Ошибки доктрин корпоративизма
Фашизм целиком соглашается с господином Мейнардом Кейнсом, несмотря на его положение видного либерала. В самом деле, превосходная небольшая книга Кейнса «Конец Laissez-Faire» (1926) может, по мере ее возможностей, служить полезным введением в фашистскую экономику. В ней вряд ли есть чему возразить, и есть многое, что можно приветствовать.
Бенито Муссолини
- Корпоративистское видение общества
Как и любые интервенционисты, сторонники корпоративизма вовсе не желают упразднения капитализма. Они считают, что само по себе право частной собственности священно, но может ограничиваться ради «общего блага». В устах корпоративистов такие ограничения означают, что собственник должен заботиться не только о собственном благополучии, руководствоваться не только финансовой выгодой, но и думать о благополучии всей нации и, в не меньшей степени, благополучии государства. На смену анархии производства, господствовавшей во времена laissez-faire, должны прийти порядок и организация. Промышленность должна быть поделена на ряд отраслей, в каждой из которых вместо множества производителей будет создана одна большая корпорация, которая монополизирует всё производство и будет устанавливать правила игры на рынке. Сохранение мелкой собственности если и возможно, то только в качестве придатка таких ассоциаций. При этом все инструкции, нормативы и прочие правила, регулирующие деятельность предприятий той или иной отрасли, идут не со стороны государства, а определяются ассоциациями. Государственное вмешательство применяется в исключительных случаях, когда необходимо урегулировать конфликт между различными субъектами экономического процесса.
2. Анархия производства versus Запланированный хаос
Сторонники корпоративизма неспособны осознать, что они ставят телегу впереди лошади. Их трогательная забота о производстве и участи рабочего класса омрачается тем фактом, что любое производство существует для потребления. Любой труд имеет своей целью то, чтобы в конечном счете были потреблены его результаты. С учётом этого все меры, предлагаемые корпоративистами, выглядят абсурдно. Когда производство становится самоцелью, тем самым теряется смысл самого понятия «экономика», поскольку любая наша хозяйственная деятельность направлена на достижение определённого результата, выражающегося в удовлетворении наших потребностей. Если этот важнейший принцип утрачивает силу, остаётся только непроизводительная растрата ресурсов, ведущая к проеданию капитала и, в конечном итоге, обнищанию всего общества.
Другая проблема — всеобщий конфликт при подобной системе общественного устройства. В экономике не существует изолированных отраслей, которые могли бы самодостаточно функционировать, не взаимодействуя с внешним миром. Любое решение, принимаемое производителями одной отрасли (начиная с размера цен и заканчивая продолжительностью отпусков), оказывает влияние на все другие отрасли и потребителей. В рамках системы laissez-faire производитель несет ответственность перед потребителем, он является его слугой. Если предприниматель не оправдывает возложенных на него надежд и не может достаточно эффективно удовлетворить нужды масс, у него нет иного выхода, кроме как покинуть рынок. Другое дело, когда снабжение тем или иным продуктом монополизировано в руках одной ассоциации. Подобное положение не может не привести к масштабным злоупотреблениям. В результате начнётся «война всех против всех», когда картели, объединяющие производителей каждой отрасли, превратятся в безжалостных тиранов, эксплуатирующих потребителей. Парадокс в том, что все те меры, которые отстаивает каждый картель для своей отрасли, он точно так же ревностно осуждает, если их пытается внедрить другая отрасль. Таким образом, постоянное вмешательство государства неизбежно, и вместо арбитра, призванного лишь изредка разрешать возникающие по досадной случайности споры, оно должно будет полностью взять процесс в свои руки. Это означает разрушение системы корпоративизма. Всеобъемлющий контроль и подчинение ассоциаций указаниям из центра есть не что иное, как социализм. Это чрезвычайно важный момент, которого мы ещё коснёмся ниже.
3. Проблема изменчивости
Равномерно функционирующая экономика представляет из себя лишь идеальную теоретическую конструкцию. Реальный мир характеризуется постоянными изменениями, и мы должны исследовать способность той или иной системы общественного устройства адекватно реагировать на них.
