовых репрессий), Косиор (Станислав Косиор – первый секретарь Компартии Украины, заместитель председателя правительства СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б)) говорили: о как здорово – мы колхозы придумали и у нас сразу потоки хлеба в закрома государства под наш контроль пошли. А я напомню, что еще Владимир Ильич Ленин говорил, что монополия на хлеб, контроль над хлебом – это вещь посильнее французской гильотины. Но обосновывалось это таким образом, что, вообще все прогрессивное, все высокопроизводительное, все прекрасное – оно крупнофабричное где угодно, и в том числе в сельском хозяйстве.
Поэтому через колхозы, через коллективные формы земледелия мы создаем фабрики зерна и мяса, которые в невиданных масштабах накормят и нашу страну, и вообще покажут преимущества так называемого «социалистического земледелия». И с 1917 года велись самые разнообразные эксперименты с этими коллективными формами. Там было несколько ступеней обобществления и отъятия всего. Например, были ТОЗы – товарищества обработки земли (формально добровольные - прим.). В этих товариществах крестьяне объединяли только некоторые элементы своего имущества, то есть в значительной степени это еще базировалось на семейном крестьянском труде.
Следующим этапом была коммуна. В коммуне предполагалось обобществлять всё, вплоть до общего стола, обедать и вообще всё делать вместе. И считалось, что вот это – высшие формы коллективизма, которые создают нового человека.
В конце концов находят нечто среднее – так называемый колхоз. С обобществлённой землёй (которая ранее была национализирована).
Все бывшие крестьянские наделы, земли объединяются в общий колхозный клин; требуют, чтобы выходили сообща работать на эти колхозные поля; сгоняется колхозный скот на колхозные фермы. Что касается масштабов, степени обобществления – они не понятны. Ретивые местные чиновники и партийцы стараются абсолютно всё обобществить. И это приводит к чудовищной катастрофе. Как водится, в Кремле свои провалы списывают на перегибы руководства на местах. Предрика – председатели райисполкомов – якобы перестарались.
В результате коллективизации отдельный крестьянский двор фатальным образом обескровливается. Обобществляется крестьянский земельный надел, скот, крестьянам в колхозе запрещено держать лошадей. А куда без лошади? Это главная рабочая сила в крестьянском хозяйстве.
Мне все-таки кажется, что задача была не просто в выкачке продовольствия из деревни – чтобы продавать это зерно за рубеж, получать валюту и строить на нее, предположим, танковые заводы для борьбы за мировой социализм. Это классическая схема из краткого курса истории ВКП(б), и она сейчас в общем-то воспроизводится.
Но если мы посмотрим статистику ГПУ за 1925–1929 годы, которую чекисты докладывают Сталину о положении в стране, то увидим: с каждым годом всё хуже и хуже. За 1926–1927 год чекисты фиксируют 1612 террористических актов в деревне против советского актива. В 1928–1929-м их больше – уже 10 000. В 1926–1927-м насчитывается 63 массовых протестных выступления на селе, в 1928–1929-м – 2016, причем доходит до призывов выкинуть трехцветный флаг, поднять восстание и так далее. В Центрально-Чернозёмной области, в Средневолжском крае в декабре 1929 года больше 80 выступлений, кстати половина из них связывалась с протестами против гонений на Православную Российскую церковь. Растет количество осужденных за контрреволюционные выступления: если в 1925 году в Советском Союзе осудили за контрреволюционные преступления 1042 человека, то в 1929-м – 33 757.
Да, за годы хлебозаготовительных кризисов – 1927-й, 1928-й – большевики заставляли крестьян продавать хлеб по невыгодным им, нерыночным ценам. На рынке пуд стоил от 2 до 6 рублей, а цена государственных хлебозаготовок была от 80 копеек до 1 рубля 20 копеек. Вячеслав Михайлович Молотов честно говорил: конечно, им это было невыгодно. Но платить ту рыночную цену большевики не хотели или не могли. Что делают крестьяне? Какая возникает перспектива? Как в 1919 году – сокращать запашку, производить меньше продовольствия. Чем кормить Красную армию и чем кормить город? И вот здесь перед руководителями партии возникает перспектива массовых протестов в городах, которые их снесут. Понимаете, Всесоюзная коммунистическая партия большевиков ведь не может проиграть политические выборы и уйти в оппозицию. Это же не Великобритания какая-нибудь: проиграли консерваторы – ушли в оппозицию, проиграли либералы – ушли в оппозицию. Если большевики теряют власть – в результате протестных выступлений в Москве, или в Ленинграде, или в Нижнем Новгороде, или еще где-то, – то возникает перспектива, о которой Молотов рассказывал в своих интервью Феликсу Чуеву. Владимир Ильич Ленин незадолго до своего тяжелого заболевания, пока он был вменяем, говорил товарищам в ближайшем окружении откровенно: «Вас всех растерзают, если вы потеряете власть».
