Смерть и трагическое возрождение либертарианства

{Примечание: критика автора явным образом относится к мейнстримной, наиболее распространенной форме либертарианства}

Политическим идеологиям редко удается описать какую-либо вечную правду об этом мире, что бы ни говорили их сторонники. Чаще всего существование каких-либо политических идеологий зависит от событий вокруг них. Они служат точками объединения различных типов личностей, мыслящих схоже друг с другом. Когда старые проблемы меняются новыми, идеология устаревает, ибо её сторонники предпочитают ей более новую, способную ответить на вызовы времени.

Возможно самый лучший и современный пример этого — Либертарианство. В своей популярной политической форме либертарианство получило кратковременный расцвет в поздние годы правления последней администрации Буша, достигнув пика в виде президентских кампаний Рона Пола 2008 и 2012 года, приняв форму критики эстеблишмента за разрушительные войны, а также за наиболее ценные для правящего класса положения экономической политики. Несколько лет спустя, ещё не получив каких-либо реальных шансов на победу, всё движение начало распадаться так же быстро, как оно поднималось: его просто вытолкнули с политической арены, когда Дональд Трамп и радикальные правые монополизировали всё правопопулистское крылo.

Для тех из нас, кто называл себя либертарианцами в годы движения Рона Пола, смерть идеологии была печальной. Но в ретроспективе это была просто детская печаль, ведь мы поняли, что сны, в которые мы так отчаянно верили, были только снами. Настоящая трагедия заключается в том, что спустя годы после своего краха либертарианство возрождается, но не так как это было тогда — не будучи идеалистической атакой на коррумпированный эстеблишмент, а как слуга корпоративной, технократической элиты, которая посредством контроля над социальными сетями и другими жизненно важными институтами интернета угрожает навязать новый тоталитаризм, более коварный, чем любой, с которым боролись старые либертарианцы.

В старые времена, когда либертарианцы действительно боролись с централизованной властью, левые несправедливо называли их корпоративными апологетами. Теперь, когда их анти-эстеблишментский популизм канул в лету, это обвинение стало реальным. Просто корпоративная власть, которую сейчас защищают либертарианцы, - это власть, осуществляемая исключительно в пользу левых. Чтобы понять, как произошло это изменение, необходимо перечитать часть истории либертарианского движения двадцать первого века.

Основной принцип либертарианства всегда был прост. Он базируется на так называемом «Принципе ненападения» или просто «НАП», согласно которому каждый может делать со своим имуществом все, что ему угодно, при условии, что он уважает права других людей поступать так же со своим. Поскольку не всегда было ясно, что означает посягательство на чужое имущество, НАП обычно понимали как запрет на применение силы. Если, например, я поставлю статую Муссолини на своем дворе, это может повлиять на моих соседей, снизив стоимость их имущества. Но так как я не применял силу против их собственности и использовал только статую и газон, которыми я по праву владею, они не должны быть против. С другой стороны, если они будут лоббировать местные власти чтобы ввести ограничения зонирования, которые помешали бы мне установить мои правила в моем дворе, то они будут инициировать силу против моей собственности и нарушать НАП.

Некоторые абстрактные вещи в либертаринской теории — очень странные. Мюррей Ротбард пришел к выводу, что правительство не может заставлять родителей кормить своих детей. Уотер Блок выдвинул оправдания для шантажа и замусоривания {статья была удалена с сайта — прим. пер.}. Сегодня, если вы поищите на веб-сайте ультралибертарианского Института Людвига фон Мизеса термин «Ebenezer Scrooge», вы найдете как минимум целую кучу результатов о том, почему скупость Скруджа из «Рождественской песни» действительно восхитительна.

