Церковь, король и государство – децентрализация и свобода

Введение

Наиболее важным средством совершения агрессивного насилия является концентрация власти. Такая концентрация проявляется сегодня в форме государства, политического образования, которое сумело убить более ста миллионов человек в двадцатом веке и сделать рабами еще несколько десятков миллионов. Суть либертарианства — уменьшить и/или ликвидировать власть государства. Любая другая проблема — по большей части, незначительна.

Одна из причин консолидации агрессивной власти в крупных государственных образованиях сегодня заключается в том, что интеллектуальные усилия по решению этой проблемы слишком сосредоточены на легитимности источника власти, а не на его силе. Так, например, сегодня говорят, что власть королей незаконна, потому что король правит по праву рождения, и поэтому это «несправедливо» по отношению ко всем остальным. Религиозная власть незаконна, потому что, как гласит атеизм, Бога не существует. Одни за другим разные формы правления были отвергнуты в пользу демократического государства, и сегодня власть законна и справедлива только в том случае, если она исходит из желаний большинства.

К сожалению, было серьезной ошибкой полагать, что демократическое общество является справедливым и оправданным. Дело в том, что на протяжении всей истории источник власти фактически был относительно незначительным фактором, определяющим ее воздействие. Скорее, важно то, сдерживается ли эта власть одним или несколькими конкурирующими или балансирующими источниками власти. Устранение этих конкурирующих источников позволило современному, облагающему налогами, раздувающему инфляцию, разжигающему войны демократическому государству расти беспрепятственно.

На самом деле, хотя можно сравнить эффективность разных типов режимов – монархии, диктатуры, демократии и так далее – с либертарианской точки зрения, вероятно, это не будет иметь большого значения. Слабая диктатура, вероятно, будет гораздо более либертарианской, чем централизованная демократия. Но в любом случае, это не особо важно, поскольку все вышеуказанные режимы в той или иной пропорции порождают насилие.

Поэтому практическое решение проблемы власти заключается не столько в оспаривании ее легитимности, сколько в децентрализации и диффузии её в как можно большее число конкурирующих центров. Другими словами, хотя такая диффузия все равно будет означать, что люди сталкиваются с миром, населенным государствами, лучше мириться с ним, если государства в нем будут каким-то образом меньше и слабее (как друг по отношению к другу, так и по отношению к отдельному человеку). Это приведет к тому, что мир будет подвержен гораздо меньшей агрессии против личности не только в войнах и международных конфликтах, но и во внутренней политике каждого государства.

Чтобы продемонстрировать это, в оставшейся части этого эссе будет рассмотрено, как исторически децентрализация власти проявлялась двумя способами – в результате противоборствования государства и церкви и короля и парламента.

Власть и разделенная лояльность

Власть государства, независимо от того, как выбираются её политические лидеры, проистекает из молчаливого согласия тех, кто ей подчиняется. Этот факт обусловлен простым законом чисел. В отличие от взаимовыгодного института добровольной торговли и обмена, осуществление государственной власти является, в конечном счете, паразитическим процессом, который позволяет ее обладателям наживаться за счет других.

Поэтому всегда бывает так, что сильные мира сего составляют меньшинство по сравнению с бессильными, но бессильные могут легко победить сильных мира сего, просто отказавшись поддерживать их. Гитлер не смог бы ввести свои танки в Польшу, если бы никто не согласился выполнять его приказы. Конечно, страх перед силой может быть фактором поддержания режима, но сама сила никогда им не была.

Децентрализация власти между церковью и государством, а также между королем и парламентом имела свои последствия, потому что она служила разделению лояльности обычных людей к государству между различными центрами. Поэтому ни один источник власти не мог претендовать на полную преданность народа, и поэтому удельная власть государства держалась под контролем. И наоборот, объединение этой лояльности к единому источнику власти привело к росту государства.

Государство и церковь

Разделение между церковью и государством отделяло религиозную власть от политической. До протестантской Реформации западное христианское общество достигло этого несколькими способами.