За период с октября 1917 и до 1929 года коммунистическая партия вместе со своими руководителями совершила такую массу страшных преступлений, значительная часть населения была настолько озлоблена, что они бы эти десятки тысяч представителей советского партийного актива, номенклатуру ВКП(б), руководителей партии просто растерзали бы. Поэтому нужно было сделать всё, чтобы придать устойчивость той политической системе, которая сложилась в годы гражданской войны. Ленин пишет в своей работе о детской болезни «левизны» откровенно: у нас ни одно государственное учреждение не решает ни один вопрос без руководящих указаний ЦК партии. И этой системе нужно было придать устойчивость. А какая устойчивость? Нужно было поставить крестьян в такие условия, чтобы они превратились в государственных сельскохозяйственных рабочих по принудительной обработке земли за ту плату, которую им дают, или без таковой. А попутно естественным образом решается вопрос получения валюты на строительство танковых заводов. Но ведь эти танковые заводы когда должны были дать отдачу? В течение пяти-шести лет. А вопрос о безопасности власти решался вот сейчас, на рубеже 1929–1930 годов. Не было больше времени ждать, никаких вариантов. Поэтому мне все-таки думается, что главная причина коллективизации не экономическая, а политическая.
Большевики пытались в середине 1920-х годов реализовать модель рыночного взаимодействия с крестьянством в виде НЭПа. Но не получилось. И в результате последующих лет, когда, с одной стороны, эта модель стала пробуксовывать, с другой, уже определили планы первой пятилетки с их акцентом на индустриализацию, и ножницы цен к 1927 году стали расходиться, тогда возникает знаменитый кризис хлебозаготовок 1928 года. Население в городах растет, и крестьянство не хочет продавать хлеб по таким заниженным ценам.
Но чем вызван этот кризис? Монополия внешней торговли в руках партии, частный производитель ограничен в своих возможностях, частной банковской системы нет, нет частных предприятий среднего, крупного уровня. Поэтому понятно, что возникает разрыв между ценами на хлеб и на промышленные товары. Крестьян много, они хотят покупать товары, которых им не хватает, а их заставляют отдавать хлеб за копейки.
И вот тогда, уже к 1928 году, выбирается другой путь. Крестьяне очень хорошо это осознают, они говорят: мы возвращаемся к военному коммунизму. Чаянов (Александр Чаянов – выдающийся русский экономист, социолог, аграрник, разработавший теорию сельскохозяйственной кооперации) в 1928 году пишет, что советская власть возвращается к идеалам военного коммунизма, а это всё те же самые идеи военного-партийного нажима, централизованного планового руководства – и пошло-поехало. Это прямая дорога к коллективизации, к «выкачиванию» хлеба. И отсюда, конечно же, этот массовый всплеск недовольства крестьян, который в 1928–1929 году и фиксируют чекисты по сравнению с 1925.
Молотов в интервью про 1928 год говорит: «Мы тогда нажали – и хлеб подкачался». Ну как они нажимали? Допустим, вы – хлебороб, а я актив, представитель актива или хлебозаготовителя. Если отказываетесь продавать мне хлеб по 80 копеек или по рублю за пуд, я имею право даже крышу сорвать с дома. Скоро зима – и вот живи, как хочешь. Понятно, что они недовольны, мягко скажем. И тогда какой вариант? Вот эта тихая крестьянская волынка, забастовка. Хорошо, раз вы так, мы будем сокращать запашку. Попросту говоря, если нас опять обирают, то мы будем себя обеспечивать. А это угроза стабильности в городе.
С расширением коллективизации у крестьянства отнимали не только имущество, а, если хотите, и его самоуправление и свободу. Ведь в чем заключается суть коллективизации в политическом плане. Кто не хочет отдавать хлеб, кто противится коллективизации? Это так называемые средние крестьяне, справные крестьяне – наиболее уважаемые в деревне.
В чем разница между средним крестьянином и кулаком? Считается, что кулак живет уже больше от ростовщичества, от нетрудовых крестьянских доходов. Правда, ростовщиков немного в это время в деревне. А вот средних крестьян, справных крестьян – достаточно много. Они определяют общественное мнение, они на сельских сходах, конечно, выступают против всех этих авантюристических планов. И часто именно этих средних крестьян чохом записывают в кулаки, по принципу: если ты недоволен политикой советской власти, то ты кулак.
Крестьянство определяется не только крестьянским двором, а еще самоорганизацией локального сообщества, общины, ее самоуправлением. И по этим органам власти и самоорганизации наносится страшный удар. Тот же Теодор Шанин говорил, что в результате коллективизации обезглавливается верхушка деревни. Верхушка – это те самые мужики, которые определяли общественное мнение, имели определенный запас знаний, навыков, умений, самоорганизации – их раскулачивают прежде всего. И сотни тысяч крестьян вместе с их семьями оправляют туда, куда Макар телят не гонял.
Покойный Николай Ивницкий, доктор исторических наук, аграрник, историк приводил такие цифры – что большевики раскулачили примерно миллион хозяйств, это 5–6 миллионов человек. Внутри этой чудовищной цифры было три категории репрессий.
Первая – это несчастные люди, которые состояли на оперативном учете органов ОГПУ. Очень распространена версия, в том числе по отношению к репрессиям во время коллективизации, что все дело в том, что люди доносы друг на друга писали. Не без этого, но это имело отнюдь не первостепенное значение. Потому что чекисты с 20-х годов вели так называемый оперативный учет и знали, кто кулак, кто не кулак, кто поп, кто в Белой армии служил, кто был бухаринцем, кто был троцкистом, у кого были другие какие-то грешки – и все это заносилось на карточки. И по этой первой категории планировалось репрессировать 60 тысяч человек, состоявших на этом самом учете. Это либо лагерь, либо расстрел. Судьбу этих людей решали органы ГПУ на местах.