Несмотря на это, либертарианство дало правильные ответы на самые насущные вопросы 2000-х годов. Оно выступило против войны в Ираке и усиленного надзора государства после 9/11. Оно выступило против экономической помощи для Уолл-Стрит после финансового краха 2008 года, и с помощью австрийской экономической школы объяснило, что же вызвало финансовый пузырь на фондовом рынке. До того, как Дональд Трамп стал политиком, либертарианство предложило интеллектуальную альтернативу американским диссидентам. Такие группы, как Чайная партия обрели идейную платформу для атаки на истеблишмент, чья враждебность по отношению к несогласным ощущалась инстинктивно. Например, в 2010 году Республиканская партия штата Мэн приняла политическую программу, которая призывала к реформам по типу «возврата к австрийской экономике» и прекращения действия Федерального резерва.

Несмотря на небольшое недопонимание рассматриваемых концепций, ведь австрийская экономика была экономической теорией, разработанной европейскими евреями в начале двадцатого века, а не политикой, которой когда-либо руководствовались американское правительство, и они не могли «вернуться» к ней, а скорее могли бы «обратиться» к субъективной теории экономической ценности, их предположения были здравыми: существующая политика служила только элите, и поэтому «историческая» американская нация должна отказаться от нее ради чего-то совершенно другого. Подобные события привели к тому, что в 2014 году газета New York Times лихо спросила, «настал ли, наконец, либертарианский момент?», по-видимому, с участием сына Рона, предполагаемого противника президентской кампании Рэнда Пола.

Как показали переходы бывших либертарианцев и чайной партии к Дональду Трампу и альт-правым, многие либертарианцы времен Рона Пола не верили в либертарианскую теорию так искренно, как им казалось. Тогда они к ней тяготели лишь потому, что она предлагала разумную критику левых и мейнстримных правых, чего, во всяком случае, не хватало во времена, когда Шон Хэннити и Карл Роув были ведущими правыми фигурами. Но когда возникла более серьезная оппозиция, основанная на национализме, ограничениях на иммиграцию и экономическом протекционизме, многие либертарианцы не увидели в этом ничего плохого, меняя свои старые убеждения на противоречащие их вчерашним взглядам.

Я был одним из них. Я был одним из тех многих, кто пришел к радикальному проявлению анархо-капиталистического либертарианства в стиле Мюррея Ротбарда в рамках кампании Рона Пола.

Для меня либертарианская мечта умерла в результате беспорядков 2014 года в Фергюсоне, штат Миссури. Мне довелось увидеть, как чернокожие бунтовщики сжигали весь город прямо по национальному телевидению, основываясь на лжи, которую медиа-элиты (в частных компаниях!) пихают им под клеймом расизма. Когда полиция решила раскатать улицы на танках [sic!] чтобы остановить толпу и навести порядок, типичной либертарианской реакцией было осуждение «милитаризации полиции». Эта милитаризованная полиция, которую Альберт Джей Нок называл «нашим врагом, государством», казалась мне истинным героем Фергюсона. Только благодаря её силе жизнь и имущество нормальных людей могут быть защищены от вспенивающегося низшего класса, который может стать причиной насилия благодаря «свободной прессе». Я понял, что если бы я жил в Фергюсоне, только полиция приняла бы мою сторону.

Несколько других бывших либертарианцев моего возраста имеют схожие истории, но ключевой принцип для всех нас одинаков: теория больше не применяется к реальному миру. Так что мы перешли к другому, но правому мировоззрению.

В то же время остальные присоединились к «либертарианскому движению» по явно левым причинам. Определенные аспекты либертарианства настаивали на легализации наркотиков, открытых границах и праве на все виды сексуальных извращений, что тогда было еще более агрессивным, чем у мейнстримных левых. Но мейнстримные левые заняли все более радикальные позиции в культурных войнах, и с каждым днем они становятся всё более радикальными. В итоге всё дошло до того, что избранные политики демократов начали призывать ликвидировать иммиграционную и таможенную полицию США, пока избиратели демократов выдвигают как основного кандидата в губернаторы транссексуала; у культурных левых практически нет причин придерживаться с либертарианством. Зачем стараться, если всё уже и так на блюдечке? Таким образом, эти люди тоже ушли и присоединились к фрик-шоу, известному как либерализм 2018 года.