Во-первых, утверждая, что существует только один Бог, религиозная власть выходила за рамки компетенции любого территориального правителя, и способность правителей обожествлять себя, таким образом, была ограничена. Последнее было, например, характерно для Древнего Рима, где нормальным делом являлось апофеозировать умерших императоров, в результате чего различие между этими умершими императорами и богами не всегда было ясным. Это привело к укреплению императорской власти, породив «божественную линию императоров», которая возвысила как саму должность императора, так и ее обладателей. Например, император Калигула объявил о своей божественности еще во время своего правления, что существенно увеличило его власть.

Во-вторых, все люди, включая царей, считались равными перед Богом; Бог судит всех людей беспристрастно по их делам, а не по их статусу или богатству. Все люди одной крови, все равные потомки Адама, сотворенного по образу и подобию Божию. Действительно, хотя сегодня в более приземленных вопросах модно высмеивать библейскую фразу «око за око» как варварскую, на самом деле она придавала устроению справедливости чувство равенства и соразмерности. Ибо это означало, что глаз короля был не более важен, чем чей-либо другой, и что, если его глаз будет выколот, возмездие ограничится тем, что он выколет глаз преступнику, а не убьёт его .

Но что еще более важно, равное подчинение царей суду Божьему означало, что они не были непогрешимы и не могли причинять вред другим людям. Поэтому было легче поддерживать свержение королей, которые стали тиранами. К примеру, утверждение о том, что король Гарольд Годвинсон нарушил священную клятву дало Вильгельму Завоевателю предлог для начала нормандского вторжения в 1066 году. Все это позже было подтверждено святым Фомой Аквинским, который утверждал, что король подчиняется церкви, что он должен править ради «общего блага», а не ради личной выгоды, и что у него нет права нарушать естественный закон.

В-третьих, руководство, власть, служение и практика Церкви осуществлялись в соответствии с доктриной апостольского преемства. Епископы через физическое «возложение рук» другими епископами в момент хиротонии становятся прямыми духовными потомками апостолов и, в конечном счете, самого Христа. Таким образом, религиозная проповедь и практика обходили власть какого-либо конкретного правителя, что помогало оградить религиозную власть от узурпации абсолютистами. Борьба за инвеституру (право назначать епископов и аббатов) в начале Высокого средневековья была важным конфликтом в этом отношении, в котором Церковь стремилась отвоевать право на назначение церковных чиновников у европейских монархов, что привело к упадку власти последних.

Именно по этим причинам какие-либо серьезные попытки широкомасштабной экспансии или консолидации были провальными. Например, империя Каролингов распалась менее чем за столетие и Англия в конце концов одолела викингов. Священная Римская империя никогда не достигала какого-либо политического единства, оставаясь в высшей степени децентрализованной совокупностью королевств, княжеств, герцогств, графств, епископств и вольных городов. На самом деле, вероятно, основная серия конфликтов той эпохи – крестовые походы – велась для ограничения мусульманского господства на Святой Земле и в Южной Европе.

Эта децентрализация была сильно ослаблена или даже уничтожена протестантской Реформацией. Откол от католической церкви Генрихом VIII, обеспеченный актом «О верховенстве» 1534 года, провозгласил короля «Верховным главой Англиканской церкви». Это было закреплено Елизаветой I после краткого правления католической королевы Марии, когда все те, кто стремился занять церковную или государственную должность, должны были принести «клятву [его] превосходству», признав монарха верховным правителем Англиканской церкви. Знаменитый отказ сэра Томаса Мора принять присягу королю привел к его суду и казни за государственную измену. Таким образом, именно тогда религиозная и политическая власть слились в одно целое.

В Германии Реформация дала князьям право игнорировать власть папы Римского. Это положило началу сращивания государственной и религиозной власти. Сам Мартин Лютер поддержал и укрепил эту позицию, заявив что всякая земная власть санкционирована Богом и, следовательно, оспаривать такую власть было бы святотатством. В частности, он описал немецких крестьян, восставших в 1524-26 годах, как «лжесвидетелей, мятежников, убийц, грабителей и богохульников, которых даже языческий правитель имел бы право наказывать». Такая смесь существительных означала, что государственная измена и богохульство теперь было фактически одним и тем же – или, скорее, что измена была актом богохульства. Таким образом, вся религиозная власть была заменена божественным правом королей – «L'état, c'est mois!» — по предполагаемым словам Людовика XIV. Это оказало огромное влияние на Англию, когда консолидация власти монархами династии Тюдоров и Стюартов привела к казни Карла I.