Вторая категория – это примерно 245 тысяч, это те, кто должны были поехать в кулацкую ссылку в Нарым, в Северный край, Бог знает, куда еще. А третья категория – цифр по ней я не видел – это те, кого раскулачивали, у кого отбирали имущество, но кто расселялся в своих краях и областях.
Конечно, как это потом и с ежовщиной получилось, пытались перевыполнить план – и поэтому в итоге получились эти страшные цифры. Порядка 2,4 миллиона отправились в кулацкую ссылку, включая тех, кто сидел в лагерях и тюрьмах: они вышли – и их прямо туда же к родственникам и отправили. Ивницкий делал очень тщательные подсчеты, по которым самые страшные годы смертности – 1930-й, 1931-й, 1932-й и 1933-й. На этапах умирали, в местах внутренней разгрузки. Жуткие документы есть, леденящие просто. Тогда погибло около 700 тысяч раскулаченных и членов их семей – спецпереселенцев. И до 1940 года, до начала войны погибли еще 300 тысяч, может быть, чуть больше. Таким образом, Ивницкий говорит, что в кулацкой ссылке погиб примерно миллион или больше. Это те, кто просто не выжили и не дожили до войны.
Приведу свидетельство такого русского генерала Сысоя Капитоновича Бородина. Он сидел в 1946 году в американском лагере военнопленных и вел дневник, который еще полностью не публиковался. И там в лагере он записывает рассказ одного из солагерников, который в 30-е годы валил лес рядом со спецпоселками для раскулаченных. Рассказ этот выглядит так: «Свалишь дерево, начнешь прижимать его к земле и увидишь в начинающем оттаивать снегу кучку. А когда рассмотришь – трупы отца, матери и малых деток в скорчившемся виде. Это из административно высланных, уходили и погибали в лесу. Часто попадались такие кучки, мы брали их и сбрасывали в топкие болота: хлюп – и трупы скрывались и от птиц и от зверей. Верно, самые страшные, самые гиблые места были лагеря административно высланных».
То есть даже не исправительно-трудовые лагеря, а именно эти спецпоселки. Потому что там царил произвол, там снабжение было совершенно жуткое, никто за жизнь этих несчастных не отвечал. И это была, конечно, катастрофа. Не просто даже обезглавливание деревни, а и вынимание какой-то сердцевины, к которой можно было тянуться, с кого брать пример, к кому обращаться.
Ещё один стереотип в отношении крестьян – что советская власть предоставила им некие социальные лифты. Так ли это и на чём это представление основано?
Вообще, когда мы думаем о механизмах коллективизации, о её жертвах, о том, как это чудовищно происходило, то возникает вопрос, почему это всё удалось. Система, когда её создали, оказалась неэффективной, просуществовала всего несколько лет и подложила такую мину замедленного действия под эффективность всего Советского Союза… И тем не менее эта система была создана, она работала и сама себя воспроизводила. Почему же удалась коллективизация?
Cоветской власти удалось внести раскол между поколениями сельских сообществ, заманить молодёжь в комсомолию перспективами нового мира, обещаниями, что теперь вы можете получить образование, что теперь вам старики, патриархальные бородачи, не указ, что происходит раскрепощение женщины-крестьянки. С одной стороны, происходит, с другой – приходится в два раза больше работать. Это особый сюжет – феминистская история колхозов и колхозного движения.
Образ этого нового мира дают фильмы Довженко и песни советских поэтов, советская проза. И тот же Платонов пишет, как это работает. Например, вот такое внушение: «Если вы голодны, товарищи, то это неверно, товарищи». Или, наблюдая за тем, как советская власть ведёт культурную политику, он говорит: «Это же просто какая-то всенародная инсценировка». Особенно хорошо она удаётся в городах, в Москве. У советского поэта Глазкова есть такие чудесные ироничные строчки:
Все люди жаждут хлеба и зрелищ,
как римский пролетариат.
И если им в этом изменишь,
они не поблагодарят!
Если нет хлеба, то можно обеспечить зрелищами, и советская власть с помощью театра, пропаганды всячески увлекает – прежде всего молодёжь – перспективами создания нового строя и, если хотите, просто карьерными и социальными лифтами. Исследования показывают, что наиболее стойкими адептами проведения нового курса коллективизации были крестьяне, отслужившие в армии. А это был очень мощный институт социализации – Красная армия.
