В Защиту Германского Колониализма

Еще в 2017 году Брюс Джилли опубликовал эту статью:

Gilley, B. (2017). The case for colonialism. Third World Quarterly, 38(10), 1.

За последние 100 лет западный колониализм пользовался дурной славой. Настало время подвергнуть сомнению эту ортодоксальность. Западный колониализм, как правило, был как объективно выгодным, так и субъективно легитимным в большинстве мест, где он существовал, если использовать реалистичные измерения этих концепций. Страны, которые приняли свое колониальное наследие, в целом добились большего успеха, чем те, которые отвергли его. Антиколониальная идеология нанесла серьезный ущерб покоренным народам и продолжает препятствовать устойчивому развитию и плодотворной встрече с современностью во многих местах. Сегодня слабые и хрупкие государства могут восстановить колониализм тремя способами: восстановив колониальные методы управления; повторно колонизировав некоторые районы; и создав новые западные колонии с нуля.

Как известно, затем она была отозвана, потому что автору и даже редактору поступало слишком много угроз убийства. Затем, год спустя, она была переиздана NAS, и на Cato есть некоторая критика в ее адрес, и у автора есть ответ. Пока все шло хорошо, но Джилли еще не закончил с этой темой. Поэтому он написал книгу, вот эту книгу: In Defense of German Colonialism.

Можно сказать, довольно взрывное название, но оно удачно выбрано. Конечно, у большинства западных читателей будут разные представления о том, как немцы могли бы действовать в своих колониях, учитывая их поведение во время Второй мировой войны, но на самом деле это очень неверно. Как документирует Джилли в серии кратких описаний каждой немецкой колонии, немцы 1884-1920 годов вели себя очень хорошо и в основном пытались вестернизировать местных жителей довольно мягким способом. Не навязывать свой собственный язык, установить мир между различными племенами, которые постоянно находились в состоянии войны, объявить вне закона изнасилования, каннибализм, рабство, ввести рынки и т.д. Это короткое чтение, около 180 страниц, и я нашел его довольно интересным, потому что автор довольно полемичен. Это не чисто научная книга, это энергичная защита немецкого колониализма, западного колониализма в целом и атака на обычных идеологов на исторических факультетах.

Это не сильно распространено, поскольку Германия поздно стартовала, но речь идет об этих:

Африка: Камерун, Того, "Немецкая Восточная Африка" (Бурунди, Руанда, Танзания), "Немецкая Юго-Западная Африка" (Намибия)

Азия: Самоа, Новая Гвинея, Циндао (Германский "Гонконг"), Киаучоу (также Китай)

Циндао был для меня самым интересным городом. Об этом я никогда не слышал, и потеря его немецким колониализмом была большой потерей. Мы еще вернемся к этому. Давайте начнем с оглавления:

Предисловие: Чернокожие берлинцы и их белые сторонники

Глава 1: Нанесение прусского удара по колониальной истории Германии

Глава 2: Дух Берлина

Глава 3: Кто отстрелил мне большой палец?

Глава 4: Культурно компетентные фрицы

Глава 5: Сплав по Санаге в плетеных корзинах

Глава 6: Как Вы оцениваете классовый конфликт в Ewe?

Глава 7: Подозрительный доктор Кох

Глава 8: Танцы и пиршество продолжались при свете факелов в течение двух ночей

Глава 9: ‘Ганбэй!’ Как китайцы колонизировали Циндао

Глава 10: “Жалкие аннексии” Версаля

Глава 11: Почему потеря колоний обрекла немецкий либерализм на гибель

Глава 12: Нацистский антиколониализм и война в Европе

Глава 13: Коммунистический антиколониализм и раздел Европы

Глава 14: Пробудившийся антиколониализм и опустошение Европы

Как автор, который не является немцем, попал в эту тему?

Я заинтересовался немецким колониализмом во время написания "Последнего империалиста", биографии британского колониального губернатора сэра Алана Бернса, опубликованной в 2021 году. Будучи молодым администратором в Западной Африке, Бернс был отправлен воевать против соседних немецких колоний, когда в 1914 году началась Великая война. Несмотря на значительное численное превосходство, африканские аборигены, сражавшиеся за Германию, были стойкими и лояльными. Поддержка немцев со стороны местных жителей была настолько энергичной, что молодого Бернса забрали с поля боя и отправили в британский Лагос набирать новых солдат. Все это казалось мне загадочным, потому что, прочитав то, что считается научной литературой о немецком колониализме, я поверил, что африканцы (а также арабы, китайцы и самоанцы) ненавидят немцев. Но если это было так, то почему эти народы сплотились вокруг своих немецких правителей во время войны? В Восточной Африке туземцы не складывали оружие до тех пор, пока не пришло известие, что боевые действия в Европе закончились. В Западной Африке они последовали за своими колониальными хозяевами в изгнание на соседнюю испанскую территорию и обратились к мировым лидерам с петицией о восстановлении власти Берлина. Такие упрямые факты непостижимы для современного ума, приученного думать о европейском колониальном правлении как о чем-то отвратительном и нежелательном.

