Наталья Лебедева: «Я еще не решила, кем хочу стать, когда вырасту»

«Бывший журналист, теперь писатель» – так написано у Натальи Лебедевой на личной страничке «ВКонтакте». Уже второй опубликованный ею роман принес Наталье звание Лауреата премии «Рукопись года». Потом были изданы еще три романа, а сегодня Наталья Лебедева занята в основном сценарной работой. Первым ее сценарием к полному метру стал сценарий к фильму «Прощаться не будем» – военному детективу, действие которого происходит в Калинине. В начале этого года состоялась премьера фантастического фильма «Звездный разум» по сценарию Натальи.

В эксклюзивном интервью «Культурной Rеволюции» Наталья Лебедева размышляет о творчестве, о литературе и о своих национальных корнях.

Наталья, нам известно, что вы окончили отделение журналистики ТвГУ, но сейчас занимаетесь писательством. Расскажите, как вы к этому пришли?

Я очень долго была журналистом и думала, что буду заниматься этим всегда. Я пришла на телевидение в 1998 году. Это было невероятно интересно, очень динамично. В некоторой степени это было против моей натуры, поскольку я человек очень застенчивый, не пробивной, а журналистика предполагает постоянное нахождение в контакте с людьми: нужно чего-то от них добиваться, ловить, дергать на ходу, задавать неудобные вопросы. Это было мне интересно в двадцатилетнем возрасте, когда хотелось себя немного поломать. А потом в нулевые годы я поняла, что журналистика себя изживает. Сейчас журналистика в регионе почти умерла. Есть несколько человек, которых я очень уважаю и люблю, с некоторыми дружу со студенческих времен, они еще умудряются что-то делать в этом направлении, но как явления региональной журналистики, на мой взгляд, сейчас не существует. Большое количество информации утаивают, что-то появляется на полчаса и исчезает под давлением администрации, очень много возникло ограничений для журналиста. Поскольку уход из журналистики совпал у меня со временем рождения детей, то у меня было время подумать, возвращаться или нет. Потом я работала в картинной галерее младшим научным сотрудником, водила экскурсии и параллельно писала книги. Правда, я писала их и тогда, когда работала журналистом. Но я поняла, что это может стать профессией, когда мне начали делать заказы на сценарии. И поскольку теперь на это можно жить, то на сегодняшний день это основанная моя деятельность. Но это формальная сторона вопроса.

А если говорить о личном… Всю жизнь думаешь, кем ты хочешь быть, когда вырастешь. (Смеется) Когда ты пробуешь, важно идти не по верхам, а углубляться в каждую профессию и от себя требовать максимума. За жизнь я сменила три профессии, боюсь даже загадывать, что будет дальше. (Смеется) В определенных сферах моей деятельности я поняла, что достигла потолка, как в случае с журналистикой. Чтобы не водить всю жизнь экскурсии по картинной галерее, надо было углубляться в науку, то есть получать дополнительное образование. А я поняла, что не хочу углубляться в науку: надо быть очень увлеченным человеком, чтобы заниматься искусством сегодня. Что касается сценариев, я еще не до конца поняла, что это может дать мне как человеку ищущему и что этому могу дать я. Поэтому я еще в процессе.

У вас есть книги, написанные в разных жанрах: детектив, фантастика, антиутопия. В каком из этих жанров вам интереснее всего работать?

Во всех интересно. В каждой вещи, которую я пишу, сочетается социальная тема, детектив и фантастика или мистика. Я люблю научную фантастику, магический реализм, мистику. Но для меня важно, чтобы это было не пусто, поэтому я добавляю социальную тему, ну и детективная составляющая тоже может быть. Я понимаю, что я не большой писатель – я жанровый писатель, поэтому я себя развиваю в этом направлении.

А в каких жанрах хотели бы попробовать себя еще?