Их там подучили читать газеты, они видели, как работают всякого рода механизмы, возвращались, повидав жизнь в городе, – и уже очень высокомерно относились к деревенским порядкам. У Андрея Платонова молодая доярка говорит старой в колхозе: «Советская власть знает, как телят доить». И советская власть знает всё: как работает трактор, как работает колхоз. А то, что у нас ещё кое-где есть недостатки, причём вопиющие – люди умирают от голода, людей расстреливают, репрессируют, закон о колосках («закон о трёх колосках» – постановление от 7 августа 1932 года, каравшее лишением свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией имущества или расстрелом за «хищение социалистической собственности», под которым понималось появление жителей на колхозных полях и в близлежащих лесах до наступления зимы без рабочего задания. – прим.), – всё это сосуществовало в расколотом сознании людей того времени с новыми вакансиями, возможностями, ростом по карьерной лестнице. Если вырвешься из колхоза, то имеешь шансы поступить в вуз. Да, будешь существовать как студент на нищенской стипендии в переполненном общежитии – но для бедного крестьянского сына всё это – новый мир, новые возможности, и это работало.
Я вспоминаю разговор с моим замечательным петербургским коллегой, исследователем и писателем Яковом Аркадьевичем Гординым, о Петре Великом, о его эпохе. И один из наших собеседников, очень достойный человек, говорит: «Ну подождите, ведь было сделано то, то, то». Яков Аркадьевич внимательно выслушал и его и со свойственным ему спокойствием говорит: «Всё правильно, я ничего не отрицаю. Но стал ли от этого русский народ жить лучше?» А оттого, что заработали эти социальные лифты, стал ли русский народ жить лучше? И потом, куда эти лифты везли? В ГПУ, в председатели колхозов?
Но я хотел бы обратить внимание на другую сторону этой истории. Ведь такого всплеска вооружённого сопротивления, как в 1930–1931 годах, больше не было. Я бы даже с 1921 годом не сравнил. Чекисты фиксируют в СССР в 1930 году 13 453 массовых крестьянских выступления, в том числе 176 повстанческих и 55 открытых вооружённых восстаний. Секретно-политический отдел ГПУ пишет, что в них участвовало почти 2,5 миллиона человек. Вроде на 157–158 миллионов населения СССР это немного. Но проблема в том, что в Белом движении в годы Гражданской войны участвовало не больше 600–700 тысяч – это если сложить все Белые армии, всех-всех, кто формально имел отношение к ним на всех театрах военных действий. 700 тысяч – это даже завышенная оценка. Получается, что в годы коллективизации большевикам противостояло в 3,5 раза больше людей, чем в годы Гражданской войны.
Ещё один важный нюанс. Если бы была хоть какая-то компенсация крестьянских бед за счет этих социальных лифтов, то не было бы в 1941 году 3,5 миллиона военнопленных и 200 тысяч перебежчиков из молодых военнослужащих Красной армии – а это в основном крестьянские дети. Рассказы о том, что мощный Вермахт был супернепобедимый и вооружённый до зубов, а Красная армия была безоружной, – это миф и очень поверхностное объяснение. Главная причина – социальная проблема. Это совершенно чудовищная цифра по количеству пленных. Причём немецкие документы, опросы военнопленных лета 1941 года дают очень интересные детали.
Почему же коллективизация удалась? Прежде всего, я полагаю, потому что страна была крестьянской и в 1917, и в 1929 году. А крестьянство не может долго оказывать активного вооружённого сопротивления централизованной городской власти. Что такое толпа в 10–20 тысяч человек, у которых по три патрона на обрез, а обрез – на три человека, с вилами и кольями или топорами – против сводного вооружённого дивизиона в 250 человек с артиллерией, пулемётами и бесконечным количеством боеприпасов?
В принципе, все крестьянские войны были обречены, если бы только этот крестьянский протест не спровоцировал ответного выступления в городах или брожения в Красной армии, которая хоть и называлась рабочей, но всё равно была крестьянской.
В середине января 1930 года георгиевский кавалер, генерал от инфантерии Александр Павлович Кутепов, возглавлявший Русский общевоинский союз, объединявший кадры армии Врангеля, десятки тысяч обученных подготовленных людей, преимущественно офицеров, дал своему бывшему адъютанту по первому армейскому корпусу 1919 года задание приступить к разработке плана высадки на Кубань. Кутепов готовил десант, он хотел там до 5 тысяч человек высадить. Но органы тоже не дремали, и 26 января Кутепов при попытке похищения был убит, и вся эта история захлебнулась.
Вообще у большевиков что в 1918-м, что в 1930 году был этот страх перед смычкой – назовём это так – между «офицерской контрреволюцией» и «кулацкой контрреволюцией», по существу крестьянской. Но, к сожалению, по целому ряду причин в годы Гражданской войны это не состоялось, а в 1930 году было слишком поздно и уже невозможно это всё осуществить. В руках партии – аппарат насилия, оружие, карательные органы. И суть большевистского террора всегда была не в том, чтобы бить по площадям, а в том, чтобы по ассирийскому методу находить и изымать каких-то потенциальных организаторов, потенциальных противников, чтобы лишить общество воли и способности к сопротивлению. Поэтому шансов, конечно, не было. А потом, в 1930-е, просто восторжествовала концепция перевоспитания, создания нового человека со всеми вытекающими.
Колхоз – это очень текучая организация, и колхоз образца 1927 года – это не колхоз образца 1930-го, а 1933-го – это не 1936-го. Советская власть победила в коллективизации, но своей окончательной цели она не добилась и была вынуждена пойти на ряд компромиссов с крестьянством. Да, колхозы были созданы. Но не те идеальные колхозы, какие она себе представляла, где абсолютно всё имущество обобществлено. Когда шли по этому пути, то хозяйства разваливались, и как раз 1932-й, 1933 год провёл эту границу: дальше обобществлять не надо. Я имею в виду страшный голод 1932–1933 годов.