Это действительно очень озадачивает наш современный взгляд. Почему африканцы защищают немецкую колонию от нападающих? Не должны ли они вместо этого объединиться с нападающими в борьбе за независимость? Типичная схема, в которой мы рассматриваем колониализм, заключается в том, что злые западные империи плавали по всему миру со своими превосходящими вооруженными силами, затем насильственно вторгались в различных несчастных мирных дикарей, затем добывали их ресурсы, а затем, наконец, они либо ушли, либо были изгнаны в результате какой-то антиколониальной революции. В этих рамках то, что африканцы берут в руки оружие, чтобы помочь защитить немецкие колонии, кажется необъяснимым. Но это было по-настоящему, выглядит вот так:

Тезис книги таков: Германия объединилась в последней половине 1800-х годов. У других западных империй уже были колонии, и некоторые люди пытались заставить Германию тоже обзавестись ими. Было в моде получать в колониях гуманитарные баллы (обучать дикарей Иисусу и современности) и военные соображения. Но лидеры Германии, Бисмарк и другие, не очень интересовались колониями:

Зимой 1884-85 годов канцлер начинающей страны под названием Германия Отто фон Бисмарк созвал конференцию четырнадцати европейских государств и других крупных держав для обсуждения колониализма в Африке. Повестку дня определили конкурирующие притязания в Западной Африке и Конго, но в конечном итоге конференция установила принципы, которые стали руководящими идеалами европейской колониальной миссии в целом. Этот “Дух Берлина” был особенно актуален для Германии, поскольку ее колониальная эпоха только начиналась. Не было никакого “темного прошлого”, которое нуждалось бы в оправдании, исправлении или забвении. Вместо этого немцы гордились тем, что они установили новый стандарт совершенства в колониальном управлении.

Вполне уместно, что председательствующим был Бисмарк. Только за предыдущее десятилетие, будучи президентом старого германского королевства Пруссия, он “колонизировал” двадцать шесть разрозненных территорий, чтобы сформировать новое государство Германия. Замена архаичных политических систем современным государством была тем, что он хорошо знал. Во время встречи в своей резиденции в Берлине Бисмарк добился замечательного изменения правил колониальной игры. Этот сдвиг определил бы каждый последующий аспект немецкого колониального проекта.

С момента основания Германии в 1871 году Бисмарк не проявлял ничего, кроме презрения к колониализму. И это несмотря на призывы теоретиков модернизации, таких как Макс Вебер, который, как известно, назвал создание Германии “юношеской шалостью” (Jugendstreich), которая имела бы смысл только в том случае, если бы молодая нация чего-то добилась на мировой арене. Немецкие торговцы создавали склады, фабрики и угольные станции под немецким флагом по всей Азии, Африке и Ближнему Востоку. Но когда на него давили, канцлер всегда возражал. Какие бы экзотические колониальные перспективы ему ни предлагали — Мозамбик, Эквадор, Тунис, Кюрасао, Формоза, Марокко, — Бисмарк не проявлял особого интереса. “Никакого колониализма, пока я канцлер”, - такова была его часто повторяемая фраза.

Тем не менее, в конце концов, его убедили заняться некоторыми колониями, и именно так в конечном итоге выглядела карта немецких колоний мира. После их приобретения Германия предприняла попытку установить мир на своих новых землях. Они направили в каждую из них относительно небольшие вооруженные силы, основали колонию, что в основном означало торговлю, образование и поддержание мира / полиции. Поддержание мира было жизненно необходимым, поскольку различные страны обычно находились в состоянии полупостоянной межплеменной войны:

Немецкие миссионеры, торговцы и поселенцы начали прибывать на территорию к северу от Британской Капской колонии в девятнадцатом веке. Они нашли место, которое во всех отношениях было анархичным и жестоким. Различные группы, населявшие регион, занимали перемещающиеся центры без четко очерченных границ.[1] Будущая Намибия была опасным пространством для угона скота, работорговли и войн задолго до прихода немцев. В частности, у гереро и нама, которые мигрировали в этот район всего за поколение до прихода немцев, были напряженные и жестокие столкновения из-за пастбищ и ограждений.[2] Гереро были частью обширной экспансии банту в Южную Африку, которая вытеснила или уничтожила большинство коренных койсанских групп, одной из которых были нама. Более поздний земельный комиссар колонии Пауль Рорбах назвал гереро “хищным местным племенем”[3].

Борясь за выживание, Нама вырезали пятую часть населения гереро за один день 23 августа 1850 года в месте, ныне известном как Холм убийств.[4] Другой рейд Нама в 1890 году, зафиксированный вновь прибывшими немцами, привел к сожжению всей южной территории гереро в результате чего это можно охарактеризовать только как попытку геноцида.[5] Гереро также вытеснили и обратили в рабство коренной народ дамара, который бежал в горы. Немцы назвали их Берг или “гора” Дамара и создали для них защищенную родину в 1906 году. В отчетах миссионеров, составленных до немецкой аннексии, описывались постоянные набеги гереро на деревни Дамара и Саан. “Они щадили только молодых и сильных, чтобы использовать их в качестве рабов”, - объяснялось в одном отчете.[6] Взаимные антипатии и традиции угона скота и работорговли в этом районе существовали еще до контакта с Европой. Честные историки, писали два танзанийских ученых, “должны иметь возможность обсуждать зверства, совершенные между африканскими общинами в доколониальный период”[7].