Наверное, чистый хоррор. У меня были попытки зайти в эту реку, но я поняла, что пока не справляюсь, поэтому переориентировала историю в другой жанр, близкий скорее к магическому реализму. Я пробовала писать сценарии в этом жанре, однако не все проекты в кино доходят до реализации. Но я думаю, что обязательно напишу что-нибудь в жанре чистого хоррора, потому что какие-то вещи я уже поняла и знаю, как это можно сделать.

Расскажите, как рождается идея для новой книги?

Был такой советский писатель Юрий Томин, и у него в детской повести «Карусели над городом» есть мысль, с которой я совершенно согласна, что писатель – это такой ребенок, который не знает, что будет «если», и он исследует мир. В писательстве цепляешься за деталь и начинаешь думать, что будет если, а что будет если… А потом получается каша из топора, и эта деталь вообще вылетает из сюжета. Это большая игра в голове, такая история, чтобы нескучно было жить. (Смеется) Всегда интересно посмотреть, как будут вести себя люди в обстоятельствах, которых нет и не может быть. И потом уже добавляешь вещи, которые тебя волнуют.

То есть итог вашей работы всегда отличается от первоначального замысла?

Итог на сто процентов отличается: никогда невозможно предугадать, что это будет. В случае с книгой это растет и множится, в случае с кино накладывается множество творческих взглядов. Есть магия и созидательная, и разрушительная в том, как люди объединяется в работе над кинопроектом. Чья-то творческая воля может вытянуть весь проект, а соединение каких-то идей может все погубить. Это сложно, но в этом есть азарт. Когда все предсказуемо, азарт теряется.

Недавно я посмотрела сериал Apple «Вторжение» и поняла, что там очень слабый сценарий, который разваливается, если его брать именно сценарно, но оторваться совершенно невозможно, потому что режиссер сумел создать затягивающую магическую историю, которая непонятно, на чем держится, но почему-то ты смотришь и смотришь.

А что интереснее писать: книгу или сценарий к фильму?

Это два совершенно разных объекта моего интереса. Все равно, что спросить, что тебе больше нравится: есть или спать? (Смеется) Это две вещи, которыми я занимаюсь и, судя по тому, что я снова взялась за роман, наверное, без этого невозможно. Когда ты сценарист, ты играешь в команде, и результат зависит не только от тебя. Но если относиться к творчеству как к моменту самопознания и самоопределения, то книга как продукт индивидуальный больше дает, потому что там только ты. Хороший редактор только предлагает правки – ты можешь от них отказаться. В книге ты получаешься такой, как есть, ты ни за кого не спрячешься.

С какими трудностями сегодня сталкивается писатель в нашей стране?

Если говорить про писателей как про тех, кто пишет книги, то это, естественно, рынок. А вообще, вопрос сложный, потому что важно определиться, что мы понимаем под словом «писатель». Есть совершенно разные группы людей, которые называются писателями, с разными способами реализации, разными способами выхода на читателя, и про кого-то вообще нельзя сказать, что у него есть проблемы. Есть писатели в классическом понимании этого слова – Улицкая, Рубина, Рубанов, Славникова. Они пишут современную литературу, участвуют в премиальном процессе. Это одна история. Другая история – это писатели-середнячки, по которым очень сильно ударил рынок. Книги этой категории практически не покупаются, за исключением раскрученных жанровых имен.

Но ведь есть еще литературные сайты, где люди зарабатывают очень приличные деньги. Правда, там иногда продаются очень странные вещи. Ради интереса я посмотрела первые места в рейтингах, и номером один в жанре научной фантастики был человек, который не умеет соединять слова в предложении. В буквальном смысле слова, то есть если искать в предложении группу подлежащего, группу сказуемого, то их найти невозможно, и смысл написанного понимается только на интуитивном уровне. Это ужасно! Но, наверное, это некий психологический феномен, потому что люди это читают. Конечно, не все там пишут ужасно. Есть довольно приличный уровень. Так вот, у них там какие-то свои проблемы, о которых я почти ничего не знаю.