> А власти действительно верили, что обобществление может быть эффективным, пока не попробовали на практике?
> Ну, по крайней мере всегда пробовали на практике до конца. Тот же Маслов писал, что большевики не останавливались ни перед чем: если перед ними была стена, ставили пушку, проламывали артиллерийским огнём эту стену… И вот они когда проломили, то увидели, что туда, в пропасть, сейчас устремится всё общество. Распадается сама социальная жизнь к 1932–1933 году. И, я напомню, в августе 1942 года, на знаменитой первой встрече Черчилля со Сталиным, когда немецкие танки катились к Сталинграду, Черчилль спросил: «Вам было когда-нибудь тяжелей, чем сейчас?». Сталин ответил: «Да, в 1932 году было тяжелей».
И Сталин объясняет, что бедняки тогда восстали и перебили миллионы кулацких семей, надо было этот процесс регулировать. Вот это было очень тяжёлое время. Это, так сказать, объяснение по Сталину. Но Сталин признаётся, что тогда было тяжелей, чем в 1942 году. Он говорит о восстаниях и бунтах, и здесь стоит сказать как раз о роли женщины.
В начале 30-х против этой политики тотального обобществления выступают женщины и происходят такие специфические формы крестьянского протеста, как бабьи бунты, когда бабы в истерике с воплями атакуют представителей советской власти – тех же уполномоченных сельсоветов, чекистов, солдат с винтовками, и те теряются. Они готовы стрелять в мужиков, но не в эту орущую бабью толпу. И женщины требуют, чтобы всё-таки всё имущество не обобществляли. Такие формы протеста оказываются успешными, советская власть отступает, и в результате некоторые элементы крестьянского подворья в финальной версии колхоза к 1934 году остаются за крестьянами.
Это приусадебное хозяйство, ЛПХ (личное подсобное хозяйство). Впрочем, всё относительно. До коллективизации у крестьянина было в среднем несколько гектаров земли, а теперь ему не больше 40 соток положено. У него был полный набор каких угодно животных – коровы, лошади. Теперь разрешили корову содержать – это суть «бабьего бунта»: не отбирайте последнюю кормилицу.
Также разрешили держать мелких животных – это свиньи, овцы, козы, птицы. Это все очень существенно. Лошадь по-прежнему запрещена. И в результате этого компромисса колхоз превращается в довольно сложную организацию. С одной стороны – этот его верхний плановый этаж. Сначала он даже не индустриальный: просто людей выгоняют работать, как во времена помещиков на барщине, только на обобществлённые поля. И колхозники с ненавистью ВКП(б) расшифровывают как второе крепостное право большевиков. Но вместе с тем ещё всё-таки сохраняются микроосновы крестьянской жизни, крестьянского двора, просто в карликовых размерах этого подворья, личного хозяйства, которое отстояли прежде всего женщины.
И система относительно стабилизируется на этом компромиссе. Период с середины 1930-х годов называется крестьянский неонэп. Крестьянам даже разрешают что-то продавать на местных колхозных рынках. Дальше этот компромисс постоянно поддерживается, но здесь уже работает то, что американский антрополог Джеймс Скотт называл «оружие слабых». Открытого военного сопротивления крестьянство не оказывает, но оно с помощью всякого рода лукавства подневольных, подвластных пытается каким-то образом эту централизованную колхозную систему использовать и в своих интересах – например, через систему колхозного воровства.
В какой-то момент эти приусадебные участки начинают даже потихонечку подрастать. Но партия бдительно за этим следит, и в 1939 году принимается постановление ЦК с очень красноречивым названием «О защите колхозных земель от разбазаривания». Слово «разбазаривание» придумали, чтобы ограничить это неформальное увеличение приусадебных участков и не «разбазаривать» колхозные земли.
Вы спрашивали, что люди приобрели. Получается, не Бог весть что. У нас же всегда считали урожайность в абсолютных цифрах, а если посмотреть на душу населения – то получается такая картина: в 1913–1914 годах сбор хлебов на душу населения составил примерно 490 кг, а в 1936–1937-м – 320 кг, а в 1938–1939-м – 370 кг. То есть никакого скачка-то не произошло. Но это только хлеб, а ведь в годы коллективизации была просто угроблена животноводческая отрасль.
Даже товарищ Сталин на XVII Cъезде это признал – правда, не такими словами. Поголовье лошадей сокращается больше чем наполовину, на 17,5 млн голов за 1930–1933 год. Поголовье крупного рогатого скота – более чем на 40%. И вплоть до начала Второй мировой войны, до осени 1939-го, животноводческая отрасль так и не восстановилась. Поэтому оставалось только тихой сапой подворовывать, выживать. Вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что работаем.
Хотя эта тема – колхозный быт, колхозный строй как форма общественного сосуществования – нуждается ещё, как мне кажется, в серьёзных исследованиях, причём здесь очень важна региональная специфика: Украина, Северный Кавказ, средняя полоса РСФСР; специфика разных периодов: середина 1930-х, конец 1930-х, вторая половина 1940-х, начало 1950-х. Источники есть, нарратива много, но это всё нужно собирать, анализировать.