Первоначально существовала торговля оружием с африканцами, но поскольку это только усугубляло их военные действия, в конечном итоге это было запрещено:

Законодательство, введенное немецкими властями после 1884 года, объявило торговлю оружием вне закона. Но напряженность в отношениях между двумя полукочевыми группами не ослабевала. В 1886 году немецкие солдаты стали свидетелями ужасной битвы между Гереро и Нама после того, как последние попытался захватить колодец с водой, на который претендовал первый, в поселении Осона. (Сегодня, как ни странно, на этом месте находится центр профессиональной подготовки Намибийской водной корпорации.) Как только сражение закончилось, немцы двинулись в поле, чтобы оказать помощь раненым. Новый губернатор Генрих Геринг [отец того самого Геринга], “казалось, не уставал извлекать пушечные ядра и зашивать раны”, - вспоминал один офицер.[11]

В конце концов, немцы приучили местных жителей к капитализму, и это сработало:

Когда немецкие поселенцы начали искать землю для выпаса скота, гереро были слишком счастливы избавиться от своих владений. Гереро стали добровольными партнерами Германии в ее усилиях по модернизации сельского хозяйства и, когда были открыты полезные ископаемые, по строительству железных дорог.[13] Неизменная любовь Гереро к военной форме в немецком стиле была одним из странных результатов этого партнерства, и сотрудничество с немцами укрепило их позиции по отношению к Нама. Уитбуи, видя, что старые добрые времена миновали, сложил оружие и получил жалованье на государственной службе. Он пообещал завербоваться в немецкие войска в любое время, когда в нем возникнет необходимость. Поначалу казалось, что немецкий колониализм уводит регион от насилия и нищеты к миру и процветанию. Враждующие племена были усмирены, и началось строительство современного государства.

Нама тоже стали добровольными партнерами колониального проекта. Среди многих хозяйственных задач, выполняемых государством, было сокращение Людерицланда до его согласованных размеров, потому что коварный основатель использовал архаичное определение “миля”, чтобы расширить свои владения далеко за пределы территории Нама. Витбуи был доволен и даже предоставил двадцать своих солдат колониальным силам, чтобы помочь им задержать банду воров, терроризирующую сельскую местность.[14] Позже такое сотрудничество было проигнорировано учеными, поскольку, как отмечалось в диссертации 1999 года, написанной немецким военным офицером, “образ африканцев и немцев, служащих вместе в полевых ротах, казалось, не вписывался в их клише о колониальной истории Германии”[15]

Иногда вмешивалась природа, что требовало от немцев специальных медицинских усилий:

В 1896-97 годах эпидемия чумы крупного рогатого скота поразила крупный рогатый скот региона Гереро и Нама. Немецкая администрация провела карантинную линию, отделяющую Герероленд от северной части Овамболенда, и построила 550-километровую цепочку станций мониторинга. Без немецких поселенцев, которые обеспечивали бы занятость и продовольствие, значительная часть населения Гереро умерла бы от голода и недоедания. Конечно, Нама и другие группы не стали бы создавать бесплатные столовые. Алмазные компании Южной Африки, принадлежащие белым, оплатили визит Роберта Коха (в то время малоизвестного немецкого ученого), и он быстро открыл эффективную вакцину для крупного рогатого скота, которая принесла ему Нобелевскую премию в 1905 году.[16] Ветеринарам, прикомандированным к немецкому военному гарнизону, удалось вакцинировать большую часть стад нама и поселенцев, потому что они были географически сконцентрированный. Стада гереро, напротив, были многочисленнее и широко рассредоточены. Половина их скота погибла.

После нескольких эпизодов, описанных выше, в конце концов был заключен мир, как на этой знаменитой фотографии лидеров враждующих племен:

Однако миру не суждено было продлиться долго, поскольку гражданские беспорядки усиливались из-за коровьей болезни, убивающей продукты питания:

В конце года, когда немецкое ополчение численностью в две тысячи человек находилось на юге колонии, гереро восстали. Они нападали на ранчо, фермы и миссионерские станции, подрывали телеграфные кабели и железнодорожные линии. Основные зверства, совершенные гереро в январе 1904 года, включали бессмысленное уничтожение не только 120 немецких поселенцев, но и ферм и инфраструктуры. Это были не оборонительные войны, а войны на уничтожение. Если где-либо в истории этой колонии и были очевидны намерения совершить геноцид, то именно здесь. Боевой клич Махереро был прост: “Убейте всех немцев!” Несколько дней спустя он внес изменения в боевой клич: “Не убивайте женщин, детей или миссионеров, никаких буров и англичан”. Реакция Германии была предсказуемо решительной и бескомпромиссной. Немецкие официальные лица могли отреагировать только разгромом восстания, которое стремилось снова ввергнуть регион в хаос и уничтожить одну из местных групп.