Примечательно, что так называемое «разделение между церковью и государством» является основным пунктом Конституции Соединенных Штатов. В нынешнем «климате» левого крыла, либерального переосмысления старых принципов, это означает, что религия должна оставаться вне политики. Однако мотивирующим фактором для этого принципа было, по сути, обратное: государство должно держаться подальше от религии. Из самого текста Первой поправки ясно, что ограничение распространяется на государство, а не на какую-либо конкретную религию. Знаменитое обоснование этого принципа Томасом Джефферсоном гласит, что:

Веря вместе с вами, что религия — это вопрос, который лежит исключительно между Человеком и его Богом, что человек не должен отчитываться ни перед кем другим за свою веру, что законная власть правительства распространяется только на действия, а не на мнения, я с суверенным почтением созерцаю тот акт всего американского народа, который провозгласил, что его законодательный орган не должен «издавать никаких законов, запрещающих свободное исповедание любой религии», тем самым воздвигая стену разделения между Церковью и государством.

Будучи свидетелями причин монархической тирании в Европе, отцы-основатели стремились к тому, чтобы государство не было источником религиозной власти, чтобы оно не могло использовать свои декреты о святости правителей для укрепления своей власти. Таким образом, «отделение церкви от государства» регулировало форму государства, лишая его религиозной власти.

Рост современного национального государства, конечно, совпал с полным упадком религиозной власти и подъемом атеизма – позиции, которая сейчас модна среди левой интеллектуальной элиты. В этой связи есть еще один «децентрализованный» аспект религиозных убеждений, который также должен представлять интерес для либертарианцев. Это касается не институциональной децентрализации, как, например, между церковью и государством, а, скорее, децентрализации поиска истины между верой, с одной стороны, и разумом, с другой – то, что можно назвать своего рода «интеллектуальной» децентрализацией.

Сегодня принято считать, что вера и разум диаметрально противоположны – что вы можете принять либо одно, либо другое, но не то и другое одновременно. Эта точка зрения усугубляется взглядами как атеистов, так и верующих. Например, христианский богослов Алистер Макграт сказал, что «все важные вещи в жизни лежат за пределами разума...и так оно и есть», в то время как ученый атеист Ричард Докинз утверждал, что «разум освободил нас от суеверий и дал нам столетия прогресса. Мы отказываемся от него на свой страх и риск». В конце он добавил: «Научный взгляд на мир несовместим с религией». Другими словами, человек может либо довериться любящему, всезнающему и всемогущему Богу, чтобы объяснить тайны вселенной, либо следовать прогрессу и разуму, чтобы правильно понять мир и взаимодействовать с ним.

Большая часть этой очевидной дихотомии имеет тенденцию игнорировать тот факт, что вера и разум часто занимают разные области человеческого исследования. Например, помимо того, что верующие обращают свое внимание на мирские заботы, они чаще всего озабочены вопросами морали и добродетельной жизни, а не, скажем, свойствами магния. С другой стороны, наука не имеет никакой ценности, за исключением того, что она предпочитает истину – она не говорит нам, что следует делать с научным знанием, и какие жертвы оправданы, чтобы достичь его.

Но что еще более важно, здесь будет высказано предположение, что именно уникальный симбиоз веры и разума был ответственен за основание и расцвет западной цивилизации и что как вера без разума, так и разум без веры, вероятно, будут (и были) основными движущими силами роста неограниченной государственной власти.