Мои бабушки мне рассказывали, когда мы в Беларуси в начале 1980-х отдыхали (это конец брежневской эпохи, начало андроповской), какой у них был самый популярный государственный деятель, кого они вспоминали. Никогда не угадаете. Маленков, потому что с его именем связан сентябрьский Пленум 1953 года, который ассоциировался со снижением налогового бремени на колхозников.
Крестьянский быт и крестьянская диета в 30-е годы становятся хуже. Когда мы, например, опрашивали в рамках шанинских проектов в 80-е, 90-е годы стариков, колхозников, то они говорили, что в 1920-е они питались лучше, чем в 1930-е. И эта жизнь впроголодь для крестьянства действительно продолжалась вплоть до 50-х годов, почему всегда так положительно и отзываются о Маленкове. Сталин по-прежнему выкачивал все ресурсы из крестьян. Да, появлялись школы, появлялись радиоточки. Но если посмотреть на крестьянский двор, на быт в целом, вплоть до 50-х годов там мало изменений. Это всё по-прежнему очень бедное, придавленное крестьянское сообщество. И здесь основные жизненные силы – семья. Крестьяне всё черпают из семьи и из местного сообщества, и поэтому подчёркивается крестьянская солидарность по отношению к этому внешнему миру, который уже в советских одеждах эксплуатирует крестьян.
Крестьянский быт, крестьянские традиции меняются только в 1960-е годы. Выходцы из крестьян говорят: в 60-е годы мы вдруг обнаружили, что уже нет прежних крестьянских праздников. А крестьянские праздники до этого времени по-прежнему ориентировались в большей степени на церковный календарь, чем на официальный календарь советской власти. Но в 60-е годы уже всё-таки превалируют советские праздники, советская поп-музыка, появляются магнитофоны, исчезает гармошка, то есть та же самая колхозная молодёжь в 60-е годы стремится жить по городским стандартам. Уходят в прошлое специфические крестьянские хороводы, танцы, встречи девчонок и мальчишек. В значительной степени они уходят в города, и слом традиционной крестьянской культуры тоже происходит в 1960-е годы.
Нет абсолютной границы между городской и сельской культурой. Массовый исход крестьян в города – иногда бежавших от колхозного пресса, иногда посылаемых на работы в рамках так называемых оргнаборов – одновременно окрестьянивал город. Отсюда множество сельских традиций внутри городской жизни. Особенно в это время колхозными стадами переполнены малые города. Почитать того же Ефима Дороша 50-х годов. Он говорит: Ростов Великий – и вот каждый вечер тучи пыли, это местные обыватели гонят стада своих коров в 30-тысячный город с тысячелетней культурой.
Примечательна и сама по себе система слободок – то, что советские фабрики и заводы одновременно строятся по принципу неких землячеств. Формально – неформально из тех или иных сёл и деревень гуртами переселяются по принципу землячества те, кто знает друг друга, и образуются трудовые коллективы или рабочие кварталы, связанные со своей первой родиной.
И, конечно же, для бывших сельских жителей характерно огромное уважение к своей деревне, ностальгия по ней. Она вообще свойственна и массе советских граждан, горожан. Ощущение несправедливости – люди уходят в город, но тем не менее жалеют о своём месте до сих пор. Посмотрите, до сих пор у нас существует эта великая традиция – на Троицу горожане возвращаются на могилы своих предков в деревне. Все эти культурные связи не обрывались, они воспроизводились, поддерживали душевное состояние и сельских, и городских жителей СССР.
Паспортизация в СССР производится в начале 30-х годов, но крестьянам эти паспорта не выдают. По-прежнему работает эта метафора «второго крепостного права большевиков». И паспортизация сельского – уже не крестьянского, а поголовно колхозного населения – происходит только во второй половине 60-х и начале 70-х годов. А до того – только по специальному разрешению от председателя колхоза, если кто-то уезжает на учёбу в город или ещё по какому-то особому поводу.
Пенсионное обеспечение повысили во второй половине 60-х. Это проводилось в виде эксперимента, не одномоментно, по определённым регионам – так же как, например, денежная оплата в колхозах. Трудодень, натуроплата существовали вплоть до начала 60-х годов. И в Кубани начинаются первые эксперименты с тем, чтобы вводить денежную заработную плату. В общем, этот процесс уравнивания колхозников с гражданами СССР в городе растягивается на десятилетия, и окончательно все уравниваются в своих правах только к 70-м годам.
То есть когда я упоминал, что на съезде колхозников-ударников кто-то из выступающих говорил о том, что ему на трудодень 60 копеек начисляли, нужно понимать, что это не деньгами, а это могло быть свёклой, яблоками, ещё каким-то урожаем.
Итогом коллективизации
стало то, что крестьянство из устроенного, приспособленного к жизни социального кластера превратилось в сословие беглецов, стремящихся стать горожанами.
Когда крестьянская масса хлынула в 30-е годы в город, это производило травмирующее впечатление.