Нет никаких сомнений, что экономическое развитие возможно только как следствие накопления капитала и внедрения новейших технологий в производственный процесс. Но ассоциации, сформированные в соответствии с корпоративистскими доктринами, являются важнейшим препятствием для подобных изменений. Любое нововведение, повышающее эффективность производства и позволяющее предпринимателю конкурировать с другими производителями, очевидным образом противоречит политике жёстких цен и ставок заработной платы. В результате этого страдают не только новаторы, но и широкие массы потребителей. Кроме того, нужно отметить, что система корпоративизма сама по себе подавляет инновации, поскольку монополизация позволяет картелям извлекать гарантированную монопольную ренту, не повышая качество продукции и не снижая её цены. В данном случае бесполезно ссылаться на добросовестность монополистов. Они, как и все остальные люди, стремятся к максимальной выгоде для себя, и нет никаких причин, которые позволили бы утверждать нам, что корпоративизм был бы в состоянии изменить природу человека.
Ещё серьёзнее обстоит проблема с перемещением капитала и труда. Как уже отмечалось, в свободной рыночной экономике производители являются верными слугами потребителей. Они не могут руководствоваться какими-либо другими соображениями, за исключением потребительского спроса. Если в результате изменений факторы производства должны переместиться из одной отрасли в другую, для этого нет никаких препятствий. Но такие препятствия характерны для корпоративизма. Боссы и работники корпораций будут сопротивляться любым изменениям, которые могли бы поколебать сложившееся положение, поскольку они неизбежно должны повлечь за собой и изменения в распределении труда и капитала по различным отраслям экономики, что является прямой угрозой для привилегированного положения картелей. На практике это означает стагнацию и принудительное ограничение уровня жизни всего населения.
4. Исторические аспекты корпоративизма
Исторически мы видим именно те последствия, о которых было сказано выше. В фашистской Италии влияние государства на экономические процессы в течение 1930-х гг. непрерывно увеличивалось. Сначала в 1930 году в соответствии с положениям корпоративистской доктрины были учреждены 22 корпорации, которые объединяли предприятия различных отраслей по всей стране, начиная с производства зерна и заканчивая сталелитейной промышленностью. Уже к 1935 году итальянское государство напрямую контролировало три четверти всех фирм, а в 1938 году под юрисдикцию государства перешло регулирование цен и ставок заработной платы. Итальянское государство даже помыслить не могло о предоставлении сколько-нибудь значимой независимости образованным корпорациям; напротив, они должны были подчиняться приказам из центра. Итальянский фашизм деградировал от типичного в своём роде интервенционизма, свойственного любой западной стране, до полноценного социализма. Безусловно, этот социализм отличается от социализма марксистского, и ниже мы еще будем говорить об их отличиях.
Куда менее известным, но от этого даже более интересным примером является деятельность Национальной администрации восстановления промышленности (NRA) в период воплощения в жизнь Нового курса Рузвельта. NRA заставила объединиться в санкционированные государством картели большую часть промышленных предприятий. В каждой отрасли промышленники имели право сотрудничать не только при установлении цен на их продукцию, но и при расчете заработной платы и определении продолжительности рабочего дня. Ведущие игроки написали «кодексы честной конкуренции», за нарушение которых предусматривались штрафы и тюремные сроки. Кодексы, регулировавшие цены и условия продаж, вскоре так трансформировали значительную часть американской экономики, что она начала напоминать какую-то фашистскую структуру, а NRA финансировалась за счет налогов с тех самых предприятий, которые она контролировала [1]. При этом картели, сформированные в рамках NRA, жестко пресекали любое неповиновение со стороны отдельных предприятий отрасли. Именно бизнесмены, внедряющие инновации и снижающие цены, стали главными врагами «Нового курса». Самым известным его противником был Генри Форд, который, несмотря на давление, отказался подписывать кодекс, регулирующий автомобильную промышленность, и публично называл NRA антиамериканской и неконституционной [2].