Задачей немецких колониальных властей после первоначального восстания было восстановление порядка, реформирование земельной политики и устранение напряженности между различными группами. Но надежды губернатора Лойтвейна на короткую кампанию, за которой последует заключение мира путем переговоров, испарились под палящим солнцем, когда стало ясно, что силы Махереро хотят сражаться не на жизнь, а на смерть. Известно, что Махереро написал Витбуи, призывая его “сражаться насмерть”, даже если это означало бы, что их соответствующие группы будут уничтожены из-за сложных условий и потери доступа к воде и пище, поддерживающим жизнь. После того как в апреле 1904 года немецкие войска вырвались из окружения в Гереро благодаря дерзкому ночному бегству, Лойтвайн телеграфировал в Берлин о помощи: “Обвинение в провале сильно меня задело… [Я] считаю, что ночным маршем мы спасли войска от катастрофы. Я прошу заменить меня высокопоставленным офицером, пользующимся полным доверием генерального штаба, потому что это единственный выход”[23]

В ответ новый германский император Вильгельм II совершил вторую политическую ошибку. Он послал в колонию закаленного в войне чужака, генерала Лотара фон Трота. Ветеран борьбы с повстанцами в германской Восточной Африке, фон Трота совсем недавно был в Китае, помогая китайскому губернатору северной провинции Шаньдун подавить там кровавое боксерское восстание. Он увидел в восстании Гереро угрозу, аналогичную по масштабам и характеру, которую невозможно было решить путем переговоров. Решение отправить его в столь щекотливую ситуацию шло вразрез с рекомендациями кабинета, военного министра и директора департамента колоний.[24]

Трота планировал использовать подкрепление немецких войск для ведения единственного решающего сражения. Для лагерей военнопленных было заготовлено большое количество колючей проволоки. Но решающая битва ускользнула от него. Трота теперь пообещал победить Гереро любой ценой, беспокоясь о том, что расистская риторика Махереро может привести к возникновению “эфиопского движения”, стремящегося уничтожить всех негров в этом районе.[25] Не сумев задержать, разгромить или добиться капитуляции гереро, Трота в самом конце конфликта издал приказ для всех гереро покинуть колонию и перебраться в соседний британский Бечуаналенд (ныне Ботсвана), где местный вождь разрешил им селиться с 1896 года. Все мужчины, не подчиняющиеся, будут расстреляны на месте. Женщины и дети, которые не сдадутся, будут расстреляны или заключены в тюрьму.[26]

Нама сначала присоединилась к немецкому контрпартизанскому движению против гереро. Витбуи выполнил свое обещание сражаться за немцев, несмотря на то, что ему было восемьдесят лет. Его группа, возможно, осталась бы лояльной, если бы странствующий африканский проповедник не убедил его, что поражение при Гереро было знаком от Бога, что он может вернуть себе былую славу. Восстание Нама, которое он возглавил, было недолгим, так как вскоре он истек кровью от огнестрельного ранения. Нама сдались под страхом приказа, аналогичного тому, который был отдан в отношении Гереро.

К тому времени, когда восстания закончились в 1906 году, официально зарегистрированное население гереро в колонии сократилось на 75 процентов - с восьмидесяти тысяч до двадцати тысяч. Официально зарегистрированное население Нама сократилось вдвое - с двадцати тысяч до десяти тысяч. В дополнение к 150 убитым поселенцам немцы подсчитали свои потери в 1400 убитых и еще в 1000 раненых или пропавших без вести.

Итак, поскольку мы живем в 1900-х годах, это был довольно цивилизованный метод достижения мира. В целом, результаты деятельности колонии на Юго-западе Африки были не блестящими, но и не слишком ужасными. В их другой африканской колонии на другом берегу, Танзании, дела шли намного лучше:

Если мы судим о немецком колониализме по месту, где он в основном происходил, то Германская Восточная Африка должна привлечь больше всего нашего внимания. На долю этой колонии с населением в восемь миллионов человек, которая в основном стала Танзанией (другие части сейчас находятся в Руанде, Бурунди, Кении и Мозамбике), пришлось около 57 процентов колониального опыта Германии в пересчете на человеко-годы. Это гораздо более примечательно, чем любая другая часть.

Почему мы так мало слышим о немецкой Восточной Африке? По простой причине: это был оглушительный успех, принесший процветание региону, долгое время раздираемому внутренними конфликтами и работорговлей. Это был редкий эпизод “зарубежного развития”, который действительно сработал, и в результате он пользовался высокой степенью народной легитимности. Находясь на сафари в колонии в 1909 году после ухода с поста президента США Теодор Рузвельт отметил “людей очевидной силы и энергии, увидев которых, стало легко понять, почему Германия в Восточной Африке быстро процветает”[1].

Заслуженно героической фигурой здесь был Карл Питерс. Искатель приключений по преимуществу, он подписал двадцать пять договоров с местными вождями всего за несколько недель в 1884 году, которые поставили территорию размером с Индию под контроль Германии. Питерса окрестили немецким конкистадором из-за развязности, которую он проявлял, отвоевывая территорию для Германской империи. Но большую часть времени его мучила тропическая болезнь, и чернокожие носильщики несли его в гамаке, размахивая пистолетом, чтобы указать направление, в котором он хотел идти. Большинство групп приветствовали немецкое присутствие, поскольку регион долгое время страдал от грабежей и набегов работорговцев. “[Наш шеф] приветствовал их. Все, чего они хотели, - это жить в его стране, так почему же он должен испытывать к ним отвращение?” - сказал старейшина Лугуру исследователю в 1968 году. Немцы, объяснил он, предложили защиту от своего исторического соперника, племени мбунга.[2]

Камерун:

На долю немецкого Камеруна приходилось 30 процентов “человеко-лет” немецкого колониализма, что является второй по величине долей после немецкой Восточной Африки. Научная литература об этой колонии скудна. Предположительно, это потому, что мало что произошло, кроме успешного правления Германии. Главный интерес, который проявляют ученые к этой колонии, — это поиск в архивах случаев жестокости фрицев — новых “колониальных скандалов” - или дневника какого-нибудь несчастного, охваченного лихорадкой колониального чиновника, который они могут разобрать с помощью постмодернистской ругани.