Вера без разума незрела и, в конечном счете, античеловечна. Как учил нас Людвиг фон Мизес, сама суть человечества есть разумное (или целенаправленное) действие – это качество, которое отличает людей от мертвой, бессознательной материи и животных. Мы действуем, чтобы направлять средства к желаемым целям, потому что знаем, что эти средства способны достичь этих целей. Если я отпущу яблоко, оно упадет на землю в первый, второй, третий раз, и каждый раз, когда я буду повторять это действие; если я протяну руку, чтобы схватиться за дверную ручку, моя рука действительно ухватится за нее, и я смогу открыть дверь; если я изучу законы механики и инженерии и приступлю к строительству моста, то, при условии, что я правильно осуществлю всё, чему научился, мост действительно будет построен, и я смогу пройти по нему. Таким образом, в мире существует обнаруживаемая закономерность причины и следствия, независимая от воли божеств или других невидимых существ, закономерность, которую люди используют в своих действиях.

Большинство из этих недостатков устраняются, как только вера достигает своего рода симбиоза с разумом. Разум позволяет человеку исследовать и понимать окружающий мир и использовать дары земли по своему выбору. Разум позволяет нам развивать науку, философию и культуру. Однако важность разума, умеренного верой, проявлялась в том факте, что люди понимали, что их усилия не были ни непогрешимыми, ни неопровержимыми для какого-то «высшего» стандарта — что существовали границы между добром и злом, которые они не могут пересечь. Человек знал, что использование разума должно соответствовать божественному закону.

Этот симбиоз веры и разума можно увидеть в западном христианстве через сочетание веры и дел: в то время как спасение определяется только верой, вера демонстрируется, практикуется и иллюстрируется добрыми делами. Таким образом, хотя человек был запятнан первородным грехом Адама и Евы, он должен был использовать свой разум в течение своей собственной жизни, чтобы жить правильно. Более того, этот симбиоз был закреплен в западной теологической и философской мысли такими влиятельными фигурами, как святой Августин, Ансельм Кентерберийский и святой Фома Аквинский, которые пытались понять, развить и прояснить догматы христианской веры с помощью разума. Таким образом, разум смягчался верой, в то время как вера укреплялась и прояснялась разумом. Поэтому вера служила скорее средством достижения большего просвещения, чем инструментом, требующим беспрекословного повиновения.

Это контрастировало с лютеранством и кальвинизмом, которые рассматривали человека как изначально и фундаментально греховного, проникнутого греховными импульсами и чьи поступки были постоянно запятнаны грехом. В тандеме с представлением о том, что вся земная власть санкционирована Богом, нетрудно понять, почему власть правителей была консолидирована и централизована после Реформации – люди просто потеряли способность проявлять какую-либо независимую волю или суждение по вопросам, касающимся их веры или того, как жить.

Однако гораздо более интересный контраст, характерный для нашего времени, представляет собой необузданный разум в противоположность необузданной вере — разум, который появился вместе с атеизмом и светскими идеологиями. Когда разум лишается веры, это правда, что человек использует свои способности для понимания мира и не обязательно поддается общепринятой мудрости или принимает любые заявления за чистую монету. Разница теперь, однако, в том, что человеческий разум возвысился до высшей силы во Вселенной. Идеологии, пришедшие на смену религии и уничтожившие всякое представление о Боге и воле Божьей, были лишены каких-либо ссылок на то, что есть добро и что есть зло, кроме содержания собственного ума идеолога. Следовательно, величие всего творения просто становилось средством для идеолога реализовать свое видение.

Иными словами, рациональный идеолог возвышает себя до роли Бога. Холокост, красный террор и другие события двадцатого века показали, что это возвышение всегда приводит к геноциду и смерти миллионов невинных людей.

Тем не менее, в свете того, что только что было отмечено, представляется уместным завершить этот раздел некоторыми замечаниями о том, как лучше всего реагировать на атеистов, которые настаивают на том, что вера в Бога и религия совершенно неоправданны и что ход человеческой истории был бы лучше без них. Как уже может быть ясно из этого эссе, вполне вероятно, что западная цивилизация вообще была бы невозможна без христианства.

Основная проблема, с которой сталкиваются те, кто выступает за свободный разум, заключается в том, что эпоха расцвета этого самого разума закончилась тем, что, несомненно, является самой ужасной эпохой, с которой когда-либо сталкивалось человечество.