Придерживаясь абсурдных представлений о соотношении между производством и потреблением, о которых мы говорили выше, чиновники администрации Рузвельта надеялись на то, что эти меры поспособствуют восстановлению экономики после самого жёсткого в американской истории кризиса. Однако, по оценкам некоторых экономистов, NRA повысила издержки на ведение бизнеса в среднем на 40% — вряд ли это было нужно для восстановления экономики, переживавшей депрессию. Экономический эффект NRA был мощным и проявился немедленно. В течение пяти месяцев до принятия закона были очевидны признаки восстановления: число рабочих мест в промышленности и фонд заработной платы увеличились, соответственно, на 23 и 35%. Потом появилась NRA, сократившая рабочий день, повысившая в произвольном порядке зарплаты и создавшая новые издержки для предпринимательской деятельности. За шесть месяцев после вступления закона в силу промышленное производство сократилось на 25%. «Создание NRA не было мерой, направленной на возрождение экономики, — совсем наоборот, — пишет Бенджамин Андерсон. — За весь период NRA уровень промышленного производства не вернулся до тех отметок, на которых он был в июле 1933 года, до создания NRA» [1]. Экономисты Ричард Веддер и Лоуэлл Гэллауэй делают вывод: если бы не повышение издержек на заработную плату, вызванное «Новым курсом», уровень безработицы в стране по состоянию на 1940 год был бы ниже на 8 процентных пунктов [3]. По мнению некоторых исследователей, если бы на Манхэттен или Чикаго-Луп была сброшена атомная бомба, последствия были бы куда менее серьезными, чем эффект от NRA. Если бы рузвельтовские меры по ограничению конкуренции никогда бы не принимались, уровня 1943 года экономика достигла бы уже в 1936 [4].
Нет никаких сомнений, что государству пришлось бы прибегнуть к жесточайшим мерам по регулированию экономики, если бы в 1935 году закон о создании NRA не был бы признан неконституционным Верховным судом США. Это решение стало спасением для американских предпринимателей и не позволило шагнуть в пропасть социализма крупнейшей экономике мира. Однако, как мы могли видеть выше, все отрицательные черты, присущие системе корпоративизма, ярко проявились в ходе реализации «Нового курса».
Таким же бесславным был и конец корпоративизма в Испании. Первые двадцать лет пребывания Франко у власти прошли совершенно бездарно. Каудильо тешился фантазиями всяких «алхимиков», будто Испания станет то ли экспортером золота, то ли бензина, но никаких чудес, естественно, не случалось. На дорогах страны стали появляться автомобили, работающие на дровах и угле. В начале 1950-х гг. стало ясно, что франкистский экономический курс полностью обанкротился. На фоне экономических проблем (в частности, резкого усиления инфляции) каудильо согласился перетряхнуть правительство. Песету резко девальвировали, а затем сделали свободно конвертируемой валютой. Государственные расходы сократили. Контроль за ценами отменили. Испания с дешёвой рабочей силой, политической и финансовой стабильностью стала соблазнительна для иностранного капитала [5]. Неудивительно, что после того, как экономика получила глоток свежего воздуха, мир услышал об испанском экономическом чуде: среднегодовые темпы роста в этот период превышали 7%.
5. Некоторые замечания о национал-социализме
Спор о том, можно ли считать нацистов «истинными» социалистами, вечен. В то же время обе стороны часто приводят настолько нелепые аргументы в защиту своей точки зрения, что этот вопрос следует рассмотреть особенно тщательно. В контексте нашей статьи это тоже имеет значение, поскольку выше мы уже обсуждали то, как корпоративизм вырождается в социализм, имея в виду именно немецкую модель.
Авторы, утверждающие, что в Германии на самом деле не было социализма, по непонятным причинам презюмируют, что социализм может быть только марксистским. Они игнорируют тот факт, что ещё до появления трудов Маркса существовали различные версии того, как будет функционировать социалистическое общество. Немецкий национал-социализм следует считать всего лишь одной из таких немарксистских версий социализма.
Экономическую теорию интересуют только отношения собственности или масштаб государственного контроля над экономикой. Любые формы централизованного планирования экономики представляют собой разновидности социализма, независимо от философских и эстетических пристрастий различных социалистических течений, как бы они ни назывались: «левые» или «правые». Социализм может быть монархическим или пролетарским. Он может проводить уравнение имущества либо усиливать неравенство. Но суть его всегда одна: полный государственный диктат над экономической жизнью [6].
Мюррей Ротбард
Мизес выделил два основных типа социализма: русский (ленинский) и немецкий (гинденбургский). Первый тип подразумевает, что все предприятия формально национализированы и их руководители являются государственными служащими. В такой системе нет даже намёка на частную собственность, огосударствление экономики достигается своего апогея. Второй тип не отрицает частной собственности, но для нас важно понять, что с учётом произошедших в экономике изменений она становится чистой воды фикцией.