Ведь она несла с собой привычки, традиции, поведение, быт. Во многом отсюда все эти проблемы с коммунальными квартирами, когда сталкивались очень разные бытовые культуры. Окрестьянивание города – это в какой-то степени тоже результат коллективизации.
Остаётся предметом острой дискуссии вопрос: а какие варианты существовали? Совершенно понятно, что на 1917 год 15% – это горожане, 85% – сельские жители, основная масса – крестьяне. Понятно, что с этим аграрным населением в XX веке что-то должно было происходить. Вопрос в том, что и как. Сказать, что только Россия столкнулась с этой проблемой, нельзя. В соседней Финляндии тоже было преимущественно крестьянское население, но у них была совершенно другая траектория развития с середины XVIII столетия, когда они были ещё под шведами. Просто у нас поток крестьянского населения попал в город в силу противоестественных причин – они бежали туда не от хорошей жизни.
В целом советская власть считала, что крестьянство – это такая отсталая протоматерия, с которой надо покончить. И в конце концов покончили, в том числе при помощи этих великих индустриальных планов по преобразованию природы, созданию системы гигантских водохранилищ.
У нас уже до революции 1917 года крестьянство идёт в города так же, как это происходило в Германии.
В 20-е годы безусловно были альтернативы. Путь кооперативного развития крестьянства, который отстаивали некоторые так называемые правые большевики и так называемые буржуазные спецы – Кондратьев, Литошенко, Чаянов, – не реализовался. Не реализовался в значительной степени именно потому, что он требовал демократизации общества, а демократизация означала потерю власти для Сталина и советского руководства. Запросы на демократизацию были и со стороны крестьян, которые говорили: у нас рабоче-крестьянская власть? Вы нас, крестьян, признаёте трудящимися? У вас есть партия рабочих, разрешите создать партию крестьян, крестьянский союз.
Это сразу же антисоветчина и контрреволюция, за подобного рода предложения страшно карали, хотя они были вполне логичны. Если бы существовали органы, политически отстаивающие интересы крестьянства, то и сценарий рыночного развития для него мог бы реализоваться.
С большим удовольствием и интересом читаю стенограммы партийных съездов 20-х годов, которые стали издаваться в 60-е. На некоторых съездах сначала публиковалось ещё представительство: у нас столько присутствует делегатов, столько-то членов партии, столько-то кандидатов они представляют. По профессиям: рабочих у нас представлено среди делегатов столько-то, служащих столько-то, военных столько-то. Крестьян – на некоторых съездах в 20-е годы эти цифры фигурировали, потом от них отказались – 5%, 7%, 3% в 1924 году. Это в стране, где они представляют 4/5 населения.
Мне кажется, что главная проблема царской России, из-за которой произошла эта катастрофа 1917 года, начиная с февраля, – это проблема слабости, недосформированности, недоукреплённости обычных социальных базовых институтов для цивилизационного развития. Это институты собственности, самоуправления, суда, личной гражданской неприкосновенности. Россия, слава Богу, как-то шла по этому пути, но не хватило исторического времени. Я разделяю тезис талантливого советского, потом израильского историка Михаила Френкина, который сам сидел, был политзаключённым в советское время, – хотя этот тезис казался совершенно немыслимым для советской историографии. Главной фигурой революции 1917 года был крестьянин, одетый в солдатскую шинель. В принципе, я считаю, что этот тезис правильный. Здесь Первая мировая война сыграла фатальную роль – по многим причинам.
Но вот как минимум два примера, где крестьянство, скажем так, оказалось в выигрыше в результате своей гражданской войны. Первый – Финляндия. У нас, когда говорят о финской войне 1939–1940 годов, считают, а сколько там танков и самолётов было у Маннергейма, сколько – у Кирилла Афанасьевича Мерецкого. Но практически никто не обращает внимания, что это по большому счёту была война сталинского колхоза с финским частным хутором. И отсюда все вытекающие последствия.
И второй очень важный пример – это Тайвань. В 50-е годы на Тайване происходит аграрная реформа, проводит её в начале 50-х выпускник царской гимназии, окончивший её с золотой медалью в 1917 году, Вольф Ладежинский. Очень интересный персонаж, о нём не много известно и не очень много написано. Он потом был советником в госдепартаменте США у Рузвельта и у Трумэна. После войны он проводил реформу в Японии, потом на Тайване, не успел ещё в Южный Вьетнам. Самое главное то, что он руководствовался опытом предвоенной русской земельной реформы, которую он ещё застал и помнил. Главный принцип, который он усвоил: когда появляется мелкий собственник на земле – это гарантия некоего развития.
И мне кажется, здесь у нас была эта вариативность развития крестьянского хозяйства. Очень интересная тема – перспективы добровольных общественных агрономических объединений. Собственно кооперативное движение начинается ещё в конце XIX века и не только в России, причём там разные виды кооперации были. А где-то и община сохраняла какую-то свою перспективность. Если брать, например, северные губернии, сибирские, средней полосы. Третий вариант – либо укрепление земли, либо землеустроительные работы, либо выход на хутор и утроб, и дальше жизнь показала бы, что было бы лучше.