Немецкий Камерун был гористой и пропитанной дождями колонией с населением в три миллиона человек, что в два раза превышало площадь Германии. На юге немецкое правление осуществлялось через прибрежные племена дуала, которые в результате колонизации стали процветающими посредниками. Дуала состояли из трех основных фракций и страдали от междоусобных войн на протяжении всего девятнадцатого века. Кульминацией этого стало в 1876 году, когда двое из них объединились против третьего и казнили его руководителя. Политика среди дуала никогда не двигалась в направлении единства, несмотря на призывы европейских торговцев сформировать единую политическую организацию. В 1881 году два оставшихся вождя написали британцам письмо с просьбой, не будут ли они так любезны аннексировать этот регион. “Мы устали сами управлять этой страной; каждый спор приводит к войне и часто к большим человеческим жертвам”, - отметили они.

И даже другая колония в Западной Африке, Того, преуспела:

Немецкий колониализм в Того — всего лишь 8 процентов немецкого колониального опыта — интригует из-за отчаянных попыток ученых дискредитировать то, что считалось “образцовой колонией” (Musterkolonie). Простого упоминания термина “образцовая колония” достаточно, чтобы вызвать праведный гнев у большинства профессоров и хихиканье у их аспирантов. Факты, однако, подтверждают мнение о том, что немецкое правление здесь привело к чудесным позитивным преобразованиям.

Колония была основана в 1884 году, когда два главных вождя на тридцатидвухмильной полосе прибрежной земли в Западной Африке (у одного из которых были португальские предки) подписали петицию с просьбой о защите Германии от британцев. Немецкий посланник пообещал каждому “защиту для сохранения независимости его западноафриканских территорий”. Берлин представлял себе прибрежную полосу как торговый коридор, где европейские торговцы, защищенные ограниченным правительством, могли бы торговать с местными группами населения к взаимной выгоде. Этот план соответствовал давнему коммерческому духу прибрежных группировок. Поскольку соседняя британская колония ввела жесткие импортные пошлины на товары, соседняя колония свободной торговли процветала бы. “Этот небольшой район Того, по отношению к торговым путям в глубь страны, можно назвать очень многообещающим”, - писал немецкий посланник [1].

Гуманитарные усилия, упомянутые в приведенных выше цитатах, не были чем-то необычным, на самом деле более важное произошло позже:

Во всех своих африканских колониях Германия не имела себе равных по своей способности расширять масштабы жизненно важных медицинских мероприятий против оспы, сонной болезни и других опасных тропических заболеваний. Она также преуспела в обеспечении общего общественного здравоохранения. Циники отвергают эти достижения как способ “оптимизировать эксплуатацию” или найти ничего не подозревающих коричневых и чернокожих людей для неэтичных экспериментов. Истина заключается в том, что немецкое чудо здравоохранения в колониях было искренним и справедливым достижением, которое само по себе делает немецкую колониальную эпоху успешной.

Легко забыть, что до Первой мировой войны немецкий был языком мировой науки. Немецкий научный дух был предприимчивым и основательным. Знаменитые братья Шлагинтвайт из Мюнхена совершили уникальный подвиг - составили карту и описали разнообразные культуры Северной Африки, Тибета, Центральной Азии и Гималаев, одновременно создав сеть местных ученых. Их товарищи, как туземцы, так и европейцы, следовали за ними даже на смерть.[1] Немецкие врачи воспользовались растущими колониальными владениями, чтобы внести значительный вклад в науку Африки и Азии. Мы уже видели два примера: природные парки, созданные Карлом Георгом Шиллингсом в Восточной Африке (позже осужденные как продукт нацистско-бомбардирского взгляда), и работа нобелевского лауреата Роберта Коха по спасению крупного рогатого скота Гереро от чумы крупного рогатого скота (предположительно, просто тактика затягивания времени до прибытия Лотара фон Трота).. Все немецкое колониальное предприятие было пронизано научной целью. В немецком Того гамбургский доктор-исследователь Эрнст Роденвальдт основал направление “медицинская география” в результате своих наблюдений за взаимосвязью между вспышками малярии и уровнем солености в прибрежных лагунах.

Без сомнения, величайшим гуманитарным вкладом Германии в Африку в колониальный период стало открытие лекарства от сонной болезни. С точки зрения спасенных жизней колониальные достижения Германии могли бы основываться только на этом. Сонная болезнь возникла у кочевых скотоводов в Африке, чьи перемещения распространяли болезнь за сотни лет до колониальной эры.[2] Рост интенсивного ведения сельского хозяйства при колониализме ускорил его распространение, что стало неизбежным результатом политики увеличения поставок продовольствия и модернизации сельского хозяйства. Болезнь была свирепой. Британцы подсчитали, что вспышка в 1901-07 годах унесла жизни от двухсот до трехсот тысяч человек в Британской Уганде, и только в 1903 году во всей Восточной Африке погибло два миллиона человек. “Проблема сонной болезни затмевает все остальное в моей работе здесь”, - писал в то время губернатор Уганды. “Болезнь свирепствует бесконтрольно, и каждый месяц умирают сотни людей”[3].