Я довольно долгое время ничего не издавала. У меня было два неудачных романа, но, наверное, это связано с постоянным поиском чего-то нового. Не проигрывает только тот, кто не рискует. (Смеется) Я понимаю, почему они были неудачными. Это был важный опыт для меня. Сейчас я пытаюсь написать еще одну книгу, работа движется медленно, потому что я занята сценариями, но я надеюсь, что какие-то вещи я поняла и скоро смогу точно сказать, с какими трудностями сталкивается писатель. Пока у меня сейчас перерыв как у писателя, я сценарист сейчас.

Кого из современных писателей вы особенно выделяете?

Некоторых я уже назвала, когда говорила о больших писателях. Сейчас мне нравятся два новых имени. Вера Богданова, ее книга «Павел Чжан и прочие речные твари» – это антиутопия, очень интересная, неожиданная и хорошо написанная. И Дарья Бобылева, которая написала роман «Вьюрки», маскирующийся под настоящий хоррор, но на самом деле он чуть глубже. Там интересно то, что Дарья действительно страшно использует персонажей славянской мифологии, читать это жутковато. У нее очень точные, красивые, нестандартно выстроенные образы. Обычно когда читаешь про домовых, леших, водяных, создается ощущение детской сказки, а ей удалось это преодолеть с точки зрения жанра. С точки зрения литературы она нарисовала очень живые портреты жителей дачного поселка, взаимоотношения, которые возникают в этом микроклимате. Мне кажется, это те вещи, которые стоит читать сегодня.

5 провокационных вопросов Наталье Лебедевой

1. Книга или фильм? Книга.

2. Отечественная литература или зарубежная? Хорошая мировая литература.

3. Путешествовать или растить свой сад? Пополам.

4. Много денег или творческая свобода? (Продолжительный смех) Деньги для жизни – да, а так, безусловно, творческая свобода

5. Если не литературное творчество, то что? Я еще не решила, кем я хочу стать, когда вырасту.

Этот год в России объявлен Годом культурного наследия народов нашей страны. Мы знаем, что ваши корни исходят из северной и колоритной Карелии. Хранит ли ваша семья какие-то карельские традиции?

Семья моего папы – это карелы из деревни Ветча. Но так как они переехали в Калинин достаточно рано, то в нашем случае корни эти немножко оборвались. В семье было четыре сына, мой папа – третий по старшинству. Два его старших брата были подростками, когда семья переезжала. Они выросли в карельской деревне, понимают карельский язык и свободно говорят на нем. Папа только понимает и знает отдельные слова. Мой дядя, Виктор Вячеславович Ёлкин, долгое время был заместителем председателя Союза тверских карел. Но, к сожалению, именно в младшей части нашей семьи эта культура не получила развития, поскольку папа был рано оторван от корней.

То есть ваших детей вы не знакомите с культурой карельского народа и «Калевалу» им вместо сказок на ночь не читаете?

У нас есть карельские буквари, словари, и, безусловно, «Калевала». Детям «Калевалу» не читаем, это недетское чтение. Но книга стоит на полке, поэтому дети всегда могут подойти и посмотреть. О карельской культуре говорим, но специально интерес к ней не культивируем, потому что это требует каких-то дополнительных усилий, более глубокого изучения. Пока желания вернуться к корням нет, но всегда есть любопытство: я часто посматриваю на карельскую мифологию для хоррорных историй, потому что там есть много жутких персонажей, которые еще не были освоены массовой литературой или кинематографом.

Сейчас моя младшая дочь учит финский язык, и они с дедушкой очень много это обсуждают: там очень много есть однокоренных слов с карельским языком. И папа мой даже удивился, что знает так много карельских слов. Конечно, моя дочь воспроизводит на финском пока только какие-то простые фразы, но он их все понимает.