Право частной собственности неразрывно связано с правом собственника определять политику фирмы и решать, как действовать в той или иной ситуации. Но в нацистской Германии все важнейшие вопросы, связанные с управлением собственностью, находились в компетенции государства: оно определяло объём и ассортимент производства, устанавливало цены и ставки заработной платы, ограничивало выбор поставщиков, принимало решение касательно найма и увольнения работников. Потребление было резко ограничено за счёт повышения налогов на средние и высшие слои населения, а все сбережения в банках насильственно конвертированы в инвестиции для производства вооружений. Рынок капитала перестал функционировать. Здесь больше не было никакой предпринимательской прибыли, она была низведена до уровня бухгалтерского дохода, заработной платы менеджера [7]. Формальный собственник в Третьем рейхе имел не больше влияния на принятие решений, чем директор завода в Советском союзе.
При этом мы должны отметить, что экономика Третьего рейха по своим формальным признакам отвечала корпоративизму. Ещё в 1934 году все отрасли хозяйства были разделены на «имперские группы», число которых сначала было 12, а затем сократилось до 6: промышленности, банков, торговли, страхования, энергетики, ремесленного производства [7]. Но если фашисты поначалу надеялись, что государственного вмешательства удастся избежать, то германское руководство изначально поставило картели под строжайший государственный контроль, вследствие чего их роль в управлении экономикой на протяжении всего существования нацистского режима оставалась незначительной. Впрочем, с течением времени итальянское правительство воплотило в жизнь те же меры, низведя образованные корпорации до уровня красивой обёртки для социализма немецкого типа. Различие между экономическими системами фашизма и нацизма существовало де-юре, но не де-факто.
6. «Третий путь» как тупиковая концепция
В действительности все концепции «третьего пути» заранее обречены на провал. Они уничтожают капитализм, не создавая ничего взамен. В конечном итоге сторонники подобных доктрин должны сделать выбор: либо принять социализм со всеми вытекающими, либо отказаться от своих заблуждений и вернуться к полноценной рыночной экономике, позволив ей прийти в равновесие.
Интервенционисты не осознают, что каждая мера государственного вмешательства приводит к еще большим проблемам, для предполагаемого решения которых интервенционистские меры будут только расширяться. Когда законодатель вводит минимальную заработную плату, это приводит к безработице. В свою очередь, это вынуждает политиков прибегнуть к рабочему законодательству и защите занятости. Когда подобные меры приводят к неминуемым убыткам предпринимателей, отовсюду слышатся призывы о субсидировании предприятий. Одновременно с этим происходит усиление налогового бремени и ускорение выпуска необеспеченных денег. Непрекращающаяся инфляция вынуждает власти прибегнуть к контролю цен и заработной платы. Таким образом, последовательное воплощение в жизнь планов интервенционистов должно в конечном итоге привести к социализму. Вместо корректировки мнимых недостатков рынка мы получим полное его уничтожение.
Абсурдно ссылаться на третий путь как некую «золотую середину», которая якобы берёт все лучшее от двух противоборствующих систем общественного устройства. Важно осознать, что капитализм и социализм принципиально несовместимы. «Коктейль» из двух этих систем не может привести к рождению какой-либо иной полноценной экономической системы. Необходимо выбрать что-то одно.
Никакая третья система невозможна. Не может быть несоциалистической системы без предпринимательских прибылей и убытков. Усилия по устранению прибыли из капиталистической системы попросту деструктивны. Они разрушают капитализм, не создавая ничего взамен. Именно это мы имеем в виду, утверждая, что эти усилия вызовут хаос. Люди должны сделать выбор между капитализмом и социализмом [8].
Людвиг фон Мизес
Литература и источники:
[1] Лоуренс Рид, «Великие мифы о Великой депрессии»
[2] Бертон Фолсом, «Новый курс или кривая дорожка?»
[3] Джим Пауэлл, «Как политика Рузвельта продлила Великую депрессию»
[4] Политика ФДР продлила Великую депрессию на 7 лет, подсчитали экономисты
[5] Маргания Отар, «Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара»
[6] Мюррей Ротбард, «Власть и рынок»
[7] Как Германия выходила из Великой депрессии
[8] Людвиг фон Мизес, «Человеческая деятельность»; «Социализм»