В Азии дела шли намного спокойнее:

Еще в 1880 году Бисмарк, несмотря на свое упорство в отношении заморских колоний, был впечатлен кофе, специями и каучуком, которые голландцы импортировали с Явы. Он намекнул слугам, что “немецкая Ява” была бы очень кстати. В результате появились две колонии, раскинувшиеся на тысячи миль, где коммуникации были слабыми, а немецкое присутствие едва заметным. К 1914 году на обширном тихоокеанском архипелаге, на который претендует Берлин, проживало всего 1500 немцев (и еще 700 европейцев) — редкое явление среди коренного населения численностью около 600 000 человек. Большинство из них были миссионерами, торговцами и фермерами. Всего 180 правительственных чиновников руководили всем шоу, что эквивалентно одному чиновнику на каждые пятьсот квадратных миль суши. Немцы на Тихом океане действовали скорее как музейные кураторы и сотрудники по культурному обмену, чем как колониальные администраторы. “Сопротивление”, с которым они столкнулись, было в основном вызвано тайфунами и одиночеством.

Правление Германии пришло легко и естественно, без какого-либо сложного государственного строительства, необходимого в Африке. Колониальные чиновники в Африке с завистью смотрели на своих коллег в “мирной южной части Тихого океана”. Больше всего политических конфликтов было с европейскими торговцами и владельцами плантаций, которые жаловались в Берлин на “антигерманский” уклон администрации. “Удовлетворенность коренного населения немецким правлением должна вызывать большую озабоченность”, чем прибыль немецких компаний, настаивал исполняющий обязанности губернатора Немецкой Новой Гвинеи в одной записке своим сотрудникам.[2]

Неудивительно, что в Германии существует целая индустрия критиков, усердно занимающихся “разоблачением” правды, стоящей за “мифологией мирного Тихого океана”. Каждая отравленная стрела, выпущенная в немецкого клерка непослушным подростком, одетым в юбку из травы, превращается в вагнеровскую оперу “антиколониального сопротивления”. Каждая выставка самоанских каноэ представлена как доказательство глубокого расизма и культурного насилия, лежащих в основе немецкого колониального проекта. На самом деле мирный мир времен Германии - это не миф. Это правда.

Но, тем не менее, необходимо было провести некоторую модернизацию с точки зрения мирового полицейского/культурного превосходства:

Предоставление современной инфраструктуры сопровождалось предоставлением современных прав. Немецкие официальные лица взяли за правило направлять полицию для искоренения практики каннибализма, человеческих жертвоприношений, охоты за головами и межобщинной кровной мести. Эта политика была аналогична политике британцев на Тихом океане, но была более успешной из-за лучшего сотрудничества с немецкими миссионерами.[13] “Конечно, никто не может возражать против "маленьких войн", которые велись против туземных племен в Новой Гвинее, которые имели приятную привычку нападать на соседнее племя, захватывая множество пленных, и увозить их на откорм для каннибальского пиршества?” - спросил грозный колониалист Генрих Шнее.[14]

Но я сомневаюсь, что современные читатели будут слишком сильно жаловаться на то, что немцы заставляют туземцев перестать есть друг друга.

Но самое интересное из всего этого - немецкая колония, похожая на Гонконг:

Колония в Китае составляла всего одну пятую от недавно расширенной британской колонии в Гонконге, но предназначалась для достижения той же цели: открыть ворота для торговли в Поднебесной. Когда прибыли немцы, в портовом районе Циндао проживало всего 1500 человек, в основном из рыбацких семей, и, возможно, еще 12 000 во всей колониальной зоне, известной как Цзяочжоу.[2] Как и в Гонконге, колонизацией занимались китайцы, которые поспешили обосноваться в новом европейском анклаве до того, как высохла краска на пограничных столбах. К 1914 году в Цзяочжоу проживало 190 000 человек (из них 99 процентов китайцы), в том числе 57 000 в порту Циндао (96 процентов китайцы). Чужеземное правление немцев считалось предпочтительнее чужеземного правления династии Цин, вторжения из Маньчжурии, которое не могло проложить дороги.

Самым недооцененным колониальным достижением Германии и самым трагическим примером опасностей деколонизации был Циндао, портовый город на севере Китая. В рамках своей тихоокеанской экспансии Берлин в 1898 году подписал договор аренды на девяносто девять лет с приходящей в упадок династией Цин о создании колонии на оконечности полуострова, выступающего в Желтое море. Идеальное расположение было выбрано не случайно: в том году немецкий исследователь опубликовал книгу с подробностями о порту, и Бисмарк быстро оценил его потенциал.[1]

Происходили обычные вещи:

Губернатор Германии с 1901 по 1911 год Оскар фон Труппель учредил выборный комитет китайских торговцев для консультирования его по вопросам деловой политики, что было неизвестным новшеством в остальном Китае. Комитет по делам Китая, состоящий из китайских чиновников, рассматривал большинство гражданских споров. Труппель щедро потратился на строительство нового жилого квартала для китайских рабочих-подмастерьев. Заявленный им план состоял в постепенной демократизации управления в Циндао путем включения представителей (Vertrauensmänner) Комитета по делам Китая в состав его исполнительного кабинета. Новые положения, изданные в 1910 году для народного “участия и надзора” за колониальным правительством, показали, что либеральный анклав формируется в самом неожиданном месте. Это были “институциональные изменения посредством колонизации”, как назвала это немецкая ученая Аннет Бинер, ключевое преимущество европейского колониализма во всем мире.[5]

Как и в Тихоокеанском регионе, немецкие чиновники влюбились в людей и культуру. Комиссар по делам коренных народов заявил, что миссия Германии в Циндао была не чем иным, как модернизацией Китая. [6] Высокопоставленный немецкий судья, которого направили в Циндао по заданию полицейской академии в Токио, написал несколько статей по сравнительному правоведению, посвященных сложным культурным и правовым вопросам создания современной правовой системы Китая.[7] Начинающие модернизаторы со всего Китая часто посещали Циндао. Как писал географ Генрих Шмиттеннер: “Оживленная интеллектуальная жизнь и общественное движение, в которых классовые различия подчеркиваются меньше, чем в наших африканских колониях, особенно освежают”[8]. Циндао был чудом хорошего планирования, городской санитарии и процветания. Китайская культура процветала здесь — оперы, традиционные ярмарки, храмовая архитектура и так далее — благодаря стабильности немецкого правления.

Циндао был идеальной “образцовой колонией” с ее хорошим управлением и законопослушными гражданами. Поэтому, как и в случае с немецким Того, немецкие ученые чувствовали себя обязанными приложить героические усилия, чтобы найти хоть какие-то свидетельства плохого управления или “сопротивления”. Потерпев неудачу в этом, как и в случае с их исследованиями по Того, они вернулись в сказочную страну Мишеля Фуко, утверждая, что безопасность, общественное здравоохранение, охрана окружающей среды и экономическое процветание были всего лишь “дискурсом”, предназначенным для “управления”. [9] Германия приводит Циндао в качестве примера “культурного империализма” с его гнетущими представлениями о таких мелочах, как чистая вода и безопасные улицы.

Итак, внедрение эффективного и некоррумпированного правительства, торговли, справедливого правосудия с участием местных жителей в решении вопросов привело к тому, что немцы в ответ прониклись симпатией к местным жителям. Немцы привезли с собой часть своей культуры, которую затем скопировали местные жители, включая пивоварню и даже пекарню:

Но, увы, это продолжалось недолго. Затем началась Первая мировая война, а вместе с ней японское вторжение и захват Циндао. Япония была союзником Великобритании, а Британия находилась в состоянии войны с Германией, так что это имеет смысл, даже если это кажется странным в свете англо-японской вражды во время Второй мировой войны. После окончания Первой мировой войны союзники потребовали, чтобы Германия отказалась от всех своих колоний, что они затем и сделали. Тогда довольно много местных жителей потребовали возвращения немцев. Это были люди, которые жили в догерманские колониальные времена войн и дикости, поэтому они были очень довольны немецким правлением, например, в Того:

Другой мужчина, Тэтеви-Годвин Тете-Аджалого, чей отец приветствовал начало правления Германии, объяснил, что “парадоксальный престиж, придаваемый немцам в Того”, был результатом все более широкого взгляда на историю и лучшего понимания выбора, с которым сталкиваются люди, подобные его отцу. Рассматриваемый в перспективе, особенно с учетом разрушительных последствий деспотической постколониальной “независимости”, объяснил он, опека под немецким колониальным правлением была наиболее справедливым и эффективным способом для Того стать демократической и процветающей нацией.[31] Вот почему его отец был одним из основателей “Альянса немецких тоголандцев” (Bund der Deutschen Togolander), созданного после Первой мировой войны, который направил петиции в Лигу Наций с требованием возвращения к немецкому правлению.

Камерун:

То же самое нельзя было сказать о внутренних районах страны, где племена хауса и яунде доказали свою лояльность Германии. В своей первой попытке захватить новую внутреннюю столицу в Яунде (сегодняшняя столица Яунде) англичане и французы потеряли 900 солдат. Колония была разгромлена только в конце 1915 года. То, что последовало за этим, стало одним из самых странных событий войны в Африке. Более 6000 местных солдат и 12 000 других туземцев вместе со 117 камерунскими вождями и их окружением предпочли покинуть колонию вместе с 95 выжившими немецкими офицерами. Делегация отправилась маршем в нейтральную Испанскую Гвинею (нынешняя Экваториальная Гвинея). Еще 20 000-30 000 африканцев попытались присоединиться к ним, но были немедленно изгнаны испанцами.7 Остывая на острове Фернандо-По, 117 вождей обратились с петицией к королю Испании с просьбой вмешаться, чтобы восстановить немецкое правление в Камеруне. Если бы королевская петиция критиковала колониализм и требовала освобождения от невыносимого гнета белого человека, этому документу уже были бы посвящены книжные полки с антиколониальными оскорблениями. Но в нем говорилось обратное, и именно поэтому оно было проигнорировано: “Мы оставили в Камеруне наши семьи и домохозяйства вместе с любовью к нашему правительству и доверием к нему. Мы надеемся вскоре вернуться вместе с правительством Германии. Эта любовь и верность неизменны. У нас есть только одно желание: присоединиться к правительству Германии, чтобы вернуться в Камерун”[8]. Эпический поход туземцев в Испанскую Гвинею и их непоколебимая преданность Германии в течение следующих трех лет - одна из многих нерассказанных историй немецкого колониализма.