Таким образом, загадка для атеистов, которые считают, что религия является тормозом для прогресса человечества заключается в том, что, если религиозные (в частности, христианские) ценности должны быть исключены из всей истории, какие ценности могут заменить их и не привести западную цивилизацию к катастрофе? Более того, каково было бы происхождение этих ценностей и как они возникли бы в тот момент человеческой истории, который не был ни философски, ни научно зрелым?

Это не значит, что светские системы ценностей категорически неспособны создать цивилизацию. Но западная цивилизация, построенная на христианстве, была не только успешной, но и совершенно уникальной по размаху своих достижений. Таким образом, на тех, кто высмеивает христианские основы западной цивилизации, лежит, по крайней мере, тяжелое бремя доказательств того, как альтернативная система ценностей произвела бы нечто подобное.

Король и парламент

Переходя теперь к децентрализации власти между королем и парламентом, речь идет в более широком смысле о разделении власти монарха и власти демоса, то есть народной власти. На протяжении большей части британской истории «народная власть» представлялась землевладельческим классом или аристократией, но сегодня это означает большинство.

Английская политическая история от нормандского завоевания до двадцатого века демонстрирует большую связь между властью короля и властью парламента. Как было указано ранее, ни один человек не может править в одиночку; король полагается на поддержку и согласие, по крайней мере, своих самых могущественных подданных, если хочет, чтобы его правление было поддержано. В частности, при феодализме земельные владения дворянства несли с собой огромную экономическую мощь, которая обеспечивала источник финансирования и военных ресурсов для короля. Великая хартия вольностей, пожалуй, самый известный документ, который пытался урегулировать эти отношения. Сам парламент был образован из «Великих соборов», которые состояли из знати и высшего духовенства.

На протяжении большей части средневековья короли часто были так заняты борьбой друг с другом, что у них оставалось мало времени, чтобы воевать со своими подданными. Плантагенеты потратили все свои последние 150 лет, сражаясь сначала с французами, а затем друг с другом, вплоть до победы Генриха Тюдора над Ричардом III. Это событие ознаменовало длительный подъем монархического деспотизма Тюдоров и Стюартов, кульминацией которого, конечно же, стала казнь Карла I, утверждавшего почти неразбавленную форму «божественного права королей». К сожалению, авторитарный «протекторат» Кромвеллев оказался не лучше, просуществовав всего одиннадцать лет до прихода к власти Карла II в 1660 году. Славная революция 1688 года установила структуру конституционной монархии, которая, по крайней мере в формальном смысле, существует до сих пор.

Важным сегментом этой конституционной монархии является понятие «короля [или королевы] в парламенте» — что акт парламента, формирующий закон страны, является продуктом слияния полномочий монарха и парламента. Хотя система «король и парламент» обычно противопоставляется конституционной модели «разделения властей» (которая стремится делегировать определенные функции различным органам), на самом деле она достигла именно этого — того, что король действует с согласия парламента.

Первоначально после 1688 года монархи играли активную роль в политическом процессе. Они часто накладывали вето на парламентские акты, как это сделала королева Анна, когда наложила вето на законопроект о шотландской милиции; нанимали и увольняли своих министров, как когда Георг III назначил Уильяма Питта Старшего, который использовал его для достижения своих собственных политических целей; они успешно влияли на государственную политику, о чем свидетельствует постоянная оппозиция Георга III католической эмансипации; и, конечно, они были активны во внешней политике, как, опять же, Георг III.

Вполне вероятно, что децентрализация политической власти между монархом и парламентом в соответствии с этим конституционным устройством служила ограничению размеров и масштабов британского государства в целом, играя важную роль в последующем процветании Великобритании, которое сохранялось вплоть до Первой мировой войны. Хотя трудно определить точную причину и следствие, это, конечно, не совпадение, что этот баланс сил коррелировал с уничтожением меркантилизма и укреплением прав собственности, которая позволила Промышленной революции продвинуть Великобританию к высотам самой могущественной нации в мире. Это контрастирует с такими странами, как Франция, которые сохраняли монархический абсолютизм на протяжении всего XVIII века и впоследствии не смогли определиться, какой режим им наиболее подходит после Французской революции. Следовательно, индустриализация во Франции шла вяло, значительно отставая от Великобритании, Германии и США.