А знаете ли вы какие-то карельские мифы, сказки, которых не найти на просторах интернета, поскольку они передаются из уст в уста?

Нет, все это, конечно, из книг, из других источников. Дома нет такого, чтобы сказки и легенды передавались из уст в уста. Я знаю только считалочку на карельском языке, которую мне в детстве говорила моя бабушка, а я запомнила. Даже мой папа удивился, что я ее до сих пор знаю.

Можете воспроизвести?

Знаете, наверное, русскую считалочку «Сорока-ворона кашу варила…»? А на карельском языке она про курочку:

Pei, pei pežastä,

Kana, muna jäičastä

Teilä anda, teilä anda, teilä anda I teilä anda a teilä ei fatti.

I läksin mie.

А переводится так:

Прячься, прячься из гнезда,

Курица из яйца,

Этому дала, этому дала, этому дала, этому дала, а этому не хватило.

И ушел я.

А в Карелии вам доводилось бывать?

Пока нет. Мы планировали, но в коронавирусной ситуации это не получилось. Но я очень хочу там побывать. Надеюсь, получится.

В Тверской области регулярно проводятся фестивали карельской культуры. Вы частый гость на таких мероприятиях?

Я этим интересуюсь и хожу на фестивали, которые организуют Олег и Марина Евграфовы, но нечасто: я немножко домосед, меня тяжело куда-то вытащить. (Смеется)

Вы знакомы с творчеством карельских писателей?

Нет. Я думаю, что таких карельских писателей, как я, которые происходят оттуда корнями, много. (Смеется) Но карельский писатель – это человек, который пишет на карельском языке и представляет культуру.

Какие действия, на ваш взгляд, следует предпринять для сохранения и популяризации этнической культуры, в частности, культуры карельского народа?

Я не уверена, может ли этнос в чистом виде существовать в современном мире, когда размываются любые границы. Есть немало фильмов о том, как в закрытых этнических группах людей, которые оттуда хотят уйти, пытаются удержать силой. Конечно, это неправильный путь для сохранения этноса. Мне кажется, полностью сохранить этнос с его культурой, к сожалению, в современном мире невозможно. Мы можем делать какие-то исторические слепки, создавать музеи, сохранять и популяризировать язык. Ведь язык – это такая интересная вещь. Если, например, людей, говорящих на карельском языке, останется совсем мало, он превратится в своеобразный тайный язык, на котором разговаривают только избранные. Популяризация языка – это очень важно, потому что карельский язык очень интересный: в любом языке совершенно разные грамматические конструкции, набор лексики. Когда я работала журналистом, на курсах повышения квалификации в Москве у меня был преподаватель-датчанин. Я ему говорю: «Наталья по-гречески значит – родная. Как будет “родная” по-датски?» А он отвечает, что такого слова в датском языке нет. В английском языке, например, нет слова «подвиг», есть только «достижение». Но нельзя же сказать «достижение Александра Матросова». И сразу возникает вопрос, почему так получилось, что какое-то слово не возникло в языке, оказалось ненужным. Любой язык стоит сохранять как способ мышления людей, говорящих на нем. Еще мы можем сохранить кулинарию, это тоже очень здорово. Я знаю, что Олег с Мариной очень часто заманивают людей на свои мероприятия именно так. (Смеется) Ведь способ приготовления, соединение продуктов – это тоже особый мир. Например, карельские калитки. Хотя мой папа говорит, что после того, как они уехали из карельской деревни, таких ржаных калиток он больше не пробовал. Бабушка пыталась делать их в русской печке (я не знаю, чем карельская печка отличается от русской), но получилось не то. То есть остается калитка как рецепт, как набор ингредиентов, но все равно что-то исчезает. И мы можем только верить на слово тем людям, которым удалось попробовать калитки с тем необыкновенным вкусом. Беречь этническую культуру нужно, но отпускать что-то тоже нужно уметь.

Текст и фото: Елизавета КОВАЛЬЧЕНКО