Эти дезертиры справа и слева оставили лишь небольшое ядро истинных сторонников: кучки людей, сгруппированной вокруг Института Мизеса, которые действительно верят, что принцип ненападения говорит нам все, что нам нужно знать о политике. Это были люди, которые в равной степени выступали бы против Закона о гражданских правах, законов о борьбе с проституцией и почтовой службы США только потому, что каждый из них опирался на какое-то мнение об ограничении применения силы. Но эти люди были маленькой сектой, и недавние события явно оставили их в тени.

Самая важная битва нашего времени превращается в битву против технологических монополистов. В то же время такие проблемы, как изменение демографии в худшую сторону, небелая иммиграция на Запад и прославление сексуальной девиантности и гедонистского потребления по сравнению с традиционными западными нормами, представляют собой очень существенные угрозы для нашей цивилизации, а ведь угроза со стороны «технологического мира» представляет еще более фундаментальную проблему. Это ставит вопрос о том, сможем ли мы вообще говорить об этих самых других проблемах. Исключая диссидентские веб-сайты из результатов поиска Google, не позволяя правым лицам использовать Facebook или Twitter, запрещая использовать онлайновые платежные системы, частные технологические монополисты имеют такую же силу, как старая добрая советская ВЧК.

На самом деле их сила может быть даже больше. Тайная полиция коммунистических режимов двадцатого века полагалась на явно примитивную и жестокую тактику, по типу ГУЛАГов, камер пыток и расстрельных команд. Хотя такая сила, как ВЧК, могла причинить гораздо больше боли отдельным людям, чем Google, её очевидная жестокость не могла не вызвать недовольства населения. Таким образом можно смело заявить, что к падению берлинской стены, единственными людьми, верящими в коммунизм, остались профессора в США.

Целью ГУЛАГа было не причинение вреда отдельным людям; целью было сделать противостояние более опасным и невыгодным для остальных. Если Google, Twitter, PayPal или любая другая компания могут заставить замолчать инакомыслящих, просто изменив алгоритмы поиска или запретив диссидентам использовать сервис, то они достигнут тех же результатов менее навязчивым способом. И поскольку их методы менее агрессивны, они также менее склонны вызывать разочарование или бунт народа. Как всегда говорят нам либертарианцы, свободный рынок действительно находит решения, которые упускает правительство!

И действительно, это тот момент, когда либертарианство спешит на помощь цензуре истеблишмента. Как раз в то время, когда нам больше всего нужно бороться с технологической цензурой, либертарианцы приходят к выводу, что Google и Twitter на самом деле являются частными компаниями и могут устанавливать любые условия обслуживания, которые они хотят. Так же, как я могу запретить руководителям Твиттера выходить из дома, они могут запретить мне пользоваться своей платформой. И если кто-то из нас применит силу, чтобы помешать другому, это было бы неправильно.

Мюррей Ротбард однажды написал:

Предполагается, что свобода слова означает право каждого говорить все, что ему нравится. Но всегда всплывает вопрос: где? Где человек имеет это право? Конечно же оно у него отсутствует на чужой собственности. Проще говоря он имеет это право только на своём имуществе или на имуществе того, кто согласился в качестве подарка или в качестве аренды разрешить ему это. Таким образом, фактически не существует такого понятия, как «право на свободу слова»; есть только право собственности человека: право делать то, что он хочет, самостоятельно или через добровольные соглашения с другими собственниками имущества.

Вот что пишет редактор Vox:

Первая поправка запрещает правительству нарушать право свободы слова, а не частным компаниям. То есть Twitter, Google, Facebook и любые другие компании, работающие в социальных медиа, могут свободно применять свою политику в отношении контента и решать, что им показывать, а что нет.