Однако в течение следующих двухсот лет политическая власть монарха постепенно уменьшилась до той степени, которую англичане имеют сегодня, когда королева Великобритании исполняет только церемониальную роль. Парламент – и особенно исполнительная власть, которая, хотя формально и правит от имени королевы, теперь формируется из избранного законодательного органа, – в свою очередь, становится все более могущественным. Вдохновленные республиканцами события за рубежом, такие как Американская и Французская революции, несомненно, были главными факторами, приведшими к этой перемене, но масло в огонь подлили, вероятно, и другие события, такие как «безумие» Георга III. В своей основополагающей работе «Английская конституция» Уолтер Бейджхот к 1865 году понизил политическую роль монарха до «права поощрять и права предупреждать».

Таким образом, англичане получили сильно централизованную и консолидированную политическую власть в избранном правительстве, которая черпает всю свою силу из победы на выборах – ситуация усугубляется тем фактом, что очень мало власти передается местным органам, таким как советы графства. Этот фактический контроль исполнительной власти над всем законодательным процессом привел к огромному росту британского государства за последние два поколения и, более того, был определен как одна из главных причин дорогостоящих ошибок правительства в 1980-х и 1990-х годах.

Степень едва заметной роли монарха в политическом процессе сегодня можно проследить, сравнив политическую деятельность трех последних монархов с деятельностью их более ранних предшественников, о которой было сказано выше.

В 1936 году – «году трех королей» – королем был Эдуард VIII. Официальное повествование об этом человеке, как в исторических, так и в художественных изображениях, относительно единообразно – он был ищущим удовольствий дилетантом с предательскими нацистскими симпатиями, который уклонился от своих королевских обязанностей, прежде чем вынужден был отречься от своей роли монарха ради любви к разведенной американке Уоллис Симпсон, которая была совершенно «неприемлемым» кандидатом в супруги короля.

Хотя многое или даже все это может быть правдой, полнота этого объяснения должна казаться в лучшем случае подозрительной любому, кто разбирается в махинациях государства. Английские короли часто брали в жены простолюдинок и иностранцев. Например, из шести жен Генриха VIII четыре были простолюдинками, а Екатерина Арагонская и Анна Клевская — выходцами с континента. Более того, циники сказали бы, что вся королевская семья состояла из немцев, со времен Ганноверской династии. На самом деле, собственная мать Эдуарда, хотя и родилась и выросла в Британии, была дочерью герцога Текского в королевстве Вюртемберг. Кроме того, морганатические браки – те, которые позволили бы Эдуарду жениться на миссис Симпсон без разрешения королевы, – уже давно имели прецеденты в европейских королевских семьях.

Гораздо более вероятно, что Эдуард был намеренно изгнан британским государством из-за своей склонности открыто вмешиваться в политические дела и выражать официально неприемлемые взгляды. Это, в сочетании с его огромной популярностью, делало Эдуарда опасным для демократического крыла британского государства, которое в течение предыдущих двух столетий консолидировало всю политическую власть в своих руках.

Один примечательный инцидент произошел во время посещения промышленных районов Южного Уэльса. 1936 год был, конечно, разгаром Великой депрессии, и этот район был омрачен упадком горнодобывающей промышленности, что привело к росту уровня безработицы до 75%. По-видимому, теплый и обаятельный человек с искренней заботой о своем народе, которая контрастировала с отдаленностью и замкнутостью его покойного отца, Эдуард был явно тронут бедственным положением людей, которых он встретил. После завершения визита он решил сделать смелое заявление о том, что «что-то нужно менять».

Независимо от того, могло ли или даже должно было быть изменено «что-то», истеблишмент обвинил Эдуарда в «узурпации» власти. В редакционной статье «Times» говорилось, что:

Министры короля являются советниками Его Величества, и противопоставление его личной и представительной заботы о благополучии части народа административным промахам его советников является конституционно опасным процессом и грозит, если будет продолжаться, вовлечением короля в политику.