После Первой мировой войны политика в Германии стала невыносимой. Центр не смог удержаться. На самом деле, обе окраины - нацисты и коммунисты - были категорически против колониализма. Коммунисты (Россия), потому что они рассматривали это как экспансию капитализма, который является их естественным врагом. Нацисты ненавидели колониализм, потому что они не одобряли гуманитарную, продемократическую модернизацию. Немецкий центр пытался вести переговоры о возвращении колоний Германии, но все эти попытки провалились. В конце концов нацисты одержали верх в гражданской войне и на протяжении всей остальной истории. На самом деле, Джилли подробно рассказывает об этом в последних главах книги, о том, как потеря Германией своих колоний была одним из факторов, вызвавших эту острую политическую борьбу и, в конечном счете, еще одну войну. Это не совсем безумная идея, поскольку люди тогда уже предсказывали новую войну из-за этого:

Захват немецких колоний в Версале был одной из величайших дипломатических ошибок двадцатого века. Многие мудрые совы с британской стороны признавали колониальные достижения Германии и беспокоились о последствиях изгнания этого благородного народа из сообщества наций. “Беспорядки в Германии никогда не будут преодолены без какого-либо решения этого вопроса”, - предупредил британский колониальный бог лорд Лугард, который входил в мандатную комиссию Лиги Наций. В противном случае, предупреждал он, “лишение ее всех колоний должно привести к новой войне с Германией”[1]. Британский делегат в Версале Уильям Харбатт Доусон заявил, что аннексии были “верной прелюдией будущих вооруженных столкновений” и “неизбежно приведут к новой войне"[2].

Если бы Германия не была лишена своих колоний в Версале, немецкая политика была бы избавлена от главного источника недовольства в последовавшую за этим Веймарскую эпоху. Объединяющий и либеральный колониальный проект продолжал бы объединять левоцентристские и правоцентристские партии. Широкий космополитизм остался бы в центре немецкой политики. Поддержка маргинальных движений, таких как коммунизм и фашизм — двух голов одного и того же тоталитарного монстра — была бы слабее.

Прото национал-социалисты фактически приветствовали потерю колоний:

Не только проколониальные деятели, такие как лорд Лугард, предсказывали отвратительные последствия отмены немецкого колониализма. Антиколониальные фанатики справа и слева ожидали этого с радостным предвкушением. Есть ли лучший способ покончить с болезнью либеральной цивилизации у себя дома, чем прекратить либеральную миссию за рубежом? Бывший капитан военно-морского флота, плодовитый журналист, а позже нацистский законодатель граф Эрнст Ревентлоу еще в 1907 году обосновал, что немецкий колониализм был препятствием для мужественной экспансионистской войны в Европе. Если Британия и ее союзники захватят немецкие колонии, с надеждой писал он в том году, это “вызовет в Германии горькое чувство злобы, которое можно было бы обратить во благо”. Антисемит и нелиберал граф Ревентлоу увидел, как разгневанная энергия крайне левых и крайне правых в Германии будет активизирована, “конечно, не с целью прославления, в манере, к которой мы слишком долго привыкли, всеобщего мира, международной цивилизации и прогресса человечества как высшей цели благословения и как единственные объекты ‘национальных’ амбиций”[5]. Для наших современных ушей, Критические высказывания графа Ревентлоу против “человеческого прогресса” и “цивилизации” во многом напоминают высказывания профессоров-постмодернистов, которые доминируют в академической жизни на Западе. Это параллель, к которой мы вернемся ниже. А пока мы сосредоточим наше внимание на том, как потеря Германией колоний привела к катастрофе фашизма для Европы, катастрофе, которая в конечном счете привела бы к краху всего европейского колониального проекта.

В то время как для Ленина они были полезными идиотами для участия в войне за глобальный коммунизм:

Москва относилась к африканцам, арабам и азиатам как к “стратегически важному элементу коммунистической деятельности”, как писал Ленин в 1921 году.[16] Если бы весь Третий мир поддался на уговоры Москвы и сверг колониальные правительства в пользу однопартийных режимов, управляемых Москвой, тогда Европа была бы беспомощна перед лицом мирового коммунизма. Таким образом, базирующаяся в Берлине Лига намеревалась завербовать тех, кого историк Мэри Грабар позже назовет “черными талисманами для красной революции”.[17] Черный, коричневый, желтый — все были полезны. Лига оказала материальную поддержку вооруженному восстанию против голландского правления в Индонезии, вспыхнувшему в 1927 году. Как объяснялось в официальной истории: “Восстание предоставило коммунистам возможность проникнуть в индонезийскую националистическую организацию и взять ее под свой контроль”[18].

Эта часть книги, конечно, гораздо более спекулятивна, чем другая, но такова природа участия в истории, основанной на противоречащих фактам, что на самом деле и есть суть причинно-следственной связи.

https://www.emilkirkegaard.com/p/the-ea-case-for-german-colonialism