и Форбс:

Эскалация вторжения в социальные медиа сигнализирует о вмешательстве правительства. Проблема с таким вмешательством является самой предпосылкой чего-то большего. Нельзя подвергать цензуре частные лица. Профессор Ари Уолдман, свидетель на слушании «Практики фильтрации», был прав, говоря что «у нас нет права Первой поправки к усилению наших слов в Facebook».

и гость на NPR:

[Деплатформинг Алекса Джонса] не является цензурой. Это делают частные компании. Так же, как Дисней уволил Розанну, так и любой другой может делать что хочет в частных компаниях.

Конечно, ротбардианцы также добавили бы, что «любой может сделать что-угодно в частных компаниях», например, чтобы Facebook или Twitter отказывали в обслуживании черным. Это, безусловно, заставит их расстаться с NPR. И все же, неолибералы, защищающие цензуру в социальных сетях, игнорируют, что они отбирают те части идеологии, которые им нравятся, и отбрасывают другие части, которые им не нравятся. Если либертарианцы оправдывают неолибералов, они служат их целям. Они дали оправдание корпоративной цензуре, звучащей разумно для некоторых консерваторов, а также дали либералам правдоподобную завесу, чтобы оправдать то, что они сделают при любом возможном случае. Как ни странно, своеобразный синтез Эзры Кляйна и Мюррея Ротбарда завершен.

Недавно в интернете появился комикс, где либертарианец удивился тому, что оказался в союзе с фашистом против коммунизма и крупного бизнеса. И хотя сам комикс хорош, но он слишком мягок в отношении либертарианцев. Пусть некоторые из них начинают осознавать природу этой битвы и пытаются согласовать либертарианскую теорию с оппозицией технологическим монополистам, но их выводы, как правило, являются слабыми и неубедительными. Всё варьируется от признания проблемы, до отказа найти решение (например, «альтернатива свободе слова в социальных сетях рано или поздно придет, поэтому мы можем пока игнорировать проблему») до своеобразной рационализации того, что государственное технологические регулирование это совсем не регулирование (например, «технологические компании получают много правительственных субсидий, поэтому на самом деле они не нарушают права собственности на регулирование»).

Это просто отчаянные «приёмы» людей, которые знают правильное решение, но чья идеология не позволит им принять его. Либертарианцы действительно технократические апологеты. Если мы возьмем НАП в качестве нашего руководства, то Google и Facebook действительно «сделают что-нибудь для частных компаний».

Если в НАП говорится, что мы не можем их остановить, то к чёрту НАП. Политические системы должны служить интересам реальных людей, а не каким-то идеологическим конструктам философов. И если частные компании становятся угрозой справедливым интересам реальных людей, то ответственные люди обязаны сплотить правительственные силы, чтобы остановить их.

У «постлибертарианских» правых есть тенденция оправдывать свой переход к еще более правым идеологиям тем, что это естественный прогресс. Это разрешает нам спокойно принять ту сладкую ложь, согласно которой мы были правыми изначально и лишь совершенствовались с годами.

Как бы это не было тяжело, мы должны признать, что наши старые убеждения были ошибочны, ведь либертарианство — это интеллектуальный тупик. Хуже того, его сегодняшние теории успешно служат левым. Если мы действительно хотим сражаться за важные для нас вещи, то правым нужно научиться быть непреклонными этатистами, но в этом они должны следовать не коллективизму, презираемому либертарианцами, а просто быть людьми желающими вооружиться государством и бороться с реальной тоталитарной угрозой, идущей из корпоративных офисов Силиконовой долины.

P.S. Переводчик неслучайно привел в предисловии цитату Хоппе из «Демократия — низвергнутый Бог». Этим я бы хотел сказать, что не следует расценивать эту критику либертарианства как либертарианства в принципе. Напротив, наиболее дальновидные либертарианцы критикуют не только государство, но и сросшихся с правительством крупных частников, которые заодно с чиновниками борются против свободы и инакомыслия.

Перевод — XI Неизвестный
Авторский паблик — Great&Sovereign