Мой любимый, чтимый мной Александр Васильевич Кривошеин в 1913 году, когда в русской правительственной элите началась дискуссия о том, нужен ли нам особый государственный сельскохозяйственный банк, который будет выдавать мелкий сельский кредит, всячески за это выступал. Министр финансов Коковцов парировал: не дам денег, растратят они эти кредиты, мы ничего не получим. Кривошеин отвечал: пусть растратят! Пускай они эти деньги потратят, пускай мы их обратно не получим, но зато у них появится опыт, зато это будет опыт поддержки крестьянского товарного хозяйства, и это в перспективе всё равно даст положительные плоды.
Николай II поддержал Кривошеина, зимой 1914 уже был подписан рескрипт, но война всё это дело похоронила, а дальше это всё рухнуло.
<…>
Ленин признавал, что доля среднего слоя в деревне, то есть доля мелких и средних собственников, людей зажиточных, доходила до 50% от общего числа крестьян. Цитата из выступления Ленина на III конгрессе Коммунистического интернационала в 1921 году:
«Но кроме этого класса эксплуататоров, почти во всех капиталистических странах, — может быть, за исключением Англии, — существует класс мелких производителей и мелких земледельцев. Главный вопрос революции заключается теперь в борьбе против этих двух последних классов. Чтобы освободиться от них, необходимо применять другие методы, чем в борьбе против крупных землевладельцев и капиталистов. Оба последние класса мы могли просто экспроприировать и прогнать, — что мы и сделали. Но с последними капиталистическими классами, с мелкими производителями и с мелкими буржуа, которые существуют во всех странах, мы не можем поступить подобным образом. В большинстве капиталистических стран эти классы представляют очень сильное меньшинство, приблизительно от 30 до 45% населения. Если мы присоединим к ним мелкобуржуазный элемент рабочего класса, то выйдет даже больше 50%. Их нельзя экспроприировать или прогнать, — здесь борьба должна вестись иначе…
…мы стремимся определить отношение держащего в своих руках государственную власть пролетариата к последнему капиталистическому классу, к глубочайшей основе капитализма, к мелкой собственности, к мелкому производи
телю…
…Впервые в истории существует государство, в котором есть только эти два класса, только пролетариат и крестьянство. Последнее образует громадное большинство населения…
Меньшевики рассуждают так: крестьянство составляет большинство, мы — чистые демократы, а потому большинство должно решать. Но так как крестьянство не может быть самостоятельным, то практически это означает не что иное, как восстановление капитализма».
Для большевиков крестьяне были "буржуями", и что еще более значительно - русскими "буржуями", свободными и зажиточными русскими людьми. Тем циничнее выглядит большевистская и необольшевистская пропаганда, о якобы "нищей русской деревне". Была бы нищей, подавлять это самое крестьянство, самую трудолюбивую и эффективную его часть, было бы просто не нужно.
В 1929 году, в канун страшнейшего в истории России голода 1932-33 годов, один из советских вождей, Алексей Рыков предлагал Сталину ввозить зерно из-за границы, благо рыночная цена на зерно тогда была очень низкой. Рыкову было очевидно, что без остановки экспорта зерна из СССР и без дополнительного ввоза зерна из-за границы в условиях советской политики форсированной коллективизации и урбанизации в деревне неизбежно разразится голод. Сталин, конечно, идею Рыкова отверг, аргументируя это соображениями престижа.
Откуда Сталин собирался брать зерно?
"Мы это дело отвергли, решив, что лучше нажимать на кулака и выжать у него хлебные излишки".
Зачем была нужна коллективизация — в целом ясно.
Второй вопрос: к чему привела такая политика в долгосрочной перспективе?
Мы этого обычно не осознаём, но вообще-то Россия долгое время была глобальным рекордсменом по уровню рождаемости.
Total fertility rate России (в границах РСФСР) с 1838 (первого, на который есть данные) и по 1914 гг. составлял 7 и более детей на женщину фертильного возраста либо чуть меньше 7. Максимум был достигнут в 1908 г. — 7,44.
Это абсолютный рекорд для Европы, к которому в тот период смогли приблизиться (на уровне 6+) только Украина, Белоруссия и Польша, которые тоже целиком или большей частью входили в состав Российской империи. Ни одна из великих держав того периода не могла похвастаться подобными показателями — хоть как-то подобралась к России только Германия с её 5+ детьми на женщину в конце XIX в.
Способность 60 с лишним лет удерживать рождаемость уровня 7+, подобно Российской империи, продемонстрировал пока только Нигер. В странах с преобладанием белого населения, кроме России, подобных показателей не было нигде и никогда.
Можно было бы предположить, что всё дело в низком уровне урбанизации в Российской империи. Однако, если посмотреть на европейские страны с сопоставимой на начало ХХ в. долей сельского населения — Швецию и Венгрию, то оказывается, что рождаемость там была куда ниже: скажем, в 1913-м в России было 6,96 детей на женщину, в Венгрии — 4,42, а в Швеции — 3,27.
Полный текст, часть 1: https://s-t-o-l.com/material/39558-komu-meshali-russkie-krestyane/
Часть 2: https://s-t-o-l.com/material/39717-kak-vo-stalinskom-kolkhoze-zarezali-merina/
Дополнения: https://t.me/righthistory/5750 и https://t.me/verdachtig/2858