Многие крупные политические лидеры того времени, такие как премьер-министр Стэнли Болдуин и канцлер казначейства Невилл Чемберлен, были обеспокоены способностью короля освещать политические проблемы через призму своей популярности. Короче говоря, всем было ясно, что король должен держаться подальше от политики. И все же двести лет назад участие в политике государства было именно ролью короля. Более того, независимо от того, был ли он политически небрежен или легкомыслен со своим замечанием о том, что «что-то надо изменить», вполне возможно, что Эдуард просто произвел подбадривающий жест. Интересно, что он должен был сделать иначе – заставить себя неловко улыбнуться, пожимая руки бедных горожан? Разве традиционно роль короля не состояла в том, чтобы заботиться о своих подданных?

Таким образом, вполне вероятно, что фиаско с Уоллис Симпсон – вместе с огромной степенью того, что государство пошло на то, чтобы очернить её характер, – было скорее предлогом, чтобы избавиться от Эдуарда, чем причиной, заменив его более сговорчивым братом, принцем Альбертом.

Еще одна интересная особенность короткого правления Эдуарда, демонстрирующая (гораздо более серьезные) последствия упадка власти монарха по сравнению с властью парламента, касается внешней политики. Эдуард считался проблематичным и в этом отношении. Его поддержка нацизма – воплощенная в фотографии вместе с Адольфом Гитлером после отречения от престола, – вполне может порицаться, но то, что упускается из виду, так это тот факт, что, по его мнению, Германия была важным оплотом против советского коммунизма. Таким образом, представляется вероятным, что, если бы он остался на троне, он бы выходил за мир с Германией, чтобы предотвратить то, что он считал более опасным.

За кончиной Эдуарда последовал акцент на королевском «долге», который его преемники, Георг VI и Елизавета II, якобы дали англичанам в избытке. Однако с политической точки зрения трудно понять, какой эффект должен был иметь этот «долг», поскольку он, по-видимому, состоит не более чем в полном публичном игнорировании политических вопросов.

Децентрализация власти между королем и парламентом в Великобритании имела параллели в странах без монарха, особенно в Соединенных Штатах. Хотя сегодня американцы склонны лирически рассуждать о «величии» своей демократии, они часто забывают, что США не были основаны на ней как таковые. Действительно, отцы-основатели, по-видимому, остро осознавали тот факт, что баланс сил важнее, чем ее источник. Государственные институты не только следуют модели «разделения властей» (президентская исполнительная власть, законодательный конгресс и судебная власть), но первоначально только половина из одной трети этих институтов – Палата представителей – избиралась непосредственно народом (и предоставляла представительство, пропорциональное численности населения в каждом избирательном округе). Однако в Сенате каждый штат, независимо от его размера, был представлен двумя сенаторами, назначенными законодательными собраниями штатов, чтобы мелкие штаты не могли быть использованы в личных интересах более крупными. Президент избирался «коллегией выборщиков» из выборщиков, которые опять же неравномерно распределялись между штатами и назначались законодательными собраниями штатов, а протоколы голосования опять же оставались делом штатов.

Лишь относительно недавно эта структура изменилась в пользу более широкого демократического участия. С 1864 года коллегия выборщиков избирается всенародным голосованием в день президентских выборов, а после принятия Семнадцатой поправки в 1913 году (случайно или нет – в тот же год, когда родилась Федеральная резервная система и был введен федеральный подоходный налог) сенаторы избираются всенародным голосованием. Последующее расширение и централизация власти в федеральном правительстве, безусловно, не случайны.

Заключение

Повторяю, цель этого эссе не касалась легитимности какого-либо конкретного источника власти. Никто не защищает и не исключает веру в Бога, приверженность религии или монархизм как хорошие вещи. Скорее, статья попыталась проиллюстрировать тот факт, что исторически источники силы, ведущие к агрессии, были сведены к минимуму, когда они были сбалансированы одним или несколькими другими источниками – когда сама власть была рассеяна между конкурирующими центрами. Либертарианцы должны проявлять интерес к описанным здесь видам исторической децентрализации и к тому, как нечто подобное может быть реализовано в современном мире.

Duncan Whitmore, «Church, King and State – Decentralisation and Liberty».